Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв

— Почему?

— Верхние ярусы открываются не от желания. Первый ярус примет вас на рассвете, если нижний зал признал ваше имя.

— А нижний зал признал?

Вместо ответа он указал на дверь.

Я подошла к входу и увидела, что моё имя над внутренней стороной створки уже не сияло ярко. Оно стало спокойным золотым оттиском в дереве, словно было вырезано там много лет назад. Под ним появилась новая тонкая строка.

«Ночь свидетельницы началась».

Я провела пальцами по буквам. Дерево было тёплым.

Свидетельницы.

Не виновной. Не задержанной. Не источника отклика.

Свидетельницы.

Я вернулась к очагу и впервые за эту ночь почувствовала, что могу сесть не как изгнанница, а как человек, которому предстоит работа. Это не отменяло боли. Она никуда не делась: стоило закрыть глаза, я видела Дариона и Кассару, слышала «брак не выполнил назначения», ощущала, как зал ждал моего падения. Но теперь боль получила стены, огонь, имена на ставне и книгу тех, кого не должны были помнить. Она больше не была бесформенной.

Я положила покрывало на скамью у очага, но лечь не смогла. Слишком много всего шевелилось внутри. Поэтому сидела, смотрела на огонь и слушала колокольню.

Она не была тишиной.

Сначала я слышала только ветер. Потом — потрескивание дерева. Потом различила тонкое поскрипывание верёвок, лёгкий шелест лент, каменное дыхание лестниц, которые уходили во мрак. Через какое-то время мне начало казаться, что башня не спит. Она перебирает память, проверяет моё имя, примеряет его к своим старым ранам.

Возможно, так и было.

Оринт сидел на другом конце зала, у стойки с лентами. Голубой фонарь у его ног стал ниже, но не погас.

— Вы давно здесь? — спросила я, чтобы не утонуть в собственных мыслях.

— Дольше, чем хотелось бы Палате.

— Вас назначили?

— Меня забыли снять.

— Такое бывает?

— В старых местах часто остаются те, кого новые порядки считают неважными. Иногда это единственная причина, по которой правда доживает до нужного дня.

Я смотрела на огонь.

— Вы знали моё имя до сегодняшнего вечера?

— Да.

Я резко подняла голову.

Он не отвёл взгляд.

— Почему?

— Ваша лента висела здесь с дня свадьбы.

Сердце ударило так сильно, что я положила ладонь на грудь.

— Здесь? Не только в Брачной книге?

— Каждая клятва, способная отозваться колокольне, оставляет ленту в башне. Обычные — в нижнем круге. Спорные — выше. Равные — на первом ярусе.

— Вы видели мою?

— Видел.

— И молчали?

Вопрос вышел острее, чем я хотела. Но Оринт принял его без обиды.

— Я не имею права выходить к супруге и объяснять ей клятву, которую муж и Палата не признали открыто. Колокольня не вмешивается до нарушения.

— То есть пока меня просто медленно выталкивали из собственной жизни, башня ждала?

Оринт поднялся. Его старые суставы хрустнули, но шаги остались твёрдыми.

— Башня не человек, леди Орвен-Грант. Она не утешает, не предупреждает и не ведёт за руку. Она держит память. Иногда память — единственное, что остаётся, когда люди предают.

Я хотела возразить, но слова не пришли.

Потому что это было жестоко. И, возможно, правда.

Колокольня не спасла меня от унижения. Она заговорила только тогда, когда Дарион произнёс ложь под клятвой. Значит, до этого всё зависело от людей. От него. От меня. От Брана. От Кассары. От тех, кто видел, но молчал. Башня не пришла вместо них.

Она лишь отказалась подтвердить их ложь.

Этой ночью я не спала.

Иногда закрывала глаза, но тут же слышала в памяти голос колокольни. Или голос Дариона. Или собственный, когда я сказала ему, что если бы умела заставлять колокола говорить, сделала бы это раньше. Ближе к утру усталость стала плотной, вязкой, но за окнами нижнего зала начал меняться цвет темноты. Не светлеть ярко, а сереть у края разбитых проёмов, будто ночь отступала неохотно.

Оринт поднялся первым.

— Пора.

Я встала со скамьи. Тело отозвалось ломотой, платье помялось, волосы окончательно выбились из причёски. Я попыталась пригладить их руками, потом остановилась. Пусть. Перед Палатой я уже стояла красивой, выправленной, удобной для их протокола. Колокольня видела меня другой. Уставшей, запылённой, злой, но живой.

— Что будет сейчас? — спросила я.

— Первый ярус.

— Там моя лента?

— Если она не ушла выше.

— Ленты могут уходить?

— Клятвы движутся, когда их начинают искать.

Прекрасно. Ещё одна фраза, которая звучала как загадка вместо ответа.

Оринт взял голубой фонарь и подошёл к винтовой лестнице. До этого я старалась не смотреть наверх. Теперь пришлось. Лестница поднималась вдоль стены, узкая, каменная, с потёртыми ступенями. Перила были металлическими, холодными на вид, местами обмотанными старыми лентами. Над нами, в высоте, висели верёвки колоколов. Некоторые спускались до нижнего зала, другие обрывались на ярусах, исчезая в темноте.

Первую ступень пересекала тонкая золотая линия.

Оринт остановился перед ней.

— Дальше я могу идти только за вами. Не впереди.

— Почему?

— Ваше имя открывает ярус. Моё только помнит дорогу.

Я поставила ногу на первую ступень.

Камень отозвался теплом.

Не горячим, не ласковым, а глубоким внутренним откликом, словно ступень узнала вес моего тела и разрешила ему быть. Я поднялась выше. Вторая ступень. Третья. Дыхание сразу стало тяжелее, не от высоты, а от напряжения. Каждая ступень была вытерта тысячами шагов, но я не слышала эха тех, кто ходил здесь до меня. Только собственное дыхание, фонарь Оринта позади и шелест лент внизу.

На десятом витке я остановилась у стены.

Там были царапины. Сначала я приняла их за трещины, но потом увидела слова.

«Не отдала кольцо».

Ни имени, ни даты.

Просто фраза.

Я коснулась её пальцами и почувствовала внезапное родство с неизвестной женщиной. Кто она была? Дошла ли до первого яруса? Вернулась ли утром в зал? Или её имя тоже записали где-нибудь как добровольно отказавшуюся?

— Не задерживайтесь, — сказал Оринт позади.

— Здесь писали женщины?

— Здесь писали те, кто поднимался, когда не мог сказать вслух.

Я убрала руку.

Подниматься стало легче и страшнее одновременно. На следующих ступенях встречались новые следы: обломок шпильки, застрявший в щели; кусочек белой ленты, завязанный на перилах; выцветшая капля сургуча в форме слезы. Колокольня хранила не только клятвы. Она хранила попытки не исчезнуть.

Когда мы достигли первого яруса, рассвет уже просачивался через узкие окна.

Ярус был круглым, ниже, чем я ожидала, но шире нижнего зала. Здесь не было очага, стола или комнаты. Только стойки с лентами, расположенные кольцом вокруг центрального проёма, через который вниз уходила темнота лестницы. Над стойками висели малые колокола — семь штук, каждый размером с большую чашу. Их языки были подвязаны тонкими шнурами, а на каждом шнуре виднелся маленький узел.

— Начальные клятвы, — сказал Оринт. — То, что произносят до того, как Палата записывает удобную версию.

Я подошла к ближайшей стойке.

Ленты здесь были светлее, чем внизу. Многие сохранили цвет: молочный, золотистый, бледно-голубой, красный. На каждой — два имени и первые слова, сказанные до официальной формулы. Я читала обрывки, и от них сжималось сердце. «Я выбираю тебя без совета рода». «Я не позволю твоему имени исчезнуть в моём доме». «Если закон станет против тебя, я стану рядом». Сколько красивых слов. Сколько из них потом пережили жизнь? Сколько стали ложью, когда пришла выгода?

— Где моя? — спросила я.

Оринт поднял фонарь.

— Колокольня покажет, если вы спросите правильно.

— Как правильно?

— Не как брошенная жена. Не как обиженная женщина. Как та, чьё имя вошло сюда само.

Я закрыла глаза.

Это оказалось труднее, чем подняться по лестнице. Потому что внутри меня всё ещё кричала брошенная жена. Всё ещё болела униженная женщина. Всё ещё хотела ответа та, которая вчера утром проснулась в доме Грантов, а ночью стояла в старой башне и искала собственную клятву между чужими лентами.

Но под всем этим было имя.

Таисса Орвен.

Таисса Орвен-Грант.

Равная по клятве.

Я открыла глаза и сказала:

— Я пришла за словами, которые были сказаны до того, как их спрятали.

Ленты дрогнули.

Сначала ближайшие. Потом весь круг. Они не взлетели, не сорвались с крючков, не устроили бурю. Просто повернулись ко мне своими исписанными сторонами, как люди поворачивают лица к тому, кого наконец узнали. В глубине яруса вспыхнул тонкий золотой огонь. Одна лента отделилась от остальных и медленно вытянулась вперёд.

Я узнала её сразу.

Не глазами.

Рукой.

Ещё до того, как увидела имена, пальцы потянулись к ткани, и брачная метка на запястье ответила таким тёплым ударом, что я едва удержала дыхание. Лента была белой, но не чисто-белой, как на торжественных обрядах, а с тёплым золотистым отливом. По краям шла тонкая вышивка драконьего огня, но между языками пламени были вплетены маленькие колокола.