Отверженная жена Альфы

Крик вышел хриплым, ломким.

Но всё же вышел.

— Держи её! — прошипел кто-то.

Лия снова рванулась. В голове гудело. Перед глазами вспыхивали белые пятна. Она ударила нападавшего в лицо, почувствовала под пальцами ткань капюшона, кожу, скулу. Тот зашипел, перехватил её запястья и с силой впечатал в стену.

Из лёгких вышибло воздух.

— Проклятье, она ещё сильнее, чем говорили, — бросил другой.

— Быстрее, пока не пришли люди Альфы.

Слова пробились сквозь туман.

Не “если”.

“Пока”.

Значит, они знали, где она будет. Ждали. Следили.

Лия из последних сил дёрнулась головой и врезалась лбом в чужой подбородок. Мужчина выругался. Хватка ослабла. Она почти вырвалась — почти.

Что-то острое полоснуло по ребру.

Не глубокий удар. Скользящий.

Но боли хватило, чтобы тело на секунду предало её окончательно.

Третий нападавший появился справа. В руке блеснуло короткое лезвие.

Лия увидела его слишком поздно.

Она инстинктивно прикрылась рукой, и лезвие скользнуло по предплечью, вспарывая ткань. Горячая боль вспыхнула ярко, чисто, почти отрезвляюще. Кровь пошла сразу.

— Нет! — рявкнул один из них. — Не убивать здесь!

— Мне плевать, если она всё вспомнит!

Слова ударили сильнее ножа.

Лия подняла голову.

В тумане, боли и страхе именно эта фраза прорезала всё остальное.

Вспомнит?

Что именно?

Она попыталась сосредоточиться на голосе, на лице, на движении губ, но мир уже разваливался на куски.

Нападавший, державший её, перехватил крепче. Кто-то сзади ударил её по затылку или шее — не слишком сильно, ровно настолько, чтобы добить остатки сознания.

Колени подогнулись.

Камень рванулся навстречу.

Перед тем как тьма сомкнулась, Лия услышала над самым ухом торопливый, злой шёпот:

— Она не должна вспомнить, кто она.

Глава 3. Побег в ночь

Боль вернулась раньше света.

Она пришла не вспышкой, а медленно, как холодная вода, просачивающаяся под кожу: сначала в затылок, потом в плечо, в рассечённое предплечье, в бок, куда скользнуло лезвие, в горло, где до сих пор стоял вкус чужой ладони и железа. Лия застонала, но звук вышел едва слышным, вязким, будто рот был набит пеплом.

Под ней было что-то жёсткое, застеленное шерстью.

Где-то рядом потрескивал огонь.

Запах был не крепостной — не камень, не сырость коридоров, не смола факелов, не сталь. Здесь пахло сушёными травами, горьким корнем, старым дымом, мокрой древесиной и чем-то ещё — тёплым, диким, лесным. Не домом Альфы.

Лия заставила себя разлепить веки.

Потолок над ней был низкий, бревенчатый, закопчённый от времени. В углу висели пучки трав, возле стены стояли глиняные сосуды, на широком столе лежали ножи для разделки корней и деревянные ступки. Окно было маленьким, затянутым мутной плёнкой, и в него сочился тусклый вечерний свет. Не день. Не полдень. Значит, она провалялась без сознания долго.

Лия резко попыталась подняться.

Боль полоснула так сильно, что в глазах потемнело.

— Лежи, если не хочешь снова рухнуть, — произнёс сухой женский голос.

Лия дёрнулась и повернула голову.

У очага сидела старуха.

Не та служанка из крепости. Другая.

Эта была тоньше, выше, старше — из тех женщин, которых возраст не сгибает до конца, а делает похожими на корень древнего дерева: узловатый, крепкий, невыносимо живучий. Седые волосы были заплетены в тугую косу и перекинуты через плечо. Лицо казалось почти высушенным ветром и временем, но глаза оставались ясными — светло-серыми, цепкими, с тем знанием, от которого хочется либо сразу довериться, либо сразу бежать.

— Где я? — хрипло спросила Лия.

Старуха перевела на неё взгляд.

— Далеко от тех, кто собирался добить тебя в переулке. Этого пока достаточно.

Лия стиснула зубы и снова попыталась приподняться, на этот раз медленнее. Голова кружилась, но уже терпимо. На левом предплечье виднелась свежая перевязь. Бок туго стягивала ткань. Платье на ней было не то, в котором она вышла утром во двор, а чья-то грубая рубаха и тёплая шерстяная накидка.

— Кто меня сюда привёз?

— Я.

— Одна?

Старуха фыркнула.

— Ты выглядишь легче, чем есть.

Лия нахмурилась.

— Я серьёзно.

— А я нет? — старуха подбросила в огонь ветку. — Тебя выбросили почти за стены, как ненужную добычу, которую решили добить позже. Повезло, что я шла по нижней тропе и услышала, как ты захлебнулась кровью. Ещё четверть часа — и у нас был бы совсем другой разговор.

Лия замерла.

В памяти тут же вспыхнул узкий проход, тёмные фигуры, лезвие, чужой злой шёпот.

Она не должна вспомнить, кто она.

По спине прошёл холод.

— Они… — Лия сглотнула. — Они ушли?

— Когда услышали волков на западной стене — да. Побоялись, что пойдут сюда искать. Трусы всегда храбры только до тех пор, пока уверены в своей безнаказанности.

Лия провела сухим языком по губам.

— Вода.

Старуха молча поднялась, налила из кувшина в деревянную чашу и подала ей. Руки Лии дрожали, когда она брала чашу, и старая женщина это заметила, но ничего не сказала. Только смотрела, как Лия пьёт, будто взвешивала не её раны, а её способность не распасться под ними.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила Лия, опуская чашу.

Старуха не ответила сразу.

Подошла ближе. Села на край деревянного сундука у лежанки. И только тогда произнесла:

— Потому что обещала однажды женщине с такими же глазами, что если судьба приведёт её дочь ко мне, я не отдам девочку на растерзание волкам.

У Лии перехватило дыхание.

— Моей… матери?

Старуха кивнула.

— Твоя мать звали Иара.

Имя ударило так неожиданно, что Лия не сразу поняла, что именно чувствует — боль или голод. Настоящий, животный голод по тому, чего у неё почти не было всю жизнь.

Имя матери в её памяти всегда звучало приглушённо. Как запрет. Как обрывок старой песни, которую никто не хотел допевать. Ей рассказывали о родителях скупо, неохотно, будто любое слово о прошлом могло разбудить что-то нежелательное. Остались только редкие детали: серебряная брошь, запах полыни на плаще, смех, который Лия едва ли помнила сама, и глаза — большие, светлые, печальные на портрете, давно убранном с глаз.

— Ты знала её? — спросила Лия.

— Лучше, чем стоило бы, если хотела жить спокойно.

Старуха наклонилась, вглядываясь в её лицо.

— Как давно у тебя появилась метка?

Лия напряглась мгновенно.

— Откуда ты…

— От меня не пахнет глупостью, девочка. Я снимала с тебя кровь и порванное платье. Я видела знак.

У Лии дрогнули пальцы на чаше.

— Он почти исчез.

— На коже — да. Не в крови.

Старуха откинулась чуть назад, и в серых глазах мелькнуло что-то, похожее не на удивление даже — на тяжёлое подтверждение давно ожидаемой беды.

— Покажи.

Лия не шелохнулась.

— Нет.

— Тогда слушай меня очень внимательно. Если бы я хотела тебя продать, выдать или отнести в крепость на поводке, я бы уже сделала это, пока ты была без сознания. Но ты всё ещё здесь. Значит, упрямство сейчас — роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

Лия смотрела на неё несколько долгих секунд.

Слова старухи были жёсткими. И всё же в них не было той сладкой лжи, которой её так часто кормили под видом заботы. Только правда. Шершавaя. Неприятная. Но честная.

Медленно, морщась от боли, Лия отодвинула край рубахи у основания шеи.

Серебряный узор был уже не таким ярким, как ночью, но всё ещё угадывался под кожей — тонкий лунный серп с ветвящимися линиями, будто кто-то спрятал у неё под ключицей кусочек ночного света.

Старуха выдохнула сквозь зубы.

— Поздно, — сказала она едва слышно. — Слишком поздно.

— Для чего?

— Для спокойной жизни. Для безвестности. Для роли, в которую тебя так старательно загоняли.

Лия резко опустила ткань.

— Говори прямо.

Старая женщина посмотрела в огонь.

— Ты не Лия из обедневшего рода, которую можно выгодно выдать и забыть. Точнее, не только она. Ты — кровь лунного дома.

Тишина в маленькой хижине стала плотной, почти вещественной.

Лия не сразу поняла смысл услышанного. Слова были простыми, но за ними стояло нечто настолько огромное, что разум отказался впускать это сразу.

— Какого ещё лунного дома?

Старуха подняла взгляд.

— Того, чьё имя запрещали произносить открыто после резни у Серебряной расселины. Того, чья кровь когда-то удерживала равновесие между стаями. Того, кого истребили почти подчистую, чтобы никто больше не имел права заявить на древний закон сильнее обычной власти Альф.

Лия почувствовала, как холодеет спина.

— Это сказки.

— Нет, девочка. Это то, что выдают за сказки, когда правда слишком опасна.

Старуха поднялась и подошла к узкому шкафу у стены. Долго рылась в нижнем ящике, потом вынула нечто маленькое, завёрнутое в потемневшую ткань. Вернувшись, молча развернула узел на ладони.

На её коже лежал серебряный медальон — потускневший, старый, с выгравированным серпом луны и узором, поразительно похожим на тот, что вспыхнул у Лии под ключицей.

У Лии оборвалось дыхание.

— Я видела это раньше.

— Где?

— У себя. В детстве. Мне не давали его носить. Говорили, это безделушка матери. Потом он исчез.

— Потому что безделушки не прячут так, чтобы ребёнок не вспомнил дорогу к шкатулке. — Старуха сжала медальон в пальцах. — Твоя мать пришла ко мне за три ночи до своей смерти. Уже знала, что за ней идут. Уже понимала, что дом пал не случайно и выживших будут добивать по одному. Она просила только об одном: если девочка останется жива — помочь ей исчезнуть, пока не пробудится кровь.

Лия вцепилась пальцами в край шерстяного одеяла.

— Ты хочешь сказать, моя мать знала, что меня будут искать?

— Она знала, что однажды тебя найдут по крови. Или по знаку. Или по силе, если та проснётся раньше, чем ты научишься молчать.

— Но я ничего не умею. Во мне нет никакой силы.

Старуха криво усмехнулась.

— Девочка, в день своей свадьбы ты вызвала метку истинной пары, которую не видели десятилетиями. На следующее утро тебя отравили прямо во дворе Альфы, а потом попытались зарезать люди, которым был важен не просто твой конец, а твоя память. И после всего этого ты ещё говоришь, что в тебе ничего нет?

Лия молчала.

Слова одна за другой врезались в неё, как гвозди.

Свадьба.

Кайран.

Метка.

Селена.

Старейшины.

Нападавшие.

Она не должна вспомнить, кто она.

Вдруг всё, что казалось хаосом, начало складываться во что-то куда страшнее. Не в случайную жестокость. В цепь. В охоту.

— Почему мне ничего не сказали? — шёпотом спросила Лия. — Почему все эти годы мне позволяли думать, что я просто обуза? Остаток мёртвого рода?

Старуха смотрела на неё долго, без жалости.

— Потому что это был самый удобный способ тебя удержать живой. Покорная, тихая, незаметная девочка не вызывает интереса. Наследница лунной крови — вызывает. Слишком большой.

— Наследница чего именно?

Старуха провела большим пальцем по краю медальона.

— Когда-то был род, который не правил стаями напрямую, но имел право уравновешивать их. Их женщины могли связывать кровь, останавливать внутреннюю резню, открывать и закрывать древние договоры, которые держали земли от большой войны. Их называли по-разному: лунные, серые хранительницы, дочери ночного закона. Кто-то боготворил их. Кто-то боялся. Кто-то жаждал уничтожить, потому что никакой Альфа не любит силу, которую нельзя подчинить до конца.