Полная версия
Глава 3. Седьмая башня молчит не для всех
Темнота в комнате была неправильной.
Не ночной, не уютной, не той, что ложится на стены после заката и постепенно смягчает углы. Эта темнота пришла резко, как приказ. Ледяное пламя в камине погасло без дыма, без треска, без последнего синего язычка. Просто исчезло, будто кто-то стер его с воздуха.
Я стояла у шкафа, прижимая ладонь к корсажу, под которым лежала записка прежней Лиоры.
“Не дай им снять твое имя с седьмой башни”.
И почти сразу после этого — шепот.
Седьмая башня помнит не всех. Только тех, кого еще можно вернуть.
Голос был не мужской и не женский. Не старый, не молодой. Он звучал так, как могла бы звучать закрытая дверь, если бы умела предупреждать.
— Кто здесь? — спросила я тихо.
Ответа не было.
За дверью кто-то прошел. Шаги удалились по коридору. Стражник, поставленный охранять меня, не поднял тревоги. Значит, или он ничего не слышал, или его уже не было на месте.
Прекрасно.
Чужая крепость, чужое тело, муж, который утром пытался снять мое имя с ворот, мягкая соперница с лекарскими настойками, совет, способный объявить меня нестабильной, и теперь еще голоса в темноте.
Я закрыла глаза на один вдох.
Паниковать потом.
Сначала — проверить дверь.
Я подошла к ней осторожно, стараясь не задеть подолом кресло. В темноте комната стала иной: не спальней, а ловушкой, где каждая вещь будто ждала, когда я совершу ошибку. Дверная ручка оказалась холодной. Я повернула ее.
Не заперто.
За порогом коридор был пуст.
Факелы с голубым ледяным огнем горели в нишах, но странно тускло, как если бы крепость не хотела, чтобы свет добрался до моего крыла полностью. На полу лежала тонкая полоса инея, ведущая от моей двери налево.
Куда-то вглубь.
Я выглянула.
Стражника не было.
Еще утром это показалось бы удачей. Теперь — плохим знаком.
— Эй, — негромко позвала я.
Тишина.
Не просто отсутствие ответа. В коридоре не было обычных звуков большого дома: шагов, далекого стука посуды, скрипа дверей, человеческого дыхания за стенами. Крыло будто вырезали из крепости и оставили отдельно.
Я могла вернуться в комнату, закрыть дверь и ждать утра.
Разумный выбор.
Но в этом мире разумный выбор для Лиоры Невант уже однажды закончился белым платьем у ворот.
Я вытащила из шкафа темную накидку, накинула на плечи и спрятала записку глубже за край корсажа. Потом сняла с пальца тонкую ледяную пластину, похожую на брачную печать.
Вернее, попыталась снять.
Пластина не сдвинулась.
Она сидела в коже так, будто была не украшением, а частью тела. От прикосновения к ней по пальцам пошел холод.
— Хорошо, — прошептала я. — Значит, идем вместе.
И вышла.
Иней на полу вел к лестнице.
Я шла медленно, считая повороты. Первый коридор — семь дверей. Второй — окно с трещиной в левом нижнем углу. Узкая лестница вниз, затем короткий переход с гобеленом, на котором кто-то когда-то вышил белого зверя, но теперь нитки расползлись, и зверь походил на пятно.
Запоминать путь было почти физической необходимостью.
Карн-Эйд не вызывал доверия.
В какой-то момент я поняла, что иду не к главному коридору, а глубже в старую часть крепости. Камень здесь был темнее, свет — слабее, воздух — холоднее. На стенах попадались знаки семи башен: возвращение, ожидание, верность, скорбь, долг, имя и дом. Я не знала их названий, но знала смысл. Он проступал в голове, как проступает на бумаге старый текст, если поднести его к пламени.
Знак возвращения был похож на распахнутую дверь.
Знак имени — на тонкую вертикальную черту внутри круга.
Знак дома — на ладонь под крышей.
Седьмая башня.
Какая из них седьмая?
В записке не было объяснений. Может, прежняя Лиора знала, а я должна была унаследовать знание вместе с телом. Только тело делилось неохотно: боль, обрывки, шепот стен — пожалуйста, а полезные сведения приходилось вытаскивать по капле.
На очередном повороте иней закончился.
Я остановилась.
Передо мной были три арки.
Левая вела к лестнице вверх. Правая — в узкий коридор, где горел одинокий синий огонь. Средняя была закрыта решеткой из черного металла. На решетке висела печать в форме снежинки, слишком правильной, слишком новой для этих старых стен.
Не идти туда, подсказал здравый смысл.
Конечно, именно туда мне и нужно.
Я коснулась печати.
Холод ударил в пальцы так резко, что я отдернула руку. На коже остался белый след.
— Трогать чужие запреты опасно, госпожа Невант.
Голос прозвучал сзади.
Я обернулась.
У стены, в тени между двумя голубыми факелами, стоял мужчина лет сорока с небольшим. Худощавый, высокий, в темном сюртуке старого покроя. Светлые волосы у висков уже тронула седина. В руке он держал черную трость с серебряным набалдашником, и на эту трость опирался не как больной человек, а как тот, кто привык, что его недооценивают.
Лицо узкое, внимательные глаза, губы с легкой насмешливой складкой.
Я сразу поняла, кто это.
Ортен Вейш.
Не из памяти даже. Из того самого слабого доверия, которое отозвалось в теле, когда в малом зале я подумала о нем.
— А подчиняться чужим запретам всегда безопасно? — спросила я.
Мужчина чуть склонил голову.
— Не всегда. Но обычно дольше живешь.
— Вы меня искали?
— Нет.
— Тогда почему вы здесь?
— Мой кабинет через два поворота отсюда. А вы крадетесь по старому архивному крылу в ночной накидке и с лицом женщины, которая либо нашла плохую тайну, либо собирается ее найти.
— И вы решили понаблюдать?
— Сначала. Потом вы попытались сунуть пальцы в печать Роннелей, и мне стало жаль ваших пальцев.
Я посмотрела на решетку.
— Это печать Весты?
— Рода Роннель. Но госпожа Веста наверняка сказала бы, что никакого отношения к ней не имеет, кроме заботы о безопасности крепости.
— Вы ей не верите.
Ортен Вейш сделал шаг вперед. Трость тихо стукнула о камень.
— Я много кому не верю. Это экономит время.
— Мне тоже?
— Вам особенно.
Честно.
Почти приятно.
— Тогда почему разговариваете?
— Потому что сегодня утром крепость назвала вас госпожой северных ворот, а старый дом редко ошибается так эффектно.
Я всмотрелась в его лицо.
— Вы были на площади?
— Я был там, где меня не должны были видеть.
— Удобная привычка.
— Профессиональная. Я смотритель северных договоров, госпожа Невант. Моя работа — знать, что люди обещали до того, как начали уверять, будто ничего такого не говорили.
Это уже было интересно.
— Тогда вы знаете, что значит “держательница возвращения”.
Он молчал слишком долго.
— Знаю, что это звание не использовалось больше ста лет.
— Почему?
— Потому что последние сто лет совет делал вид, что оно никогда не существовало.
По спине прошел холод.
Уже не от крепости.
— Значит, меня утром не просто сняли с ворот. Меня пытались снять с должности, о которой мне никто не сказал.
Ортен усмехнулся без веселья.
— Должность — слово слишком официальное. Скорее обязанность, право и приговор, связанные в один узел. В старых крепостях жена ледяного генерала не была украшением. Она держала возвращение.
— Что это значит?
— Если коротко: пока генерал защищает границу от врага, держательница возвращения не дает крепости забыть, ради кого существует защита.
— А если крепость забывает?
Ортен посмотрел на черную решетку.
— Тогда она становится очень хорошей крепостью. И очень плохим домом.
Я вспомнила солдата, который забыл имя матери. Служанку, потерявшую дорогу на кухню. Женщину у стены.
— Это уже происходит.
— Да.
Сказано без удивления.
— Вы знали?
— Подозревал. Знать и доказать — разные удовольствия. Первое делает человека тревожным. Второе часто делает его мертвым.
— Вы всегда так успокаиваете?
— Обычно я хуже.
Мне почти захотелось улыбнуться. Почти.
— Мне нужно попасть в Седьмую башню.
Ортен перестал улыбаться.
— Нет.
— Это был не вопрос.
— Мой ответ тоже.
— Почему?
— Потому что Седьмая башня молчит уже двенадцать лет. Потому что после реформы печатей туда не входят без разрешения генерала и двух членов совета. Потому что на подходах стоят родовые запреты. И потому что вы, при всем уважении к сегодняшнему чуду у ворот, не знаете даже, где она находится.
— Значит, покажете.
— Вы плохо слышите слово “нет”?
— Отлично слышу. Просто сегодня оно уже звучало слишком часто в мой адрес и редко было убедительным.
Ортен прищурился.
— Прежняя Лиора так бы не сказала.
Вот снова.
Прежняя Лиора.
Слишком мягкая. Слишком тихая. Слишком удобная для всех, кто теперь удивлялся, почему я не опустила глаза.
— Прежняя Лиора оставила мне записку, — сказала я.
Это вырвалось почти само.
Ортен замер.
— Какую записку?
Я пожалела в тот же миг. Но отступать было поздно.
— С предупреждением. Не дать снять мое имя с Седьмой башни.
Он больше не выглядел насмешливым.
— Где она?
— Записка?
— Да.
— В безопасном месте.
— На вас, значит.
Я промолчала.
Ортен тихо выдохнул.
— Не показывайте ее никому из совета. И Сайрену пока тоже.
Имя генерала прозвучало у него без титула. Не фамильярно, но как у человека, который знал его достаточно давно, чтобы не прятаться за церемониями.
— Почему?
— Потому что генерал привык сначала хвататься за меч, потом понимать, что перед ним не враг, а последствие его же решений. В вопросах договоров это вредная последовательность.
— Вы его не любите?
— Я люблю точные формулировки. Сайрен Вольт-Рейн — хороший военный. Иногда даже честный человек. Но честный человек, уверенный в непогрешимости приказа, может натворить больше бед, чем трус.
С этим я спорить не стала.
— Он знает о держательницах возвращения?
— Должен был.
— Но не знает?
— Он знает ту версию, которую ему дали наставники.
— Лаувен? — спросила я внезапно.
Имя возникло из чужого, слабого, почти стертоого воспоминания: военный зал, тяжелая рука на плече молодого Сайрена, голос старшего мужчины: “Победа любит чистые решения”.
Ортен посмотрел на меня очень внимательно.
— Интересно.
— Что?
— Это имя вы вспомнили слишком быстро.
— Я много чего сегодня вспоминаю быстро. И почти ничего вовремя.
— Маркграф Эйм Лаувен был наставником Сайрена. Сейчас возглавляет военное крыло совета. Если у крепости есть человек, который считает теплые узлы слабостью, то он стоит где-то рядом с этой мыслью.
— А Веста?
— Веста Роннель умна. Умные люди редко пачкают руки там, где можно дать другому чистый нож.
В коридоре вдруг стало холоднее.
Печать на решетке блеснула.
Ортен заметил.
— Нам нужно уйти.
— В Седьмую башню?
— В мой кабинет. Если вы и дальше будете задавать опасные вопросы у запечатанной решетки, скоро сюда придут те, кто отвечает на них хуже меня.
— Мне нужно в башню.
— Вам сначала нужно понять, что именно с нее сняли. Или собираются снять.
Он развернулся и пошел по правому коридору, не оглядываясь.
Я посмотрела на решетку.
За ней было темно.
Но где-то в этой темноте, очень далеко, послышался слабый звук. Не голос. Не шаг. Скорее удар сердца, запертого в камне.
Я пошла за Ортеном.
Его кабинет оказался не кабинетом, а узкой комнатой между архивом и старой кладовой. Потолок низкий, стены заставлены шкафами, на полу стопки футляров, свитков, деревянных коробов. На столе стояла лампа с обычным желтым огнем.
Обычным.
Не ледяным.
Я невольно остановилась.
Ортен заметил.
— Нравится?
— Тепло.
— Не говорите совету. Они считают, что желтый огонь портит строгость северной службы.
— А вы?
— А я считаю, что работать пальцами, которые не чувствуешь от холода, неудобно.
Кабинет пах воском, сухой кожей, пылью и травяным чаем. Не роскошно. Живо. После мертвых синих огней крепости здесь хотелось сделать нормальный вдох.
Ортен указал на стул.
— Садитесь. И достаньте записку.
— Вы сами сказали никому ее не показывать.
— Я сказал — никому из совета и Сайрену. Я не совет и, к счастью для всех, не Сайрен.
— Удобная поправка.
— Я же смотритель договоров.
Я не села. Осталась стоять.
— Сначала ответьте. Почему прежняя Лиора доверила записку не вам, а спрятала в шкафу?
Ортен на миг прикрыл глаза.
И впервые его лицо стало не острым, не ироничным, а усталым.
— Потому что я опоздал.
— Куда?
— Ко всем важным вещам. К ее просьбе о проверке договора. К первому сбою источника. К последнему письму, которое она мне отправила, а я получил уже вскрытым и пустым.
— Пустым?
— Да. Бумага была. Слова исчезли. Я решил, что это предупреждение мне.
— А это было предупреждение ей.
— Возможно.
Он открыл глаза.
— Теперь записка.
Я медленно вынула лист и протянула ему.
Ортен взял его не сразу. Сначала достал из ящика тонкие перчатки, надел, только потом коснулся бумаги. Прочитал один раз. Второй. На третьем его лицо изменилось.
— Что? — спросила я.
Он провел пальцем над строкой, не касаясь чернил.
— Это ее почерк. Но не только ее чернила.
— В смысле?
— Бумага с серебряным волокном хранит последнее намерение писавшего. Если человек лгал, волокна холодеют. Если писал под принуждением, темнеют. Если вкладывал часть теплого узла…
— Что?
Ортен поднял лист к лампе.
В серебряных нитях на миг вспыхнуло слабое золотистое свечение.
— Тогда бумага помнит больше, чем написано.
Я подошла ближе.
В свете лампы между строк действительно проявились тонкие черты. Не буквы. Линии. Как схема.
— Это карта?
— Нет. Обходной путь.
— К Седьмой башне?
— К старому архиву рубежных браков. Оттуда есть лестница, которую не внесли в новые военные планы.
— Значит, пойдем.
Ортен посмотрел на меня поверх записки.
— Вы потрясающе быстро переходите от “что здесь происходит” к “пойдем в запрещенное место”.
— Меня утром чуть не стерли с ворот. Ускоренный курс местной осторожности я считаю проваленным.
— Седьмая башня ночью опасна.
— Днем мне тоже не очень понравилось.
Он сложил записку и вернул мне.
— Не сегодня.
— Почему?
— Потому что в башню нельзя идти, не понимая договора. Иначе вы услышите не правду, а ее осколки. Осколки режут.
— У меня нет времени.
— У вас его больше, чем было утром. Ворота вам его купили. Не тратьте глупо.
Я сжала записку.
Он был прав.
Бесит, когда правы не те, кого хочется послать.
— Тогда показывайте договор.
Ортен усмехнулся краем губ.
— Вот это уже разумное безумие.
Он подошел к самому дальнему шкафу. Достал из-за ряда пустых переплетов длинный черный футляр и положил его на стол. Замки на футляре были не металлические — костяные, с мелкими символами. Ортен коснулся каждого набалдашником трости.
Щелк.
Щелк.
Щелк.
Крышка открылась.
Внутри лежал свиток из плотной темной кожи. Не пергамент. Именно кожа, тонкая, выделанная до мягкости, с серебряными краями. От него пахло снегом, дымом и чем-то теплым, почти хлебным.
— Брачный рубежный договор Лиоры Невант и Сайрена Вольт-Рейна, — сказал Ортен. — Копия старая, не заверенная последней реформой печатей. За хранение такой меня могут отправить считать ледяные трещины на внешней стене до конца жизни.
— Вас пугает?
— Скука — да. Наказание — умеренно.
Он развернул свиток.
Буквы были незнакомые. Угловатые, тонкие, похожие на следы коньков на льду. Но стоило мне всмотреться, как смысл начал проступать.
Не переводом.
Памятью тела.
“В год сорок седьмой от Великого смыкания северных рубежей заключается договор между домом Невант и домом Вольт-Рейн…”
Я читала медленно, скользя взглядом по строкам.
Сайрен Вольт-Рейн принимает Лиору Невант в крепость Карн-Эйд не как гостью, не как заложницу, не как украшение власти, а как…
Там было стерто.
Не чернилами.
Слово в середине фразы было не зачеркнуто и не выскоблено. Оно будто замерзло изнутри. На его месте лежала белая ледяная пленка, плотная, гладкая, непроницаемая.
Я коснулась ее взглядом, и в висках кольнуло.
— Что там было?
Ортен молчал.
— Вы знаете.
— Догадываюсь.
— Это разные вещи?
— В договорах — очень.
Я подняла на него глаза.
— Не играйте со мной в советника.
Он не обиделся.
Наоборот, кажется, одобрил.
— В старых рубежных браках жена генерала именовалась не домашним якорем. Это поздняя унизительная замена. Изначально было другое слово.
— Какое?
— Равнодержательница.
Слово прозвучало странно. Тяжело. Почти торжественно.
— Равная держательница защиты?
— Не войска. Не приказа. Возвращения, внутреннего щита, человеческой памяти крепости. Генерал держал лед. Жена — то, ради чего лед не должен был стать смертью.
Я снова посмотрела на вымороженное место.
— Кто-то убрал это из договора.
— Да.
— И заменил на “домашний якорь”.
— Позже, в официальной копии.
Меня затошнило от злости.
Не яркой, не крикливой. Холодной. Очень подходящей этому месту.
— То есть Сайрен подписал один договор, а потом жил по другому?
— Сайрен подписал то, что ему прочли на церемонии. Вопрос в том, что он запомнил, а что ему позволили забыть.
— Вы его оправдываете?
— Нет. Взрослых мужчин, особенно генералов, вредно оправдывать. Они потом начинают верить, что последствия их не касаются. Я говорю, что подлог старше его сегодняшнего решения.
Я вспомнила лицо Сайрена у ворот. Его спокойное “подтверждаю”. Его “бесполезная связь”. Его позднее “что ты чувствуешь?”.
— Он все равно согласился снять мое имя.
— Да.
— После этого прошлые подлоги не делают его невиновным.
— Нет.
Вот за это Ортен мне понравился окончательно.
Он не пытался сгладить. Не лечил красивыми словами. Не говорил, что Сайрен хороший, просто заблуждался. Заблуждения, за которыми стоят чужие сломанные жизни, не становятся мягче от хорошей осанки.
Я снова наклонилась к свитку.
После вымороженного слова шли строки о семи башнях.
“Имя Лиоры Невант вписывается в ворота, источник и Седьмую башню до тех пор, пока…”
Дальше снова лед.
Но здесь лед был темнее.
Не белая пленка, а серый мутный нарост, похожий на замерзший дым.
— И тут стерто.
Ортен подошел ближе.
— Это хуже.
— Почему?
— Первое слово просто выморожено. Его скрыли. А здесь клятву не скрыли — ее повредили.
— Можно восстановить?
— Теоретически. Нужен первичный след.
— Где?
Он посмотрел на меня.
— В Седьмой башне.
Тепло в моей брачной печати на пальце дрогнуло. Тонко, болезненно.
— Значит, туда.
— Не сейчас, — повторил Ортен. — Сначала я должен понять, какие запреты стоят между вами и башней.
— Печать Роннелей на решетке?
— Это внешний замок. Для отвода глаз. Настоящие запреты глубже. На именах, на праве входа, на памяти стражи.
— Кто мог их поставить?
— Совет, если получил согласие главы крепости.
— Сайрена?
— Или того, кто действовал его властью.
— Лаувен.
— Возможно.
Снаружи кабинета послышались шаги.
Мы оба замолчали.
Шаги приближались быстро. Не осторожно, как у подслушивающего слуги. Уверенно. По-хозяйски.
Ортен мгновенно свернул договор, но не успел убрать футляр.
Дверь открылась без стука.
На пороге стоял Сайрен Вольт-Рейн.
Без плаща, в темном мундире, с серебряной военной печатью на запястье. Лицо спокойное. Глаза — нет.
Он посмотрел сначала на меня. Потом на Ортена. Потом на черный футляр на столе.
— Любопытно, — сказал он. — Мне сообщили, что госпожа Невант отдыхает в своих покоях.
Ортен мягко улыбнулся:
— Видимо, покои оказались недостаточно убедительны.
Сайрен не оценил.
— Оставьте нас.
— Это мой кабинет, генерал.
— Ортен.
Всего одно имя.
Но в нем было предупреждение.
Ортен постучал пальцами по трости.
— Вы врываетесь ночью в архивное крыло, находите здесь свою жену рядом со старым договором и хотите, чтобы я ушел? Нет, Сайрен. В такие минуты смотрители договоров обычно остаются. Потом меньше лжи в протоколе.
Слово “жену” Сайрен не поправил.
Я заметила.
Он тоже понял, что я заметила.
— Лиора, — сказал он, — почему ты покинула крыло без охраны?
— Потому что охрана исчезла.
Его взгляд стал острее.
— Что значит исчезла?
— У моей двери никого не было.
Сайрен повернул голову к коридору.
На скулах у него проступило напряжение.
— Я поставил двух людей.
— Поздравляю. Теперь у вас на два вопроса больше.
Ортен тихо хмыкнул.
Сайрен сделал вид, что не услышал.
— Что вы нашли?
— А вы как думаете? — спросила я.
— Я думаю, ты не понимаешь, насколько опасно лезть в старые рубежные документы без проводника.
— У меня был проводник.
— Ортен любит считать себя исключением из всех правил.
— Потому что многие правила писались людьми хуже меня, — заметил Ортен.
Сайрен бросил на него тяжелый взгляд.
— Не сейчас.
— Именно сейчас. У вашей жены сегодня пытались снять имя с ворот по документам, которые, возможно, подделаны. Я бы сказал, момент подходящий.
Сайрен медленно повернулся к столу.
— Покажите.
Ортен не двинулся.
— Нет.
В комнате стало так тихо, что желтое пламя лампы казалось слишком громким.
— Это приказ, — сказал Сайрен.
— А это старый брачный договор, генерал. Его нельзя читать приказом. Только правом.
— У меня есть право.
— Возможно. Но после того, что случилось у ворот, ваше право уже не единственное.
Сайрен посмотрел на меня.
— Ты хочешь, чтобы я просил?
Я выдержала его взгляд.
— Я хочу, чтобы вы поняли разницу.
Молчание.
Длинное.
Не злое — опасное.
Потом Сайрен сделал то, чего я не ожидала.
Он отступил на полшага от стола.
— Лиора. Покажи мне договор.
Не “я приказываю”.
Не “немедленно”.
Не “ты должна”.
Имя. Просьба. Жесткая, почти выдавленная, но просьба.
Ортен поднял брови.
Я тоже едва не выдала удивление.
Вот только маленькая просьба не отменяла утреннего белого платья.
— Зачем? — спросила я.
— Потому что если мой договор подделан, я должен это знать.
— Ваш договор?
Он сжал челюсть.
— Наш.
Слово упало между нами тяжело.
Мне не стало мягче. Но стало внимательнее.
Я кивнула Ортену.
Тот развернул свиток снова.
Сайрен подошел.
Свет лампы лег на его лицо снизу, делая черты жестче. Он читал быстро. Сначала спокойно. Потом медленнее. На вымороженном слове его взгляд остановился.
— Что это?
— То, что вы должны были спросить двенадцать лет назад, — сказал Ортен.
— Я не у вас спрашиваю.
— А зря. Я отвечаю неприятнее, зато точнее.
Сайрен наклонился к свитку.
Пальцы его легли на край стола. Крепкие, длинные, с тонкими белыми шрамами. Не украшенные перстнями. Только военная печать на запястье.
— Этого не было в моей копии.
— В вашей официальной копии многое было удобнее, — сказал Ортен.
Сайрен молчал.
Я смотрела на него, пытаясь понять, что происходит внутри этой ледяной головы. Злость? Недоверие? Страх потерять контроль? Или первая щель в уверенности, что все решения были верными?
— Какое слово здесь было? — спросил он.
Ортен не ответил.
Сайрен поднял глаза.
— Лиора?
Я почувствовала, как вымороженное место в договоре тянет взгляд. Будто подо льдом лежала не буква, а заноза, которую нужно вытащить.
— Равнодержательница, — сказала я.
Сайрен застыл.
Слово ударило по нему сильнее, чем я ожидала.
— Кто тебе сказал?
— Договор.
— Лиора.
— Ортен подтвердил. Но я увидела раньше.
Он посмотрел на Ортена.
Тот не стал играть.
— В старой формуле было именно это слово.
— Почему мне об этом не доложили?
Ортен усмехнулся сухо:
— Генерал, вам сегодня утром доложили, что ваша жена бесполезна, и вы прекрасно приняли доклад.
Удар был точным.
Сайрен медленно выпрямился.
— Осторожнее.
— Поздно. Осторожность привела нас к тому, что крепость забывает детей, солдат и дороги, а госпожу Невант едва не вырезали из ворот.
— Детей? — резко спросила я.
Ортен нахмурился.
— Что?
— Вы сказали “забывает детей”.
— Как пример.
— Нет. Почему именно детей?
Он открыл рот, но в этот миг за дверью раздался шум.
Быстрые шаги. Голоса. Один из них — женский, сорвавшийся от страха.
Сайрен мгновенно развернулся и распахнул дверь.
В коридоре стоял молодой офицер. Лицо белое, на мундире снег, хотя из крепости он, кажется, не выходил.
— Генерал.
— Говори.
Офицер сглотнул.
— В западном жилом крыле переполох. Трое слуг не могут найти детскую комнату. Матери помнят, что у них есть дети, но не могут назвать, сколько. У одной девочки исчезло имя с дверной таблички.
Сердце ухнуло вниз.
Сайрен посмотрел на меня.
Не как на подозреваемую.
Как на человека, который может знать ответ.
Но я не знала.
Я только чувствовала: где-то глубоко в крепости что-то вырезали дальше, пока мы спорили над договором.
Веста была не здесь.
Лорд Хайр был не здесь.
Лаувен был не здесь.
И Седьмая башня молчала.
Я схватила свиток за край и снова посмотрела на серый лед во второй стертоой строке.
“Имя Лиоры Невант вписывается в ворота, источник и Седьмую башню до тех пор, пока…”
Ледяная пленка дрогнула.
На мгновение под ней проступила одна-единственная буква.
Потом исчезла.
Но я успела ее увидеть.
Не буква даже — начало слова.
“Д…”
Сайрен тоже увидел.
— Что это значит?
Ортен медленно закрыл футляр.
— Это значит, генерал, что кто-то не просто скрывал клятву. Кто-то сейчас продолжает ее ломать.
Я прижала ладонь к брачной печати на пальце.
Она больше не была холодной.
Она жгла.
А из глубины коридора донесся едва слышный детский плач, который сразу же оборвался, будто крепость забыла, кому он принадлежал.
