Измена. Сила, которой он меня лишил

Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом.

Лекарь побледнел.

Совсем немного. Но этого хватило.

— Я… не понимаю, о чем вы, — сказал он.

— Понимаете. И очень хорошо.

Он перевел взгляд на Ардена. Впервые — не просто вопросительный, а тревожный.

Я увидела это.

И Арден тоже.

— Достаточно, — сказал он тихо.

— Нет, — ответила я. — Только начинается.

Лекарь отступил на шаг.

— Господин магистр, мне кажется, мы должны обсудить это отдельно…

— Вы уже достаточно обсудили, — перебила я. — Теперь послушайте меня. Если до полудня я не покину дом, письмо с именами, описанием контура и указанием вашего присутствия здесь сегодня попадет в архив Совета.

Я блефовала.

Почти полностью.

Но по тому, как изменилось лицо Ардена, поняла: попала.

— Ты не выйдешь отсюда, — произнес он уже без всякой светской оболочки.

— Тогда попробуй удержать.

И в эту секунду магия сама поднялась под моей кожей.

Не вспышкой.

Волной.

Тихой, тяжелой, золотой.

Амулет на шее нагрелся. Воздух в комнате дрогнул. Лекарь испуганно отшатнулся. Арден напрягся, готовясь ставить щит.

Но я не ударила.

Я просто посмотрела на них обоих и вдруг ясно, почти физически поняла: они боятся не моей истерики. Не громких слов. Не скандала.

Они боятся, что я выйду за пределы дома живой и в здравом уме.

Потому что тогда все, что он строил, может рухнуть.

И это знание оказалось вкуснее любой мести.

— Отойдите, — сказала я.

Ни один не двинулся.

Тогда я улыбнулась.

— Хорошо. Значит, будем по-плохому.

Я резко опрокинула на пол столик с чайным подносом.

Фарфор разбился с оглушительным звоном. Дверь распахнулась. На шум, конечно, тут же бросились слуги.

Именно этого я и ждала.

Когда в проеме появились Мари, Эдрик и еще двое лакеев, я громко, отчетливо произнесла:

— Господин магистр пытается удержать меня силой и объявить невменяемой после того, как я обнаружила ритуальный контур отвода моей магии.

Лицо Ардена стало мертвенно спокойным.

Самое опасное выражение из всех.

Но уже поздно.

Слова прозвучали.

При свидетелях.

При лекаре.

В доме, где слухи летают быстрее ветра.

— Вон, — ледяным голосом сказал он слугам.

Но они уже услышали.

Все.

Я увидела это по глазам Мари.

По ужасу Эдрика.

По тому, как лекарь опустил взгляд, будто внезапно понял, что стоит слишком близко к делу, которое пахнет не медициной, а преступлением.

Арден медленно повернулся ко мне.

— Ты только что совершила самую большую ошибку в своей жизни.

Я шагнула к двери.

— Нет. Самую большую я совершила в день, когда тебе поверила.

И вышла.

Прямо между слугами.

Никто меня не остановил.

Ни на этом этаже.

Ни на лестнице.

Ни в холле.

Потому что теперь это уже было бы не тихое семейное усмирение. Это было бы публичное удержание женщины, которая кричит о ритуальном отводе силы.

А Арден пока еще не был готов сорвать с себя маску окончательно.

Я покинула дом через боковой выход, не оборачиваясь. Холодный влажный воздух ударил в лицо, как освобождение. В груди горело, ноги дрожали, сердце колотилось, но я шла.

К экипажу.

К улице.

К часовне у Северного кладбища.

К правде, которую уже нельзя будет простить.

Часовня стояла на окраине старого кладбища, где мрамор давно потемнел от времени, а каменные ангелы потеряли лица под ветром и дождями. Невысокая, с треснувшим куполом и облупленной дверью, она казалась забытым местом, слишком скромным для тайных встреч сильных мира. Именно поэтому, наверное, и подходила идеально.

Я вошла внутрь, тяжело дыша.

Пахло сыростью, воском и пылью.

У дальнего окна, где цветные стекла давно утратили половину узоров, стоял Элиас Морвей.

Старше. Суше. Сгорбленнее, чем в моей памяти.

Но глаза — те же.

Острые. Живые. Почти беспощадные.

Он повернулся ко мне, и на миг в его лице мелькнуло что-то похожее на боль.

— Девочка Эстерваля, — тихо сказал он. — Во что же тебя превратили.

У меня сжалось горло.

Потому что это были первые слова за много лет, в которых ко мне обращались не как к жене Ардена Вальтера. Не как к больной. Не как к проблеме.

А как ко мне самой.

— Вы знали? — спросила я.

Он не стал притворяться.

— Подозревал. Слишком многое совпадало. Но прямых доказательств не было. А твой муж очень хорошо умеет зачищать следы.

— На мне печать?

Элиас посмотрел на амулет у меня на шее, потом шагнул ближе.

— Дай руку.

Я протянула запястье.

Он коснулся его двумя пальцами, прикрыл глаза и замер. Длилось это всего несколько секунд, но мне показалось — целую вечность.

Когда он открыл глаза, в них уже не было сомнений.

Только мрачная, тяжелая уверенность.

— Да, — сказал он. — И не просто печать. На тебе стоит сложный брачный паразитический контур с подавлением ядра дара, отводом силы и частичной коррекцией памяти после ритуалов.

Я будто перестала слышать мир.

Только собственную кровь в ушах.

— Коррекцией… памяти? — повторила я.

— Да. Не полной. Иначе ты давно бы рассыпалась как личность. Но достаточно, чтобы ты сомневалась в себе, забывала фрагменты ночей, принимала навязанную версию происходящего за свою.

Я медленно убрала руку.

Меня знобило.

Каждое слово ложилось на место, как новый камень на могилу моего прошлого.

— Значит, я не сходила с ума.

— Нет.

— Я не была слабой.

— Нет.

— Он… действительно крал мою силу?

Элиас отвел взгляд на треснувший алтарь.

— Да.

Только одно слово.

Но именно оно разрезало меня окончательно.

Я стояла посреди старой часовни и чувствовала, как рушится последняя надежда на то, что, может быть, где-то внутри этой истории еще осталось место для ошибки, неправильного понимания, сложной правды, которую можно хоть как-то простить.

Нет.

Это была не сложная правда.

Это было чистое, холодное, расчетливое зло.

— Почему? — спросила я.

Элиас посмотрел на меня очень внимательно.

— Потому что твой дар редкий. Потому что твоя кровь опасна. Потому что после смерти твоего отца нашлось слишком много желающих либо заполучить тебя, либо обезвредить. И потому что Арден Вальтер оказался достаточно умен, чтобы выдать захват за спасение.

— Захват… — выдохнула я.

— Именно так.

Я закрыла глаза.

И на секунду мне показалось, что я сейчас просто упаду.

Но не упала.

Потому что внутри, под всей этой болью, уже рождалось что-то другое.

Не слезы.

Не слабость.

Ярость.

Трезвая. Чистая. Холодная.

Та, с которой женщины начинают не плакать, а мстить.

— Это можно снять? — спросила я.

Элиас молчал слишком долго.

Потом ответил:

— Можно. Но цена будет высокой.

Я открыла глаза.

— Мне все равно.

— Тебе не все равно, девочка. Просто ты еще не знаешь, чего это будет стоить.

— Скажите.

Он сделал вдох.

— Если контур разорвать резко, ты можешь погибнуть. Если разорвать неправильно — погибнете вы оба. Если он успеет укрепить якоря дома, тебя снова ослабят быстрее, чем ты успеешь собраться. А если за твоей кровью действительно стоят те, о ком я думаю, после снятия печати ты станешь для них видимой.

Я слушала и чувствовала, как страх поднимается внутри холодной водой.

Но поверх него уже стояло другое решение.

Непоколебимое.

— Значит, будем снимать правильно, — сказала я.

Элиас медленно кивнул.

И в его взгляде впервые за все время мелькнуло не сочувствие, а уважение.

— Тогда слушай меня очень внимательно, Лиора, — произнес он. — Потому что с этой минуты ты уже не жертва. С этой минуты ты — женщина, которая начала войну.

Глава 6. Изгнание

Слова Элиаса еще долго звенели у меня в голове.

С этой минуты ты уже не жертва. С этой минуты ты — женщина, которая начала войну.

Иногда одна фраза меняет дыхание.

По дороге обратно я шла уже не так, как выходила из дома утром. Тогда мной двигали ярость, страх и отчаянная необходимость успеть. Теперь к ним примешалось нечто более опасное — ясность. Жесткая, как тонкий лед, под которым скрыта темная вода.

Печать существовала.

Контур существовал.

Коррекция памяти существовала.

Моя слабость была не приговором тела, а спланированным последствием его воли.

Я не ошиблась ни в одном главном подозрении.

И эта правда была такой тяжелой, что первое время тело отказывалось принимать ее полностью. Мне казалось, если я остановлюсь хотя бы на минуту, меня просто согнет пополам от того, сколько всего сразу приходится вместить в сердце.

Муж не просто изменял мне.

Он годами делал меня слабой.

Он пользовался моей магией.

Он вторгался в мою память.

Он внушал мне мою ничтожность.

И все это — с лицом человека, который называл себя моей защитой.

Мокрый ветер бил в щеки, пока экипаж трясся по камням мостовой. За окном мелькали серые фасады, лавки, уличные фонари, запоздалые прохожие, прячущие лица под капюшонами. Город жил своей жизнью. Обычной. Равнодушной. Никто не знал, что в одной из карет едет женщина, которой только что вернули ее собственную реальность.

Я сжимала в ладони маленький свернутый лист, который дал мне Элиас перед уходом.

На нем были выписаны три имени, два символа и одно предупреждение:

Не оставайся с ним наедине ночью.

Я перечитывала это снова и снова, хотя уже выучила наизусть.

Перед расставанием Элиас долго смотрел на меня, словно прикидывал, насколько честным он может быть.