Миллион до рассвета

…

Она проснулась от прикосновений. Сначала — лёгкое, почти невесомое скольжение по плечу, будто ветерок коснулся кожи. Потом — тёплая ладонь, медленно поглаживающая её руку от запястья до локтя, оставляя за собой дорожку мурашек. Эмма не открывала глаз, но улыбнулась, чувствуя, как сон тает, уступая место сладкому, тягучему теплу.

Его губы коснулись её лба — мягко, почти благоговейно, как будто он целовал не женщину, а самое дорогое сокровище. Потом — веки, заставляя её ресницы дрогнуть. Потом — кончик носа, и она тихо рассмеялась, приоткрывая глаза.

— Доброе утро, соня, — прошептал он, и его голос был хриплым со сна, тёплым, как расплавленный мёд. — Ты такая красивая, когда спишь. Я мог бы смотреть на тебя вечность.

Она приоткрыла глаза, и первое, что она увидела, — его лицо. Совсем близко, в полуметре, обрамлённое мягким утренним светом, который сочился сквозь занавески. Его глаза янтарно горели, тёплые и глубокие, как само море, а на губах играла лёгкая, сонная улыбка.

— Джейк… — выдохнула она, и внутри разлилось такое чувство, что она забыла, как дышать. Нежность, благодарность, благоговение — всё смешалось в один тёплый комок под рёбрами.

— Как спалось? — спросил он, проводя пальцем по линии её скулы, легко, как художник, наносящий штрих.

Она прикрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением.

— Как в раю, — ответила она, и это было правдой. Она не спала так крепко и безмятежно уже много лет, с тех пор, как родители ушли из жизни, а жизнь превратилась в бесконечную борьбу.

— Мне тоже, — он наклонился, поцеловал её в плечо, и она почувствовала, как его дыхание щекочет кожу. — Но знаешь, что может сделать это утро ещё лучше?

Она открыла глаза, вглядываясь в его лицо. В его взгляде плясали озорные искры.

— Что?

Он улыбнулся той улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Принять вместе душ. Я тебя научу одному секрету. Вода на Бали — волшебная. Она смывает все тревоги.

Она засмеялась, легко, как девчонка, и он подхватил её на руки, не дав возразить. Тёплая кожа касалась тёплой кожи, и когда он нёс её в ванную, она чувствовала, как его сердце бьётся рядом с её, в одном ритме, как у двух половинок одного целого.

Душ был открытым, под открытым небом — струи воды падали с бамбуковой трубы, смешиваясь с солнечными лучами, пробивающимися сквозь листву. Пар клубился над каменным полом, окутывая их влажным облаком.

Эмма стояла под струями, запрокинув голову, и чувствовала, как капли скользят по её телу, оставляя влажные дорожки. Джейк стоял рядом, и его руки легли ей на талию, притягивая ближе. Вода стекала по его груди, по тёмным волосам, по плечам, и он был прекрасен — как древний бог, вышедший из пены морской.

Он прижался к ней, и она почувствовала его дыхание на своей шее, а затем — его губы, которые целовали её мокрую кожу, спускаясь по ключице к плечу. Она выдохнула, и этот выдох слился с шумом воды.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и в его голосе была улыбка.

— От холода, — соврала она, но он знал, что это неправда.

Он развернул её к себе, и их взгляды встретились под водопадом струй. В его глазах плясали блики света и желание, такое чистое, такое настоящее, что у неё перехватило дыхание. Его руки скользнули по её спине, и она почувствовала, как его пальцы перебирают влажные пряди её волос.

— Я хочу запомнить каждый миг с тобой, — сказал он, и его голос был как шёпот, заглушаемый водой. — Каждое прикосновение.

Их губы встретились под струями, мягко и глубоко, и вода стекала по их лицам, смешиваясь с дыханием. Время остановилось. Остались только он и она, и этот бесконечный поток, который омывал их страсть, делая её чище и горячее.

Потом он взял мыло — с запахом сандала и ветивера, — и начал медленно намыливать её плечи, её руки, её спину, пальцы скользили по коже, оставляя за собой пенную дорожку. Она закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом мгновении, чувствуя, как его руки изучают каждую линию её тела, как прикасаются с благоговением, с такой нежностью, что у неё слезы наворачивались на глаза.

Потом она взяла мыло и ответила ему тем же — провела ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как его мышцы напрягаются под её пальцами, как его дыхание становится глубже. Они двигались в ритме воды, медленно, чувственно, как танец, в котором нет правил. Он приподнял её, прижав к стене, и их тела слились воедино под струями, горячими и чистыми, как их собственное чувство, которое росло с каждой секундой.

Когда они вышли из душа, закутанные в махровые халаты, их волосы ещё капали водой, и в воздухе витал запах мыла и мокрого камня. Она чувствовала лёгкую дрожь в ногах и безмерную, почти болезненную нежность к этому мужчине, которого знала всего лишь сутки.

— Я голодна, — сказала она, улыбаясь, и он засмеялся, целуя её в висок.

— Тогда идём. Я знаю одно место, там лучшие блинчики в мире.

Они оделись легко — она в льняной сарафан цвета морской волны, он в светлую рубашку, расстёгнутую на груди, и шорты. И пошли по тропинке, вымощенной камнем, петляющей между бунгало к небольшому кафе на берегу.

Кафе называлось «Sunrise», и оно стояло на самом краю пляжа, на деревянном настиле, уходящем прямо в океан. Столики были расставлены так, что с каждого открывался вид на бескрайнюю синеву, которая сливалась с горизонтом. Чайки кружили над головой, изредка ныряя за рыбой, а ветер доносил запах жасмина и жареного кофе.

Они сели за столик у самого края, и Эмма заказала тропический салат и свежевыжатый сок. Джейк взял чёрный кофе и блинчики с бананом и карамелью, как и обещал.

— Расскажи мне о себе, — сказал он, когда они стали ждать заказ. Он смотрел на неё поверх чашки, и в его взгляде была та спокойная внимательность, которая заставляла её чувствовать себя ценной. Она опустила глаза, собираясь с мыслями.

— Что именно ты хочешь знать?

— Всё. Откуда ты, где твоя семья, что привело тебя сюда.

Она сделала глубокий вдох. Она уже выбрала эту ложь, когда назвалась Леной. Теперь придётся плести её дальше, как паутину.

— Я родилась в маленьком городке в Орегоне, — начала она, и в её голосе звучала тёплая ностальгия, которую она умело притворяла. — Мои родители были художниками. Они умерли, когда мне было восемнадцать. Автокатастрофа. Осталась только квартира, которую я пытаюсь сохранить.

Это была правда. Только имена и причины были другими. Родители действительно умерли, но не в катастрофе — от болезни. И квартира была заложена не потому, что они были бедными, а потому, что она сама взяла кредит, чтобы оплатить их лечение.

— Мне очень жаль, — сказал он тихо, и его рука накрыла её ладонь. — Ты одна?

— У меня есть тётя и дядя, — ответила она, и это тоже была правда. — Они заменили мне родителей. Я живу у них, но… хочу иметь свой угол. Наверное, поэтому я здесь — чтобы найти вдохновение для нового проекта. Я дизайнер интерьеров, помнишь?

Она улыбнулась, но эта улыбка была горькой. Она лгала человеку, который смотрел на неё с такой теплотой, что у неё сердце разрывалось. Она чувствовала себя предательницей. Но она не могла рассказать правду — о клубе, о Викторе, о том, что она танцует за деньги. Он бы отвернулся от неё. Или, что хуже, захотел бы помочь, и тогда она бы втянула его в эту грязь.

— А ты? — спросила она, чтобы перевести тему. — Ты говорил, что водитель, но я не верю. У тебя взгляд человека, который привык командовать, а не подчиняться.

Он рассмеялся, запрокинув голову, и солнечный свет заиграл в его волосах.

— Проницательная, — сказал он, с уважением глядя на неё. — Я владелец сети авто-детейлинговых студий в Лос-Анджелесе. Бывший морпех. Ушёл в бизнес, чтобы забыть кое-что. Но машины — моя страсть. Я люблю делать их красивыми. А люди… люди сложнее.

— Ты тоже прячешься, — сказала она, и это было не вопросом, а утверждением.

Он помолчал, глядя на неё, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, что-то, что он не хотел показывать.

— Мы все прячемся, Лена. Просто кто-то делает это лучше.

Они замолчали, и в этом молчании была какая-то особая близость — как будто оба знали, что они не те, кем кажутся, но принимали друг друга такими, какие есть, не задавая лишних вопросов.

Завтрак прошёл в лёгких разговорах. Он рассказывал смешные истории о своих клиентах, которые требовали полировать машину до зеркального блеска, а потом заляпывали её грязью с первой же поездки. Она смеялась, и впервые за долгое время её смех был настоящим, не наигранным.

Потом они пошли гулять по пляжу. Солнце поднималось всё выше, окрашивая песок в золотистый, волны лениво накатывали на берег, и ветер играл с её длинными волосами, разбрасывая их по плечам. Джейк взял её за руку, и они шли по кромке воды, оставляя за собой цепочку следов, которые тут же смывало море.

— Я хочу показать тебе одно место, — сказал он, когда они дошли до каменистого мыса, за которым открывалась маленькая бухта. — Там можно увидеть черепах. Они приплывают сюда каждое утро.

Она улыбнулась, и они свернули в сторону. Но когда она оглянулась на пляж, который остался позади, её взгляд зацепился за чёрный джип, стоявший у входа в бар, где они познакомились вчера. Машина была припаркована так, что из неё открывался отличный вид на всю береговую линию. Стекло тонированное, номеров не видно. Эмма замедлила шаг, вглядываясь. Что-то показалось ей знакомым — очертания, цвет, блеск хромированной решётки. Но она не могла вспомнить, где видела эту машину. В голове мелькнула тревога, но она тут же прогнала её. «Это просто туристы, — подумала она. — На Бали полно таких джипов. Ты слишком параноишь».

— Лен? — Джейк обернулся, заметив, что она остановилась. — Всё в порядке?

— Да, — она поспешно догнала его, заставляя себя улыбнуться. — Просто показалось… не важно.

Она взяла его под руку, прижалась к нему, вдыхая запах его кожи — солёный, свежий, как само море. И они пошли дальше, к бухте, где в прозрачной воде плавали огромные черепахи, а на скалах грелись ящерицы.

Но в глубине души у неё остался тот образ — чёрный джип, стоящий у бара, как молчаливый свидетель. И она не могла избавиться от ощущения, что за ними наблюдают.

Она оглянулась ещё раз, но джип уже исчез. Или ей только показалось.

«Ты сошла с ума, — повторила она себе. — Виктор далеко. Он не может быть здесь. Ты в безопасности». И она позволила себе поверить в это — хотя бы на мгновение. Потому что рядом был Джейк, и его рука сжимала её ладонь, а океан шептал что-то успокаивающее, и хотелось верить, что это будет длиться вечно. Даже если она знала, что у неё есть всего пять дней.

…

Дом встретил её тишиной. Сырой, осевший на стенах, как плесень. Эмма щёлкнула выключателем — и жёлтый свет люстры вырвал из полумрака её маленькую квартиру: всё та же стопка тетрадей на столе, всё та же пустая кружка, всё тоже расписание на холодильнике. И всё тот же график на стене — красная линия, которая с каждым днём становилась всё короче.

Она сбросила туфли, прошла босиком в ванную. Включила воду, и пар пополз по кафелю, запотевая зеркало. Она стояла под струями, закрыв глаза, и пыталась вернуть себе то ощущение — Бали, солнце, его руки на своей талии. Но вода была холодной, и память ускользала, как песок сквозь пальцы.

«Не думай о нём, — приказала она себе, растирая кожу жёсткой мочалкой. — Он — сон. А сны не сбываются».

Она выключила воду, обернулась в полотенце и вышла в комнату. На стуле, спинка которого была увешана платьями и блузками, висел чёрный чехол. Она расстегнула молнию и достала бельё — кружевное, как паутина, цвета бордового вина, с тонкими бретельками. Чулки — чёрные, с кружевной резинкой, почти прозрачные. Она надела их медленно, с привычной тщательностью, проводя пальцами по шву, расправляя каждую складочку. Потом — платье: короткое, открытое, блестящее, как чешуя. Оно облегало тело, оставляя открытыми плечи, ключицу, ложбинку на груди.

Она села перед зеркалом и начала преображение. Тональный крем лёг ровным слоем, скрывая круги под глазами и бледность. Контур подчеркнул скулы, тени сделали взгляд глубже, алая помада придала губам чувственную полноту. Затем — парик. Длинные, чёрные, блестящие волосы упали на плечи, скрывая её собственные русые пряди. Она провела пальцами по прядям, поправляя, и взглянула в зеркало.

Оттуда на неё смотрела совсем другая женщина. Высокая, холодная, с хищным блеском в глазах и линией губ, которая обещала и никогда не давала. «Nova» — звезда ночи, которая вспыхивает на сцене, чтобы сгореть до утра. Её лицо ничего не выражало, кроме той спокойной уверенности, которую Эмма научилась носить, как маску.

— Кто ты?» — спросила она у своего отражения, и отражение усмехнулось, обнажая белые зубы.

— Я та, кто закрывает кредиты, — ответила она вслух, и голос прозвучал резко, как пощёчина.

Такси ждало у подъезда. Она скользнула на заднее сиденье, запахнув куртку поверх платья, и назвала адрес. Город мелькал за окнами — неоновые вывески, мокрый асфальт, фигуры прохожих, укутанных в плащи. Она откинулась на спинку и закрыла глаза, слушая, как дождь стучит по крыше.

«The Velvet Rope» сиял на углу 5-й авеню. Золотые буквы, ковровая дорожка, два вышибалах у входа — дорогих, в костюмах, с наушниками в ушах. Это был не просто стрип-клуб. Это был храм, где красота продавалась по цене искусства. Здесь не было грязи — только шёлк, парфюм и деньги, которые падали в руки, как листья.

Эмма прошла через чёрный вход, где её уже ждала Лили — взлохмаченная, с красным носом, но с улыбкой до ушей.

— Ты пришла! — прошептала подруга, обнимая её. — Спасибо, спасибо! Я сегодня еле стою на ногах, но без тебя — труба.

— Да, да, — Эмма мягко отстранилась, поправляя парик. — Что по отчётам?

— Всё готово, я переслала на планшет, — Лили кивнула в сторону гримёрки. — Кстати, сегодня полный зал. Все ждут «Nova».

В гримёрке стоял запах лака, духов и пота, перемешанный с табачным дымом. Девушки сидели перед зеркалами, каждая в своём мире. Эмма скользнула взглядом по лицам — знакомым, почти родным, но тайнам, которые они носили, не было числа.

Вот Моника, высокая блондинка с глазами куклы. Она растила сына, которому требовалась дорогая операция. Она танцевала по ночам, чтобы днём водить его к врачам. Она никогда не жаловалась — только улыбалась той стеклянной улыбкой, которая ничего не стоила.

Вот Рита, с татуировкой дракона на спине, — бывшая олимпийская гимнастка, сломанная травмой и собственным тренером. Она выбрала этот путь, потому что не умела делать ничего другого, кроме как изгибать тело. Но в её глазах таилась такая злоба на мир, что её боялись даже клиенты.

Вот Джанель, крошечная, почти невесомая, с фиолетовыми волосами. Её выгнали из дома в шестнадцать, и клуб стал её домом. Она не знала, что такое завтрак с семьёй, зато знала, как выбить чаевые за пять минут.

А вот Стелла, самая старшая, ей уже под сорок. Она танцевала двадцать лет, и её тело помнило больше мужчин, чем она могла сосчитать. Она больше не прятала морщин — она носила их как трофеи. «Милые, — говорила она, — не верьте тем, кто скажет, что это легко. Это та же война, только без оружия».

Эмма смотрела на них, и в груди разрасталась странная смесь уважения и боли. Каждая из них носила свою историю, свой груз. Кто-то, как она, делал это ради цели, ради мечты — чтобы однажды вырваться из этого круга. Другие — оставались здесь, потому что этот блестящий ад был единственным, что они знали. И это было страшно. Страшно, что где-то в других клубах города девушкам не давали выбора — их подкладывали под клиентов, как вещи, ломали, накачивали наркотиками, заставляли делать то, что превращало тело в мясо.

Здесь, в «The Velvet Rope», такого не было. Это был элитный клуб, где гостей отбирали как в ресторан с мишленовскими звёздами. Здесь можно было просто танцевать и улыбаться — и это было огромным счастьем. Но даже это счастье было горьким на вкус.

— Nova, ты готова? — менеджер, сухой и деловой, заглянул в гримёрку.

— Всегда, — ответила она, поправляя кружево на груди.

Музыка зазвучала — тягучая, бархатная, с нотками саксофона. Она вышла на сцену, и прожектор выхватил её из темноты, сделав центром вселенной. Она начала двигаться, медленно, как змея, перетекать в ритме, забывая, кто она на самом деле. Тело жило своей жизнью — изгиб, шаг, взмах рукой, бросок головы, — и каждый жест был словом в языке, который понимали все.

Она танцевала не для мужчин, смотрящих снизу вверх с жадными глазами. Она танцевала для себя — для той Эммы, которая однажды проснётся утром и увидит, что график закончен, что кредит закрыт, что квартира — её. Она танцевала для тех дней, когда она сможет ходить на работу в школу с улыбкой, не думая о ночи.

Время потеряло счёт. Два танца, три, четыре. Она уже не чувствовала ног, только адреналин, который гнал кровь по венам. Когда музыка стихла, и свет залил сцену, она улыбнулась — той улыбкой, что ничего не стоит, — и сделала шаг назад, скрываясь в кулисах.

Потом она спустилась в зал, чтобы принять заказ у бара. Она никогда не сидела с клиентами за столиками — это было правилом, которое она установила для себя. Лили наливала ей сок, и она медленно пила, разглядывая публику. Мужчины в костюмах, женщины с тоскливыми глазами, пары, которые пришли разжечь угасший огонь.

И тут она его увидела.

Сначала — только краем глаза: фигура в чёрном пиджаке, сидящая в полумраке у дальней стены. Но что-то в этой фигуре заставило её кровь застыть. Она повернулась медленно, сантиметр за сантиметром, и её взгляд встретился с его взглядом.Виктор Сальваторе. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и держал в руке стакан с виски. В его глазах не было ни удивления, ни радости — только спокойное, терпеливое любопытство. Он ждал её. Он знал, что она здесь, и терпеливо ждал, когда она его заметит.

Эмма почувствовала, как земля уходит из-под ног. Стакан сока выскользнул из пальцев и разбился о стойку, осколки разлетелись по барной поверхности. Кто-то охнул, Лили засуетилась, но она не слышала ничего, кроме шума в ушах.

Он поднялся — плавно, без спешки, — и направился к ней. Его шаги были мягкими, как у хищника, который не сомневается в своей добыче. Он подошёл почти вплотную, и она почувствовала запах его одеколона — терпкий, тяжёлый, как смола.

— Здравствуй, моя звёздочка, — сказал он, и его голос был таким же маслянистым, как в тот раз, когда он впервые заговорил с ней в клубе. — Я знал, что найду тебя здесь.

Эмма сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от страха. Но она заставила себя улыбнуться — той улыбкой, которую оттачивала годами.

— Виктор, — сказала она, и голос её был ровным, как стекло. — Я думала, ты в тюрьме. Он рассмеялся — тихо, почти ласково.

— Милая, тюрьмы для таких, как я, — это только слухи. Мои адвокаты лучше твоих танцев. Ты же знаешь, я не сдаюсь. Я просто… жду. Он сделал шаг ближе, и она почувствовала его дыхание на своей щеке.

— Ты исчезла, — продолжил он, и в его голосе послышались стальные нотки. — Уехала на неделю. На Бали, кажется? Красиво там. Я видел фотографии в твоём телефоне. Тот парень, с которым ты была… как его имя? Джейк?

У Эммы перехватило дыхание. Откуда он знает про Джейка? Она не оставляла следов. Она использовала чужое имя, фальшивый паспорт.

— Не трогай его, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала мольба. Виктор улыбнулся — широко, как акула, почуявшая кровь.

— Я не трогаю чужие игрушки, — сказал он. — Только мои. А ты, моя дорогая, моя. Ты убегала, но я настиг. И теперь мы решим наш вопрос. Ты танцуешь для меня, или я делаю так, что тебе больше негде будет танцевать. И твоему новому дружку тоже. Он сунул руку в карман, достал что-то и положил на стойку. Эмма взглянула — и сердце остановилось. Это была фотография. На ней был Джейк, выходящий из кафе на Бали, и на заднем плане чётко была видна она сама. Снимок был сделан с того самого чёрного джипа.

— Это был ты, — выдохнула она. — Ты следил за мной?!

— Не я, — поправил он. — Мои люди. Они хороши, правда? Я знал, что ты сбежишь. Я просто позволил тебе поверить в свободу. А теперь… возвращайся ко мне, Эмма. Или твой Джейк узнает, кем ты на самом деле работаешь. И что ты сделала с его доверием.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. А она осталась стоять у стойки, глядя на свою руку, которая дрожала, как осиновый лист. Где-то за спиной играла музыка, и девушки танцевали, не зная, что мир Эммы только что рухнул. Она взяла фотографию и сжала её в кулаке так, что ногти впились в бумагу, оставляя следы.

«Я должна его предупредить, — пронеслось в голове. — Или уйти. Навсегда. Забрать эти деньги, исчезнуть, чтобы никто не пострадал».

Но она знала одно точно, что Виктор не отстанет. Он будет преследовать её, пока не получит то, что хочет. Или пока она не сделает то, чего он требует.

Она увидела его впервые три месяца назад. Вечер был таким же, как сегодня, — дождливым, промозглым, когда хочется закутаться в плед и никуда не выходить. Но она вышла, потому что Лили умоляла подменить её на один танец, а Лили не умела просить зря.

Он сидел в первом ряду, почти у самой сцены, в элегантном сером костюме, с бокалом красного вина в руке. Его лицо было приятным — мягкие черты, лёгкая улыбка, глаза, которые смотрели на неё не с похотью, а с каким-то странным, почти отеческим интересом. Он не был похож на других — тех, кто приходил смотреть на обнажённое тело, оценивая каждый изгиб как товар. В нём чувствовалась порода, воспитание, утончённость. Когда она закончила танец и спустилась в зал, он подошёл к ней, держа в руках букет белых роз.

— Вы великолепны, — сказал он, и его голос был мягким, бархатным, без капли фальши. — Меня зовут Виктор. Я редко бываю в таких местах, но ваш танец… он как поэма. Я не мог не подойти.

Она улыбнулась той служебной улыбкой, которую носила как маску.

— Спасибо, — ответила она, принимая цветы. — Приятно слышать.

— Я хотел бы пригласить вас на ужин, — продолжил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти застенчивое. — Просто поговорить. Я знаю хорошее место, недалеко отсюда. Не волнуйтесь, я не из тех, кто просит большего. Мне просто интересна женщина, которая так красиво двигается.

Она чувствовала себя почти польщённой. Он был вежлив, обходителен, не давил, не торопил. Он выглядел как человек, который умеет ждать, умеет ценить, умеет быть внимательным. Она согласилась — первый раз за долгое время позволила себе слабость, поверила, что этот вечер может быть просто вечером, без обязательств и подтекста.

Ужин прошёл очаровательно. Он рассказывал о своих путешествиях, об искусстве, о музыке. Он знал Шекспира, цитировал Бродского, смеялся над её шутками и смотрел на неё так, как будто она была самым интересным человеком в мире. Он не спрашивал о деньгах, не пытался купить её внимание — он просто был рядом, и это было так странно, так непривычно, что она почти расслабилась.

— Знаешь, — сказал он, когда они вышли из ресторана, и дождь уже стих, оставляя за собой влажный асфальт и запах мокрой листвы, — я давно не чувствовал себя таким живым. Спасибо тебе, Эмма. Ты особенная.

И она почти поверила. Почти. Но на третьем свидании он изменился. Неожиданно, резко, как будто переключил внутри себя какой-то рычаг.

Они сидели в его машине — чёрном «Мерседесе» с тонированными стёклами, — и он вдруг стал говорить о том, что она должна уйти из клуба, что он может дать ей больше, что она будет его женщиной, его вещью, его собственностью. В голосе появились стальные нотки, взгляд стал тяжёлым, липким, как масло.

— Ты не понимаешь, — сказал он, и его пальцы сжали её руку чуть сильнее, чем нужно. — Я привык получать то, что хочу. А ты — единственная, кто сказал мне «нет». Это не вариант. Ты будешь моей, Эмма. Или ты не будешь ничьей.

Она вырвала руку, выскочила из машины и побежала, не оглядываясь. Её сердце колотилось, как птица в клетке, и она слышала его голос, доносившийся из приоткрытого окна:

— Я найду тебя. Ты не спрячешься. Никто не прячется от меня.