Свет в конце тоннеля

Выслушав, Жанна посмотрела на нее не с жалостью, а с огненной решимостью.

—

Ты не должна забывать свою жизнь и теряться в боли, — сказала она твердо.

—

Это нужно записать. Ты должна написать об этом книгу.

Так они сблизились. В тот переломный для Жени момент, Жанна стала для нее настоящим островком спасения, ее горячее полыхающее пламя осветило и Женин путь.

Жанна смотрела на Женю недоуменным взглядом.

—

Когда ты успела проснуться? Я хотела пожелать тебе доброго утра, подняла глаза наверх и увидела пустую койку… Сколько ты вообще сегодня спала?

Женя неискренно улыбнулась и села рядом с Жанной.

—

Сказать тебе честно?

Брюнетка недоверчиво посмотрела на Женю, она сразу увидела фальшь в её улыбке.

—

Конечно, честно. По-другому и быть не может.

—

Я практически вообще сегодня не спала.

—

Вообще?! — Жанна выпучила глаза и пристальнее всмотрелась в лицо подруги. — Тогда понятно, откуда у тебя такие синячищи под глазами.

Она задорно рассмеялась, пытаясь разрядить обстановку, но тут же сменила тон на мягкий и участливый.

—

Тебе опять что-то снилось? Ведь так?

От этого вопроса Женя слегка поежилась. Она не хотела нагружать подругу с утра дурными разговорами, но знала: раз Жанна спросила, то не отстанет, пока не получит ответ. Поэтому Женя решила не юлить и ответить прямо.

—

Мне снился день, когда я потеряла отца.

—

Неужели?.. — не спросила, а просто выдохнула Жанна, и её взгляд наполнился бездонной тревогой. Она обеспокоенно посмотрела на подругу. Жанна не стала больше ничего говорить, не стала спрашивать. Просто взяла Женю за руку, крепко, переплетя их пальцы. И замолчала. Женя тоже замолчала.

Они сидели несколько минут в полной тишине, пока за окном мелькали поля и леса. В этом молчании не было неловкости; оно было целебным, как мазь на старой ране. Не нужно было слов — Жанна своим теплом и молчанием говорила яснее любого красноречия: «Я здесь. Я с тобой. Ты не одна». И только когда поезд дернулся, входя в поворот, Жанна плавно разжала пальцы.

—

Что же ты делала вместо сна? — Она резко нарушила молчание этим вопросом, но в её голосе не было ничего, кроме участия.

И Женя не почувствовала дискомфорта. Напротив, она была готова к этому разговору, будто ждала его.

—

Перечитывала главу. «Ярость».

Жанна сглотнула ком в горле. А затем мягко, почти по-матерински спросила.

—

Зачем? Почему ты снова ранишь себя после того кошмара, что испытала ночью, а я уверена, что это был кошмар?

—

Я не знаю.

Глаза Жени потускнели, и она на несколько мгновений отвела взгляд от Жанны в сторону окна. На улице посерело, надвигались тучи. Собирался дождь. Словно погода чувствовала настроение Жени, так ей показалось в то мгновение, а потом она снова взглянула на Жанну.

—

Я не хочу забывать это… Иногда мне начинает казаться, что мой отец был не таким монстром, но затем я перечитываю главу и снова всё вспоминаю. Я вспоминаю всё, понимаешь, Жанн?

Подруга с тёплым участием кивнула и просто сказала.

—

Знаешь, ты молодец, Жень. Ты пережила всё это и нашла спасение в написании книги. Помни, книга — это способ не забыть всё, а залечить свои незажившие раны. Ты же не просто перечитываешь. Ты превращаешь боль в свою силу.

Жанна обняла её за плечи.

—

Спасибо, — прошептала Женя. — Что напоминаешь мне, кто я сейчас, а не кем я была тогда.

—

Всегда, — так же тихо ответила Жанна. — Я всегда буду здесь, чтобы напомнить.

Она решила немного разрядить обстановку и сменить тему.

—

Куда мы направимся в первую очередь, когда приедем?

—

Сначала в бабушкин дом, мы так давно там не были… Мне кажется, сначала там нужно будет навести генеральную уборку.

Она улыбнулась, но теперь уже искренне, по-настоящему.

—

Я тоже так подумала. Там же мы и сможем остановиться, ключи от её дома всё ещё у тебя?

—

Конечно.

Женя снова потускнела, и именно в этот момент по окну забарабанили крупные капли дождя. Поезд подъезжал к конечной остановке. Женя и Жанна стали потихоньку собирать вещи, продолжая беседу. Дошло до обсуждения их дружбы.

—

Ты помнишь, как мы вообще подружились? — спросила Женя.

—

Да, такое никогда не забывается. Тогда я впервые увидела примерную студентку и отличницу полностью разбитой и сломленной. Я помню, как буквально ворвалась в твою квартиру без приглашения. В тот день ты потеряла бабушку, да?

Женя снова погрустнела.

—

Да. Мне позвонили из больницы и сказали, что она умерла. А я даже не подозревала, что она там лежит… Хотела навестить на неделе, привезти ей её любимых орехов в шоколаде… Я ведь ей звонила тогда, она ни словом не обмолвилась, что ей плохо.

—

И снова мы о грустном, даже дождь за окном пошёл. Прямо как будто Тула нас встречает.

—

И не говори.

И они весело рассмеялись, впервые за всё время этого продолжительного и трудного разговора.

Поезд остановился на конечной остановке. Они взяли сумки и направились в своё путешествие по страницам жизни...

Глава 5 Вторая мама

Знакомый запах сырого дерева ударил в ноздри. Крохотный домик, затерянный в глубине запущенного огорода. Они прибыли. Женя замерла на пороге, жадно вдыхая воздух, состоящий из памяти. Она пристально вглядывалась по сторонам, пытаясь совладать с нахлынувшим водоворотом чувств. В этот момент Жанна подошла не слышно и, едва коснувшись, обняла ее за плечи. Ее молчаливый жест был красноречивее любых слов: “Я здесь. Ты не одна”. И Женя с облегчением поняла: да, с подругой возвращаться в прошлое совсем не страшно. Она достала из сумки маленький, покрытый легкой пылью ключ и вставила его в замочную скважину. Дверь со скрипом, будто нехотя, отворилась. Пропыленная терраса, вторая дверь… Тот же ключ, тот же скрип.

Запах сырого дерева внутри смешался с запахом затхлости и пыли. Дом пустовал около восьми лет, и время здесь, казалось, застыло толстым слоем на полу и мебели. Они включили свет — и чуть не задохнулись. Женя, скинув обувь, прошлепала босиком в гостиную и настежь распахнула окна. Ворвавшийся ветерок, пахнувший остывающей после дождя землей, тут же вступил в схватку с затхлым воздухом, наполняя дом свежестью и жизнью.

—

Ну что, а теперь за уборку? — Жанна задорно улыбнулась, с энергией закатывая рукава.

—

Ты как никогда права, моя верная спутница.

—

Ох, какая честь!

Они рассмеялись, и под этот смех началась генеральная уборка.

День пролетел в труде — пылесосить, мыть, вытирать, проветривать. К вечеру дом преобразился. Прохладный воздух наполнил чистые комнаты, а закатное небо, провожающее прошедший день, заглядывало в вымытые окна.

—

Знаешь, Жанн, — тихо начала Женя, — я так благодарна, что ты со мной. Одна я бы, наверное, не смогла даже переступить порог. Купила бы билет обратно в Москву и все.

—

Я всегда буду рядом в такие моменты, ты же знаешь.

—

Знаю. И за это я тебя ценю…Честно, в универе, до нашего знакомства, я тебе ужасно завидовала. Ты была как огонек — яркая, общительная, открытая, окруженная людьми. Я так хотела быть похожей на тебя.

—

А я… я видела тоску и одиночество в твоих глазах. Все время хотела заговорить, но что-то меня останавливало. Внутренний барьер. А эта толпа… — Жанна вздохнула. — В толпе я чувствовала себя одинокой как нигде больше.

—

Мне жаль, что ты не застала мою бабушку, — голос Жени дрогнул. — Она стала мне второй матерью, когда моя… сбежала в “лучший мир”, бросив меня.

—

Мне тоже жаль. Расскажи о ней? Мы всегда обходили эту тему стороной. Я боялась тебя ранить. Но сейчас мы в ее доме… Давай отдадим ей дань памяти.

—

Она была… как ты. Луч света в темном царстве. Всегда улыбалась. Эти ее вечно смеющиеся глаза… — Женя замолчала, уносясь в прошлое. — Лишь однажды я слышала, как она плачет. В день, когда мой отец погиб.

И тут Женю будто осенило. Она порывисто вскочила и побежала к сумкам, торопливо отыскивая ноутбук.

—

Мне нужно срочно это записать! Я хочу написать главу о дне, когда умер отец. Поможешь мне, Жанн? — Она лукаво улыбнулась. — Ты будешь первым читателем.

Глава 6 Нож в спину

Женя открыла ноутбук, и её пальцы привычно замерли над клавишами. Она сделала глубокий вдох, словно перед тем как нырнуть в воду. Чтобы написать о том дне, ей нужно было снова стать той тринадцатилетней девочкой, сидящей на полу в бабушкином доме и сжимающей в руках белый конверт. Она закрыла глаза и погрузилась… А потом стала быстро печатать.

«Нож в спину»

Дом бабушки. И сама она, укутанная в какой-то темно-серый кардиган, на два размера больший, чем ее миниатюрное тельце. — Ну, что, пришли, родимые? — бабушка посмотрела своим обычным улыбающимся взглядом. Эти ее бездонные, всегда смеющиеся сощуренные глаза — достаточно лишь посмотреть на них, и все плохое настроение мигом улетучится. Ну как можно грустить, рядом с такой бабушкой?

Но к маме сегодня это видимо не относилось, она немного приобняла свою мать, и сразу же отстранилась, идя в дом. На непонимающий взгляд, брошенный бабушкой, мама просто махнула рукой. Я поздоровалась с ней, и, придерживая Свету, аккуратно зашла на террасу, предварительно согнувшись, чтобы та, не ударилась головой о деревянную навеску… Снова знакомый и любимый мной запах: запах мокрого дерева, свежего ветерка, запах бабушки, и сладостей, лежащих месяцами в одной и той же тарелочке, до состояния полного затвердевания и выветривания. Когда мы, наконец, зашли в дом, я сразу спустила Свету на пол, а она недолго думая, потопала прямиком к бабушке, начала ей что-то увлеченно рассказывать на своем языке, в котором вместо тридцати трех букв, наверное, было лишь букв десять.

И когда бабушка начала слушать что-то вроде: «Я писла и казала сьто мне ласно, и Зеня сятала», она сдалась, и хитрым бабушкинским методом завлекла внимание ребенка наивкуснейшей конфеткой, под наиинтереснейший мультик. А сама аккуратно ушла на кухню, прояснить все, что случилось у дочери. Я сидела в своей комнате и внимательно слушала все, что они говорили, любое слово — информация о том, что будет дальше. А ожидание того, что нас ожидает, вызывало во мне еще больший страх, чем вся сегодняшняя ситуация. И я, и мама, понимали — возвращаться нельзя, по крайней мере, с нами. И именно об этом мама разговаривала с бабушкой, их разговор был очень эмоциональный, я слышала, как больно было маме, слышала, что бабушке было еще больнее: ее голос дрожал, она все чаще говорила «Машка», а это значило, что она очень переживает. Я снова задумалась, как бы я себя чувствовала на ее месте, как бы чувствовала себя, если бы видела, что мой ребенок страдает, принимает неправильные решения, ошибается и делает себе своими ошибками лишь больнее, а я ничего не могу сделать, лишь дать совет, которого, скорее всего никто даже не послушает. Больно, очень больно. И снова, проведя за своими рассуждениями непонятный промежуток времени, я пропустила самое главное — что будет дальше?

—

Ну и дуреха ты у меня, Машка, страдальная моя

последнее, что я услышала из их разговора, а после лишь всхлипывания мамы, и утешения, что ласково приговаривала бабушка. А потом, теплый семейный ужин — блинчики, которые они приготовили вместе. Лучший ужин, в лучшем месте, как же давно я не была тут…

Темнота пробралась в нашу комнату, это было поздно ночью: лунный свет, тоненькими лучами едва пробирался сквозь оконную раму, освещая помещение. Сама ли судьба распорядилась, чтобы я в этот момент находилась в бодрствовании, или мое сознание истерзанное происходящим сегодня настолько, что предаться сну оно просто было не в силах — загадка.

—

Этого просто не может быть, они ошиблись адресом, это не наш дом, этого не может быть! — голос мамы едва доносился с кухни, но разобрать её слова было возможно. Она говорила взволнованно, дрожащим голосом, повторяя одни и те же слова по нескольку раз, будто сама не верила произнесенному.

— Ты же не поедешь проверять это сейчас, на дворе ночь-полночь, дети спят, — голос бабушки был спокойным, ровным, она говорила тише, чем мама.

Их диалог был очень непонятным: они то еле шептали слова, проглатывая все окончания, то говорили обычным голосом, сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. Они что-то горячо обсуждали, и казалось, вот-вот поссорятся из-за предмета диалога. Я услышала, как мама резко встала из-за стола — так, что его деревянные ножки беспощадно скрипнули по поверхности пола, — а после направилась в сторону террасы и двери на улицу.

— Одумайся, разве ты действительно хочешь увидеть это сейчас, Маша? — сейчас бабушка не смогла скрыть волнение: голос слегка дрожал, а слово «это» она сильно выделила интонацией.

Я не понимала, что происходит и о чём они говорят. Единственное, что я осознала по звуку застёгивающегося замка куртки и скрипу двери — мама действительно собиралась в нашу квартиру. Но зачем? Что она хотела там увидеть? Неужели передумала и выбрала второй вариант — возвращение к тирану-мучителю с повинной? Меня аж мысленно передёрнуло от этой мысли.

— Да, мама, хочу, и не просто хочу, я обязана. Это ошибка, я просто убежусь в том, что они ошиблись, и вернусь домой, а ты пока побудешь с детьми.

Дверь глухо хлопнула. Послышался тяжёлый бабушкин вздох, а после её шаги, направленные в сторону комнаты. Я быстро отвернулась лицом к стене и притворилась спящей. Она дошла до входа и остановилась — наверное, просто проверяла, спим ли мы. Снова тяжёлый вздох и медленно удаляющиеся на кухню шаги…

Звук кипящего чайника, перемешивания сахара в кружке, звук моющейся посуды, звуки шагов, вздохов, причитаний и бормотания — всё это перемешалось в моей голове. Я не понимала, сплю я или слышу это в реальности. Так за помутнённым состоянием между сном и реальностью, бесконечными причитаниями и хождениями бабушки по кухне от одного конца к другому прошло продолжительное количество времени. Я уже думала выдать себя, встать с кровати и сделать вид, что я только проснулась, как вдруг входная дверь отворилась. Я решила повременить со своим признанием, и хоть слушать вздохи бабушки было уже невозможно, я подумала ещё немного потерпеть и послушать, что же будет дальше.

По звукам, мама будто ввалилась в дом, шаги её были тяжёлыми. Она скинула с себя куртку и перестала двигаться вообще. Едва бабушка дошла до коридора, мама навзрыд заплакала. Она стала, всхлипывая и запинаясь, говорить что-то невнятное.

— Они… они… это не ложь… там в квартире… — отдышка прервала её рассказ.

Бабушка не перебивала, я вдруг представила, как она поглаживает маму по голове, обнимает и смотрит той прямо в глаза, внимательно слушая. И мне почему-то эта картинка настолько понравилась и настолько правдивой представилась, что я так и оставила её в голове. Лежала с закрытыми глазами, представляла действия мамы и бабушки и слушала происходящее. И мне настолько эта затея показалась забавной, так усердно я стала это всё представлять, будто это действительно перенеслось в реальность. Картинки стали такими правдоподобными, что я испугалась и открыла глаза.

— Он сгорел… заживо… всё… умер… нет больше, — и снова всхлипывания и вздохи.

Я упорно пыталась понять, о ком идёт речь и почему мама плачет, но проницательность, как назло, покинула меня. Оставалось или дальше лежать и выслушивать это, или наконец встать и спросить прямо. Но не успела я и слегка приподняться, как мама, будто прочитав мои мысли и наконец собравшись с силами, спокойно всё объяснила. Да настолько спокойно, что мне показалось, будто её подменили. Ещё недавно она навзрыд плакала и не могла связать и двух слов, а тут вдруг моментально пришла в себя.

— В доме случился пожар. Сгорело всё. Он не выжил, — её леденящее спокойствие, с которым она это произнесла, вселило в меня ужас. Но произошедшее дальше я запомнила на всю жизнь.

— Как не выжил? Что же теперь будет, Машка, как девчонкам-то сказать? — голос бабушки задрожал, и заплакала уже она. Тихо, жалко, без громких всхлипываний и завываний.

Я впервые слышала, как она плакала, впервые слышала, чтобы её голос дрожал настолько. Бабушка всегда была лучиком света, всегда, сколько себя помню. Этот её вечно смеющийся взгляд и улыбка, пробирающие до глубины души и заставляющие если не так улыбаться, то хотя бы снова чувствовать себя живым и радостным. Она улыбалась везде и всегда, даже когда всё было ужасно, даже когда было больно и страшно, она улыбалась всегда. И тут я вдруг услышала, как этот сильный, светлый человек, не скрывая эмоций за улыбкой и шутками, плачет. Это был удар, словно сердце изнутри что-то очень острое проткнуло насквозь, а дальше так же резко и неожиданно, как проткнуло, выскочило наружу, оставив лишь сквозную, кровоточащую дыру…

А потом я снова будто погрузилась в то состояние между сном и реальностью. Переживания и потрясения, испытанные сегодня, лишили меня последних остатков сил. Я вроде слышала приглушённые звуки, но не могла ничего разобрать. Я просто лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами, слушая непонятный шум, не в силах поднять веки и наконец встать…

Но стоило мне открыть глаза, как я сразу почувствовала что-то неладное. Лучи оранжевого, тёплого, рассветного солнца едва пробирались через открытое старое окно, лишённое всяких занавесок. Слишком тихо было в доме, ни единого шума, ни Светиного, ни бабушкиного, ни маминого. Вообще никакого — идеальная тишина. Я с усилием привстала с кровати и пошла в сторону кухни, ощущение было, будто меня вчера чем-то тяжёлым со всей силы ударили сначала по голове, а после по рукам.

События произошедшего редкими вспышками всплывали в раскалывающейся голове и вновь вызывали чувство животного страха. На кухне стояло две кружки, одна видимо ещё со вчерашнего дня, тарелка, в которой были какие-то нарубленные овощи и крошки от хлеба. Я внимательно осмотрела кухню и, не заметив ничего интересного или подозрительного, сонно побрела в комнату бабушки, от которой потом собиралась зайти в зал. Зайдя в комнату, я с облегчением вздохнула — бабушка, тепло укутавшись в белый махровый плед, сладко спала на кровати. Я решила не будить её, она столько всего пережила вчера, сегодня ей точно надо отоспаться, и аккуратными шагами на цыпочках направилась в гостиную, посмотреть на маму и Свету. Но планам моим в тот день, видимо, не суждено было сбыться.

Едва я зашла в комнату, увидела аккуратно заправленную кровать. На ней этой ночью спали Света и мама, но их следов мною обнаружено не было. Почувствовав небольшой прилив волнения, я быстро вошла в комнату, уже забыв про тишину и аккуратность, и стала осматривать её: сначала кровать, потом кресло, маленький прикроватный столик — всё, что могло бы дать хоть какую-нибудь информацию. Когда я дошла до небольшого деревянного шкафчика с округлым зеркальцем, мой взгляд притянул к себе тот самый белый конверт, который мама вчера в спешке захватила из квартиры. Но меня заинтересовал не столько сам белый конверт, сколько аккуратно выведенная светло-синей ручкой надпись — «Жене». Я трясущимися руками схватила конверт. Нечаянно чуть не порвав бумагу от волнения, я наконец смогла распечатать его, достав аккуратно сложенный лист и старую семейную фотографию, где Света ещё не родилась, а папа ещё не был, словно по волшебству, превращён в тирана

Я остановила мимолётный взгляд на ней, какими же счастливыми мы здесь были. Мама, какой же красивой она была тогда! Широко распахнутые изумрудные глаза с длиннющими светлыми ресницами, сияющая улыбка, так и освещающая лицо, и прекрасные апельсиновые распущенные вьющиеся волосы. Они аккуратно свисали с плеч и очень напоминали Светины волоски. Мой взгляд сместился вправо, рядом со смеющейся мамой стоял молодой отец, так непривычно влюблённым взглядом смотрящий на неё. Он тоже улыбался, широко, лучезарно, одной рукой держал её за талию, приобнимая, а другой теребил мои детские кудри. А рядом с этими счастливыми, молодыми и такими красивыми людьми стою я, с папиной огромной ладонью на макушке, хитрым лисьим взглядом и широченной улыбкой до ушей.

Как мимолётно и быстро закончилось всё это. С того дня на моей памяти не было больше ни одного, когда мама ходила бы с распущенными волосами и широко открытыми глазами. Её взгляд всегда уставший, веки сомкнуты, они образуют своеобразный мешочек под глазами, её брови опущены, а волосы собраны или в пучок, так смешно растрепывающийся к окончанию дня, или в тугую косу. И никаких исключений, лишь так, каждый день, несмотря на время года, праздники, настроение.

Я с грустью положила фотографию. Лицом вниз. Тревога нарастала, с ней нужно было что-то делать. И я развернула листок. Едва я развернула его, узнала старый добрый мамин почерк и те же чернила, которыми так аккуратно был подписан сам конверт. А написано было лишь это:

«Женя, моя маленькая девочка, в последние дни произошло слишком много всего, твой отец мёртв, наша квартира сгорела дотла, а я места себе не нахожу после осознания произошедшего. Я не могу больше здесь находиться, стены душат, они медленно убивают меня. Девочка моя, поверь, так будет лучше. Я не буду извиняться за содеянное, если когда-нибудь сможешь, ты сама простишь, я знаю. Света со мной, с ней всё будет хорошо, а тебе лучше остаться с бабушкой, я не хочу ломать ещё и твою жизнь, пожалуйста, живи дальше, живи так, будто ничего не было. Помни, жизнь продолжается.

С любовью,

Мама».

Всё письмо было написано беглым торопливым почерком, совсем не похожим на тот, которым был подписан сам конверт. Были видны отчётливые следы растёкшейся ручки и капель, которые обычно остаются на бумаге от слёз. Но сейчас мне было совсем не жалко маму, мне было жалко себя. Я злилась, хотела разорвать письмо вместе с конвертом и этой несчастной фотографией, но что-то внутри останавливало, говорило мне, что это последняя ниточка, последняя память, связанная с матерью и сестрой. Об отце в тот момент я даже не думала, я вычеркнула его из своей жизни ещё ночью, когда узнала, что моё заветное желание наконец сбылось — он умер, и это оказалось не тем освобождением, о котором я мечтала.