«Тихон против улик: как мы раскрыли преступление, хотя никто не просил»

Тихон, решив, что момент подходящий, прошёлся по фойе, внимательно нюхая воздух, потом остановился у вешалки с пальто и тихо мяукнул.

— Что там, Тихон? — тихо спросила Елена Михайловна.

Кот поскрёб лапой край пальто — обычного, тёмно-серого, из тех, что висят тут десятками. Но на плече была маленькая дырочка, а из неё торчала золотистая нитка. Точно такая же, как та, что они нашли на рукаве Марка. Только теперь Елена Михайловна знала: это не улика против Марка. Это след того, кто был в театре.

Она осторожно коснулась нитки, потом подняла глаза на Олега Дмитриевича. Он едва заметно кивнул: «Запомним».

— Кто это пальто носит? — тихо спросила Елена Михайловна, стараясь не поднимать новой волны паники.

Зинаида Павловна нахмурилась, посмотрела на вешалку:

— Да вроде… никто. Оно тут давно висит. Ещё с прошлого сезона. Кто-то из гостей оставил, а потом не забрали. Или… не знаю.

— Надо проверить, — спокойно сказал Олег Дмитриевич. — И все забытые вещи — тоже.

Тут Марк, уже без улыбки, подошёл ближе:

— Если я могу чем-то помочь… ну, не как подозреваемый, а как тот, кто знает тут каждый угол… я готов.

Елена Михайловна посмотрела на него:

— Спасибо. Сейчас любая помощь важна. Даже просто быть рядом и не дать людям совсем потерять голову.

Марк чуть расправил плечи:

— Тогда я пойду с Ингой. Она сейчас одна не должна быть.

Инга хотела что-то резко ответить, но вместо этого просто кивнула и взяла его за руку.

Тихон ещё раз обошёл фойе, потом вернулся к Елене Михайловне и сел у её ноги, всем видом показывая: «Теперь мы знаем, что искать. И мы не одни».

Кабинет Бориса Петровича будто съёжился под тяжестью происходящего: даже связки ключей на стене теперь выглядели не как символ порядка, а как улики, каждая из которых могла что-то рассказать. Олег Дмитриевич сидел напротив завхоза, спокойный, но такой внимательный, что Борис Петрович невольно выпрямлялся всякий раз, когда отводил взгляд. Елена Михайловна стояла у окна — не мешала, но была рядом, чтобы Борис Петрович чувствовал: его не собираются давить, ему просто очень нужно вспомнить. Тихон устроился на краю стола, будто в роли строгого присяжного, и смотрел на завхоза так, будто знал: сейчас прозвучит что-то важное.

Борис Петрович теребил пуговицу на халате, потом вздохнул, будто сбрасывая с плеч тяжёлый мешок, и глухо сказал:

— Я не хотел говорить. Думал, вдруг показалось. Или я сам себе надумал. А теперь… после Гриши… нельзя молчать.

Олег Дмитриевич чуть наклонил голову:

— Расскажите всё, как было. Даже если кажется мелочью.

Борис Петрович сглотнул:

— Это было… в тот вечер. Я задержался. Надо было ящики пересчитать — директор велел. Я сидел тут, считал, а потом решил в подвал спуститься, проверить, не оставили ли там реквизит после репетиции. И вот… когда я к лестнице подошёл, из подвала как раз кто-то выходил.

Елена Михайловна чуть подалась вперёд, но не перебила.

— Человек в тёмной куртке, — продолжал Борис Петрович, глядя куда-то мимо них, будто снова видел ту сцену. — Капюшон надвинут, лица не разобрать. Но я его по походке чуть не узнал… а потом подумал: нет, не может быть. И он шёл быстро, но не бегом — будто старался не привлекать внимания. А в руке у него была сумка. Театральная, большая. Такие для костюмов берут.

Тихон тихо мяукнул, будто подтвердил: «Та самая, что на фото у Эдуарда».

— Сумка была тяжёлая, — добавил Борис Петрович. — Он её чуть приподнимал, будто неудобно было нести. И ещё… он остановился у поворота, будто прислушивался. Потом быстро пошёл дальше, к служебному выходу.

Олег Дмитриевич спокойно уточнил:

— Вы не заметили, во сколько это было?

— Часов в семь, может, чуть позже. Я тогда ещё на часы посмотрел: думал, успею до закрытия всё проверить.

Елена Михайловна тихо произнесла:

— А Гриша… он мог быть в подвале в это время?

Борис Петрович кивнул, и голос его дрогнул:

— Мог. Он мне сам говорил: «Борис Петрович, я в подвал, хочу старые афиши посмотреть — для реферата». Я ещё ворчал: «Нечего по тёмным углам шастать». А он смеялся: «Я не шастаю, я исследую!»

Тихон подошёл, боднул его руку лапой — не сильно, но настойчиво, будто говорил: «Ты не виноват. Ты не мог знать».

Борис Петрович на секунду прикрыл глаза, потом снова посмотрел на Олега Дмитриевича:

— Я тогда не придал значения. Подумал: ну, кто-то из своих сумку несёт. Мало ли что. А теперь понимаю: он что-то вынес. И Гриша… наверное, увидел.