Врач-попаданка для опального генерала-дракона

— Что тебе нужно? — спросил он.

Вопрос был коротким. Но в нём слышалось сразу многое: не «что ты хочешь доказать», не «кто позволил тебе». Что тебе нужно, чтобы остановить это.

Она поняла, что это и есть первый настоящий сдвиг.

Он всё ещё не доверял ей. Но уже слушал.

— Отделить этих больных от раненых, — ответила она мгновенно. — Немедленно. Отобрать все отвары и никому не давать ничего, кроме чистой воды, пока я не пойму, что в них намешано. Мне нужны кипяток, чистое бельё, уголь, уксус, если он есть, и люди, которые будут выполнять приказы, а не спорить. И ещё помещение. Отдельное.

— Какое ещё помещение? — процедил придворный лекарь. — Лазарет и так переполнен.

Она резко повернулась к нему.

— Именно. Вы сложили вместе тех, кого режет меч, и тех, кого убивает неизвестно что. Если это болезнь — вы разносите её по всей крепости. Если это яд — вы поите им всех подряд. В обоих случаях вы либо глупец, либо убийца.

— Милорд! — лекарь едва не задохнулся. — Я не останусь под одной крышей с этой…

— Под какой крышей? — перебила она, ловя вспышку чужой памяти. Коридор, дверь с облезлой краской, запах пустоты и старой золы. — У вас же есть западный госпиталь. Старый. За сушильным двором.

Лицо одного из помощников вытянулось.

Значит, память не подвела.

Придворный лекарь отшатнулся почти незаметно.

— Он закрыт, — бросил он. — Там холод, пыль и крысы. После прошлой зимы его забросили.

— Прекрасно, — сказала она. — Значит, он никому не мешает.

Генерал посмотрел на неё пристально.

— Ты хочешь открыть заброшенный госпиталь?

— Я хочу место, где люди не будут дохнуть на соседней койке только потому, что у вашего лекаря слишком много гордости и слишком мало головы.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

Не улыбка.

Но что-то опасно близкое к ней.

Придворный лекарь это тоже увидел и, кажется, понял, что земля уходит у него из-под ног.

— Милорд, это безумие. Женщина без подготовки, без магического дара, без статуса…

— Без статуса? — тихо переспросила она. — А ваш статус сильно помог тем двоим, что умерли у меня на глазах?

— Вы ничего не докажете!

— Мне не нужно доказывать мёртвым. Мне нужно спасти живых.

Слова прозвучали слишком громко, слишком резко, но она уже не могла остановиться. Усталость, шок, боль в чужом теле, страх от чужих воспоминаний — всё это переплавилось в злость, которая делала голос твёрже, чем ей самой казалось возможным.

Генерал повернул голову к одному из своих офицеров.

— Сколько людей можно перевести в западный госпиталь за час?

Офицер, молодой и явно не желавший оказаться внутри этого спора, вытянулся.

— Если очистить проход и растопить печи — человек двадцать, милорд. Больше к ночи.

— Очистить, растопить, подготовить, — сказал генерал. — Немедленно.

Придворный лекарь побледнел так, будто приказали не открыть старое здание, а повесить его лично.

— Милорд, вы не можете отдать лазарет в руки…

— Я не отдаю ей лазарет, — холодно перебил генерал. — Я отдаю ей обречённых. Если миледи ошибается — умрут те, кто и так умирает. Если права — я потеряю меньше людей, чем потерял бы, слушая вас дальше.

Это было жестоко.

Она поняла это сразу.

И, хуже того, честно.

По рядам коек прокатился тревожный шепот. Обречённые. Слово ударило по людям сильнее, чем приказ.

Она медленно повернула голову к генералу.

— Я не работаю с обречёнными, — сказала она тихо. — Я работаю с теми, кого ещё можно вытащить.

Он выдержал её взгляд спокойно.

— Тогда докажи, что такие здесь есть.

Её сердце ударило слишком сильно.

Он только что дал ей право. И тут же превратил его в испытание.

Она ненавидела его за это почти с облегчением.

— Нужны двое сильных помощников, — сказала она. — И кто-то, кто умеет не падать в обморок от крови.

— Это прозвучало оскорбительно близко к правде, — пробормотал молодой стражник у стены. Тот самый, что давал ей кинжал в карете.

Она узнала его голос и впервые за весь день почти улыбнулась.

Почти.

Через четверть часа лазарет уже гудел иначе. Кто-то таскал матрасы, кто-то тянул вёдра с горячей водой, кто-то матерился, растапливая давно не чищенные печи в западном крыле. Придворный лекарь остался в основном зале, но его взгляд жёг спину всякий раз, когда она проходила мимо. Он проиграл первую схватку и ненавидел её теперь открыто.

Она это чувствовала кожей.

Западный госпиталь встретил их мёрзлым камнем, запахом пыли и затхлой, давно не проветриваемой пустоты. Но стены были целы, койки — пусть старые — на месте, очаги можно растопить, окна закрывались. Для неё, привыкшей работать хоть в машине, хоть в коридоре, это было почти роскошью.

— Сюда, — сказала она, указывая, куда ставить первые носилки. — Тех, у кого озноб, серые пятна, слабость после настоя и чёрная пена — в правый ряд. Раненых с лихорадкой после ран, но без этого запаха — отдельно. Никто не пьёт ничего без меня. Никто. Даже если прикажут.

— Даже если прикажет придворный лекарь? — осторожно спросил молодой стражник.

Она подняла на него глаза.

— Особенно если прикажет он.

Он коротко кивнул.

И подчинился без спора.

К ночи она едва держалась на ногах. Чужое тело ломило так, будто по нему прошлись сапогами. Голова гудела, пальцы дрожали уже без всякой попытки это скрыть. Но в западном госпитале горели все печи. На койках лежали разделённые, отсортированные больные. У каждого была вода, чистая ткань, угольная взвесь для тех, кто пил недавно, и хотя бы шанс.

Шанс — это уже было больше, чем здесь им давали утром.

Когда она вышла в коридор, чтобы на мгновение прислониться лбом к холодной стене, генерал уже ждал там.

Как будто умел появляться именно в тот момент, когда сил оставалось меньше всего.

— Трое стабилизировались, — сказала она раньше, чем он задал вопрос. — Двое тяжёлые. Один, возможно, не доживёт до рассвета. Мне нужно посмотреть вашу лекарскую кухню утром.

— Посмотришь, — ответил он.

Она закрыла глаза на секунду.

Слишком легко.

— Вы так быстро решили мне поверить?

— Я решил не мешать тебе быть полезной.

Жёсткий ответ. Почти грубый.

Но в нём не было отказа.

Она открыла глаза и увидела, что он стоит ближе, чем следовало бы. Тень от пламени делала его лицо резче, шрам у виска заметнее. В светлых глазах по-прежнему жило недоверие. Но уже не одно оно.

— Если ты играешь со мной, — тихо сказал он, — то выбрала очень плохого противника.

— А если нет?

Он смотрел долго. Слишком долго для простого разговора в холодном коридоре.

— Тогда тебе лучше не оставаться одной.

Фраза прозвучала двусмысленно ровно настолько, чтобы она почувствовала, как на секунду сбилось дыхание. Не от смущения. От опасности. От того, что в этих словах не было ни ухаживания, ни мягкости — только предупреждение. И всё же под ним тлело что-то ещё. Что-то, от чего становилось жарко даже в промёрзшем крыле.

Он отступил первым.

— Твою комнату уже подготовили.

Это снова звучало как приказ. И как забота, которую он сам бы скорее признал пыткой.

Комната оказалась небольшой, холодной, с тяжёлой кроватью, сундуком у стены и медным тазом на столике. Кто-то уже разжёг жаровню, кто-то принёс горячую воду. На спинке стула лежало чистое платье — тёмное, простое, без лишней отделки. Не милость. Не роскошь. Просто необходимое.

Она вошла и только теперь позволила себе на миг согнуться от усталости.

Тело дрожало.

Не от холода уже. От всего.

От чужой жизни. От мёртвых. От тех, кого она, возможно, ещё удержит. От генерала, который смотрел так, будто одновременно готов был её использовать, уничтожить и, что хуже всего, прислушаться.

За дверью послышались шаги.

Потом короткий, сдавленный вскрик служанки.

Она резко обернулась.

Дверь распахнулась. На пороге стояла та самая молоденькая служанка с белым, перепуганным лицом. За её плечом — молодой стражник. А чуть дальше, уже входя в комнату, генерал.

— Что? — резко спросила она.

Служанка дрожащей рукой указала на сундук.

Крышка была открыта.

Внутри, на сложенной одежде, лежал маленький тёмный флакон.

Даже на расстоянии она узнала запах раньше, чем успела вдохнуть по-настоящему.

Сладковатый. Густой. Неправильный.

Тот самый.

Чашка.

Не пить.

Сегодня она не переживёт дороги.

Кровь отхлынула у неё от лица.

Генерал взял флакон первым. Осторожно. Как берут улику или ядовитую гадину. Поднёс к свету. Внутри густо плеснулась тёмная жидкость.

— Любопытно, — произнёс он очень тихо.

Потом поднял глаза на неё.

И от этого взгляда стало ясно: худший день в её новой жизни ещё даже не закончился.

— Скажи мне, жена предателя, — проговорил опальный генерал-дракон, зажимая в пальцах флакон с тем самым ядом, — почему в твоей комнате нашли то, чем пытались убить тебя?

Глава 4. Пациент, которого нельзя спасти

Вопрос повис в комнате тяжёлой, почти осязаемой тишиной.

Она смотрела не на генерала — на флакон в его руке. На густую тёмную жидкость, которая медленно перекатывалась за стеклом. На отсвет огня в чёрном стекле. На смертельно знакомый запах, сладковатый и липкий, как сама чужая смерть, что уже однажды подступила к этому телу.

За спиной тихо, с присвистом дышала перепуганная служанка. У двери застыл молодой стражник. Жаровня потрескивала так спокойно, будто в этой комнате не держали в пальцах улику, способную отправить её на плаху.

— Скажи мне, жена предателя, — повторил генерал ещё тише, — почему в твоей комнате нашли то, чем пытались убить тебя?

Чужое тело помнило, как нужно бояться этого голоса.

Её собственная память знала другое: тот, кто хочет убить, редко ошибается случайно. И уж точно не прячет яд там, где его найдут слишком вовремя, если не хочет направить удар туда, куда выгодно.

Она медленно вдохнула, чувствуя, как в лёгкие вместе с воздухом входит приторная горечь.

— Потому что тот, кто это подбросил, хотел, чтобы вы нашли его раньше меня.

Он не пошевелился.

— Очень удобное объяснение.

— Было бы удобнее расплакаться и упасть вам в ноги, — отрезала она. — Но если бы флакон был моим, я бы не хранила его в сундуке, который открывает первая же служанка.