Ненужная мама. Сердце на двоих

– Вы были заняты тем, что во сне медсестер строили, – с лукавой ухмылкой издевается надо мной, но следом становится серьезнее. – Распишите себе задачи на день и обязательно ставьте будильник. Мужчине сложно привыкнуть к режиму ребенка и откликаться на его потребности, это нормально, ведь у вас элементарно нет материнского инстинкта и чуткости. Привычка обязательно выработается, но нужно время. И наймите няню, наконец, иначе загоните себя, – морщит аккуратный нос, недовольно окидывая меня, помятого и сонного, прищуренным взглядом.

– Не понимаю, ты сейчас раскритиковала меня или приободрила? – выгнув бровь, смотрю на нее исподлобья. Мне становится не по себе от ее пристального внимания – начинаю чувствовать себя совсем потерянным для общества элементом.

– Всего лишь констатировала факт, не следует воспринимать мои советы в штыки. Я вам не враг. В моих интересах, чтобы вы скорее выздоровели, а у меня было меньше работы, – снисходительно улыбается мне с высоты своего роста. – Я постирала детские вещи, а ваши только успела загрузить в машинку, развесите позже, когда прозвучит сигнал. Лекарства для Алиски оставила на кухонной столешнице, рядом с бутылочками и смесью, – делает паузу, чтобы добить меня своей заботой и поставить в неловкое положение. – На плите куриный бульон. Это для вас.

Нервно кашляю от неожиданности и легкого шока. Подаюсь вперед, облокотившись о колени и свесив кисти между широко расставленных ног. Понимаю, что должен поблагодарить Богданову, но мысли путаются в разрывающейся от мигрени голове, а слова острыми костьми застревают в горле.

Замираю, уставившись на нее, как баран. Наверное, в моих глазах бегущей строкой мелькает череда вопросов, но я не в силах озвучить ни одного. Так и хороню в себе искренние удивления.

Зачем ей все это? Могла бы не делать…

Легкий взмах длинных, изогнутых ресниц, шумный вздох – и Вика молча уходит, попрощавшись со мной коротким кивком.

– Я провожу, – растерянно говорю ей вслед.

– Не надо. Я захлопну дверь, – оборачивается на пороге, мило улыбнувшись. – Жду вас на приеме.

Некоторое время просто сижу, не шевелясь, и смотрю на пустой дверной проем. Ощущение, будто мне только что показали нечто важное, поманили перед носом – и тут же забрали.

Это была демоверсия домашнего уюта. Наверное, я заплатил бы за полную. Но Вика не нянька. Она не нанимается и не продается. Вряд ли вообще вернется после тяжелой вчерашней ночи.

– Жаль, – выдыхаю вслух, чувствуя опустошение.

Глава 4

Две недели спустя

Виктория

Аккуратным, не свойственным врачу, каллиграфическим почерком заполняю детскую карточку, откладываю ее к остальным – и вся стопка, опасно накренившись, вдруг рассыпается по столу, как карточный домик. Сощурившись от грохота, я обессиленно роняю голову на сцепленные в замок кисти. Замираю в такой позе, тяжело и шумно дыша.

– Ты рассеянная сегодня, – улавливаю голос Марии среди шелеста и шороха, что я сама же и устроила. – Все из рук валится. Устала?

– Немного, – тихо признаюсь, поворачиваясь к проему, через который видно лишь край шкафа с документами. – Медсестра в отпуске, а одна я ничего не успеваю, – продолжаю говорить в пустоту.

Мы работаем в смежных кабинетах, между которыми есть общая дверь. Раньше здесь была прививочная, а после ремонта ее перебазировали в просторное, выполненное по всем современным требованиям, светлое помещение. Ненужный кабинет достался мне, так как остальные на момент моего трудоустройства оказались уже заняты. Первое время Мария была недовольна подселением желторотого новичка, которого «всему надо учить, да еще и бесплатно». Однако как только она узнала, кто я и из какой семьи, молниеносно сменила гнев на милость. С тех пор упорно набивается мне в подруги, но я стараюсь сохранять нейтралитет.

– Вика, иди домой пораньше. Я тебя прикрою, если что, – заискивающе предлагает, а отрицательно встряхиваю высоким хвостом и выпрямляюсь в кресле.

– Нет, у меня еще один ребенок по записи, – растекаюсь в улыбке, вспоминая Алиску, но тут же хмурюсь, поглядывая на часы. – Почему-то они опаздывают…

– Пф, так отменяй! По правилам, на прием нам отводят пятнадцать минут. Если время истекло, то это уже не твои проблемы. Следующий! – выкрикивает уже в коридор.

– Черствая ты, Маш, – укоризненно вздыхаю, постукивая пальцами по дисплею телефона.

У меня есть номер Гордея, но за всю неделю я набрала его лишь однажды, сразу после той ночи, чтобы справиться о здоровье малышки. Одинцов был не в духе. В свойственной ему жесткой, холодной манере ответил, что все в порядке и в помощи они не нуждаются. Скупо поблагодарил меня и попрощался таким тоном, будто… навсегда.

Я решила, что он все-таки обратился в частную клинику и нашел себе достойного педиатра вместо зеленой неопытной выскочки, ставшей медиком благодаря папеньке. Моему удивлению не было границ, когда Гордей все-таки позвонил сам и вежливо записался на прием. Для меня этот мужчина остается загадкой. В нем уживаются две противоположности: ледяной, хамоватый циник и обычный, немного растерянный отец.

– Зато я не загнанная лошадь, – заглядывает ко мне Мария, опираясь о косяк двери. Подмигивает игриво и тут же меняется в лице, услышав стук в дверь. – Входите, сказала же. Что у вас? – недовольно бурчит, впуская маму с ребенком.

Она успевает принять пациентов и быстро отправить их восвояси, а я так и сижу над разбросанными картами и буравлю взглядом вход. Начинаю переживать. Пальцы сами тянутся к телефону, разблокировав его, порхают по экрану в поисках нужного контакта. Зажимаю кнопку вызова, слушаю гудки… а в коридоре вдруг раздается мелодия сигнала. Становится ближе и громче, звучит в унисон с уверенным, немного нервным стуком в дверь.

Сердце совершает кульбит в груди, когда я различаю тонкий писк Алиски. Подскакиваю с места в тот самый момент, как в кабинет заглядывает Гордей. Немного запыхавшийся с дороги, но выглядит гораздо бодрее и приличнее, чем в нашу первую встречу. Вместо заляпанной футболки и спортивных штанов сегодня на нем деловые брюки и рубашка. Все мрачно-черное, без единого островка просвета, ведь… Одинцов держит траур по жене. На темной ткани особенно заметны неровности и смятые места. Видимо, одежду и дочке, и себе он гладит сам, как умеет. Куртка перекинута через локоть левой руки, а в правой – автолюлька с малышкой. Кулак сжат так сильно, будто в нем заключено величайшее сокровище. Костяшки побелели от напряжения.

– Виктория Егоровна, – обращается Гордей уважительно, с хрипотцой растягивая мое имя. – Простите нам наше вопиющее опоздание. Вы в праве прогнать нас, но смею надеяться на вашу доброту, – виновато ухмыляется и смотрит на меня с надеждой, а малышка мурлычет, поддерживая отца.

– Вам повезло, я свободна, – произношу как можно спокойнее и поджимаю губы, чтобы спрятать теплую улыбку. Я искренне рада их видеть здоровыми, поэтому, сорвавшись, я сама подлетаю к ним, тревожно изучая обоих. – Что случилось? Вы в пробке застряли?

– Хм, не совсем, – Одинцов ставит люльку на кушетку, и я сразу же достаю Алиску, широко улыбаясь ей и с трудом сдерживаясь, чтобы не расцеловать сжатые завязками шапочки щечки. Ослабляю узел под подбородком. – Пока собирались, пришлось менять ей одежду три раза. И еще дважды переодеваться самому, – завуалированно объясняет Гордей, вызывая у меня сдавленный смешок. – В качестве небольшой компенсации… – осекается и молча оставляет на кушетке большую коробку дорогих шоколадных конфет. Моих любимых, к слову, но…

– Я взятки не беру, – гордо отрезаю, вздернув бровь.

– Вика, мы коллеги, и это не взятка, – тихо переходит на «ты», а я машинально бросаю взгляд на открытую дверь между кабинетами. У Марии царит гробовая тишина, а она сама наверняка превратилась в слух. – После всего, что ты сделала для нас, это меньшее, чем я могу тебя отблагодарить.

– Спасибо, – коротко шепчу, освобождая взмокшую Алиску от комбинезона. Укутал ее папочка, перестарался…

– А, и еще, – бьет себя по карману брюк, выуживая пакетик с бегунком, внутри которого поблескивает до боли знакомая серебряная сережка с изумрудом. Маленькая, изящная, которую легко потерять, что я и сделала в его квартире… – Я все-таки вызвал клининг на днях, и ребята нашли ее под кроватью. Уверен, что твоя, потому что у меня больше никто не ночевал…

– Тц, Гордей… – цыкаю на него, перебивая, пока не наболтал лишнего, – Витальевич, – добавляю на тяжелом выдохе. – Подержите минуточку, – отдаю ему дочку, а сама шагаю к проклятому межкабинетному проему.

На мгновение встречаюсь с пристальным взглядом коллеги, которая уже и не скрывает своего любопытства. Вытянув шею, Маша с интересом следит за нашей беседой. Нахмурившись, я плотно захлопываю дверь. Стараюсь не думать о том, какие сплетни поползут обо мне по всей поликлинике.

Опершись плечом о стену, складываю руки на груди и укоризненно смотрю на Одинцова. Он и бровью не ведет. Невозмутимо покачивает на руках малышку, похлопывая ее по попке. Делает это на автопилоте, хотя она даже не плачет и ничего не требует. Но отцовская привычка сильнее. При этом он не сводит с меня серых глаз, в которых нет ни тени раскаяния.

– Что? – уточняет в полном недоумении, а мне то ли плакать хочется, то ли смеяться над ситуацией.

– Гордей, своей неоднозначной фразой вы ставите меня в неловкое положение перед коллегами, – произношу одними губами, украдкой покосившись на закрытую дверь.

Проследив за моим жестом, он хмурится, но не двигается с места, откуда и правда не видно, что происходит в смежном кабинете. Одинцов всецело сосредоточен на дочери. Ни на секунду не выпускает ее из рук, хотя рядом пустует люлька, бережно прижимает ерзающий комочек к себе, придерживая головку в чепчике, и трепетно поглаживает пальцами по спинке. Алиска мурлычет невнятно, утыкаясь носом ему в плечо и оставляя слюнки на черном хлопке рубашки. Эта картина заставляет меня улыбнуться, забыть о неудобной ситуации и мигом простить Гордею все его слова.

– Прости, не заметил, – выдает он после тягучей паузы. – То есть пока я пытался реабилитироваться в твоих глазах, я сделал еще хуже? – стиснув губы, превращает их в прямую линию.

– Всего лишь дали лишний повод посплетничать о дочке Богданова, – вздыхаю, отталкиваясь от стены.

Протягиваю руки – и Одинцов без промедления возвращает мне Алиску. Теперь он мне доверяет, в отличие от нашей первой встречи в его подъезде.

– Тяжелое бремя известной врачебной фамилии? – уточняет с толикой сарказма, наблюдая, как я раздеваю малышку перед взвешиванием.

– Да, особенно, когда кроме фамилии в тебе больше ничего не видят, – бросаю с легкой горечью, не смотря на него. Продолжаю возиться с маленькой пациенткой.

– Ты хороший доктор, Вика, никого не слушай, – звучит совсем близко.

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с его серебристо-серыми, усталыми глазами. Погружаюсь в вязкую, опасную ртуть – и с трудом заставляю себя вынырнуть, пока не утонула.

– Недавно вы сами говорили иначе…

– Меня – тем более! Я бываю невыносимым, – неожиданно признается.

Замираю на миг, скомкав пальцами край детских ползунков. Если честно, я уважаю мужчин, которые спокойно говорят о своих недостатках, и в то же время… немного побаиваюсь. Ведь это признак силы и уверенности в себе, а с такими людьми обычно очень тяжело по жизни. Одинцов – яркий пример.

– Бываете? Я думала, это ваше обычное состояние, – не выдержав, аккуратно поддеваю его.

На секунду переглядываемся, обмениваемся сдержанными, почти зеркальными ухмылками – и, как по команде, одновременно переключаем внимание на Алису.

– Вес на нижней границе нормы, – негромко, задумчиво сообщаю, гипнотизируя взглядом цифры. Не вижу, но чувствую, как напрягается и без того нервный отец. – Пока что ничего страшного, однако… Вы перешли на новую смесь? – говорю, продолжая осмотр и фиксируя показатели в памяти, чтобы перенести их потом в карточку. Без медсестры как без рук.

– Да, но ни черта не изменилось, – в сердцах ругается Одинцов, раздраженно растирая лоб. Атмосфера мгновенно накаляется.

– Будем подбирать. Как и обещала, я выпишу вам направление на анализы, с результатами – ко мне, – краем глаза замечаю, как он впивается руками в бортики столика, на который я укладываю ребенка. Импульсивно накрываю его кулак ладонью, но тут же отдергиваю ее, как будто получила удар элекрошокером. – Не переживайте, Гордей.

– Нам повезло с тобой, – обезоруживает меня искренней фразой, которую вполне можно счесть за комплимент. По крайней мере, я реагирую на нее соответствующим образом.

– Хм, вы точно пошли на поправку, – неумело отшучиваюсь, зардевшись, как школьница от похвалы учителя. – Да, и еще… Я взяла на себя смелость подыскать вам няню. Поговорила с коллегами на пенсии, и двое согласились сидеть с малышкой. У каждой из них медицинское образование, опыт работы с детьми, в том числе с такими милыми крохами, – улыбаюсь и подмигиваю Алисе, а она рассматривает меня с интересом и необъяснимым теплом, словно все эти дни скучала по мне. Так же, как и я по ней. – У вас будут врач и няня в одном флаконе. Дам контакты, созвонитесь и обсудите условия.

– Благодарю, – коротко буркнув, он пристально изучает меня, а в следующую секунду вдруг твердо чеканит: – Нам бы ты подошла.

Глава 5

Гордей

– Нам бы ты подошла, – выпаливаю абсолютно искренне, не прекращая наблюдать, как трепетно, но в тоже время профессионально Вика обращается с Алиской. Тонкие пальцы умело порхают по крохотному тельцу, ловко справляются с маленькой, словно кукольной, одеждой, нежные руки обхватывают и подтягивают к животику хрупкие ножки, которые я лишний раз тронуть боюсь своими лапами, чтобы не сломать.

Дочка успокаивается и затихает, как по волшебству. Мурлычет довольно, насаждаясь коротким массажем. Все, что происходит сейчас на моих глазах, для меня, матерого врача с опытом работы, сродни таинству. К младенцам нужен особый подход – и я никогда не умел его находить. Собственно, я и обзаводиться детьми так рано не хотел – это была идея Алисы, моей жены. Я ведь мог ее отговорить. Должен был…

Тогда она осталась бы со мной, но… ценой жизни нашей дочери.

На секунду прикрыв глаза, шумно вздыхаю. Прогоняю эти мысли.

Нельзя…

С прищуром смотрю на малышку, которая буквально сияет в бережных руках педиатра, растекается по столику от Викиной улыбки, сама тянет к ней кулачки. Тихий женский смех приятным бархатом касается слуха.

Богданова идеальна. Она определенно подошла бы нам.

Особых надежд не питаю. Это, скорее, не предложение, а констатация факта. Разумеется, она откажется. Золотая девочка, дочь светила медицины, у которой впереди карьера и серьезные перспективы, не станет работать на неадекватного вдовца.

– Звучит, как будто вы меня нанимаете. Но я не няня и… даже не на пенсии, – шутливо отмахивается. Ее легкость в общении рассеивает негатив, которым я наполнен под завязку. Вопреки всему, я невольно расслабляюсь. – У меня уже есть работа, Гордей, и я очень ее люблю. Рада помочь вам в рамках своих обязанностей, – заканчивает серьезно и строго.

– Понял, – сухо соглашаюсь, но уголки губ упрямо ползут вверх.

В это же мгновение Алиска дарит свою первую осознанную улыбку. Не мне, а Вике… На меня дочка все время только орет. Днем и ночью. Без устали. Она тонко чувствует мое настроение и отвечает мне тем же, как зеркало. С Богдановой все иначе – они обмениваются друг с другом светом и теплом, а я неосознанно греюсь от их огня, раз уж собственный потух.

Чертова дверь между кабинетами распахивается без стука, и к нам нагло вваливается та самая сотрудница, длинного языка которой опасалась Вика. С виду обычная женщина лет за тридцать, ничего особенного, но у меня она заочно вызывает отторжение. Наверное, из-за реакции Богдановой. Мне правда не хотелось бы, чтобы у нее были проблемы на работе из-за меня.

– Виктория Егоровна, рабочее время закончилось, – щебечет коллега противным заискивающим тоном. – Вы скоро? Подождать?

– Нет, Мария Яковлевна, я сегодня на такси, – сдержанно цедит Вика сквозь зубы, и только я чувствую ее напряжение. Сплетнице плевать, она беззастенчиво разглядывает нас, будто хотела застать за чем-то постыдными и ищет улики. – Машина в автосервисе…

– Что-то случилось? – мгновенно переключаюсь на Викторию. Вспоминаю, что она за рулем и начинаю переживать. – Авария?

– Да вы оптимист, Гордей Витальевич, – не может сдержать сарказма, но, покосившись на коллегу, прячет добрую улыбку. – Нет, электроника барахлит, а я в ней ничего не смыслю. Подайте комбинезон, я помогу вам одеть Алиску, – выставляет правую руку, а левой – придерживает малышку, которая внезапно начинает капризничать. Видимо, ей тоже чужая тетка не по душе.

Вика оперативно укутывает дочку, удивляя меня такой сноровкой, укладывает ее в автолюльку и невесомо проводит пальцами по щечке на прощание.

– Мы могли бы вас подвезти, – неожиданно предлагаю, перехватывая ручку люльки. – Алиска хорошо спит в дороге, успеем до кормления.

– Нет, это лишнее, – сопротивляется Богданова. Ожидаемо. С каждой встречей я все сильнее проникаюсь к ней уважением. Цельная натура, с характером и принципами, хоть и молодая.

– А я бы не отказалась, – нахально вклинивается в разговор Мария, которую я бы вообще не хотел видеть в своей машине. Терпеть не могу навязчивых баб, такие медички из моей частной клиники быстрее пули вылетают. – На улице дождь собирается, – оправдывается, теряясь под грозным взглядом Вики, и неуверенно указывает большим пальцем за свою спину, на окно, за которым ни единой тучи.

Алиска ворочается в своем объемном комбинезоне, морщится и начинает предупреждающе попискивать. Делаю шаг к выходу и толкаю дверь, чтобы впустить свежий воздух в душноватое помещение. Еще хоть минута промедления – и дочка запарится в теплой одежде, тогда скандала не избежать. Нервничаю вместе с ней, будто мы связаны невидимыми нитями.

– Виктория Егоровна, собирайтесь скорее, мы ждем вас в машине, – кидаю безапелляционно, в приказном тоне, и выношу люльку в коридор. Отпускаю дверь, что с грохотом захлопывается за моей спиной, наверняка вызвав праведный гнев нашего педиатра.

Минут через десять я сижу за рулем комфортного хэтчбека при заведенном двигателе. Взгляд мечется то на часы, то на двери поликлиники. Я сам весь на взводе. Алиска кряхтит в автолюльке за водительским креслом, недовольно причмокивает и изредка мяукает. Она впитывает, как губка, мою нервозность – и переживает вместе со мной. Включаю музыку, чтобы отвлечь ее немного, и параллельно пытаюсь успокоиться.

Вбираю носом воздух, наполняя легкие под завязку.

– Потерпи, Лисуля, дождемся твоего педиатра, – медленно выдыхаю, гипнотизируя взглядом крыльцо здания.

Дочка словно понимает меня – и затихает. Оборачиваюсь, чтобы поправить на ней ремешки безопасности, а когда возвращаюсь в исходное положение – вижу, как по ступенькам спускается Вика. Один уголок моих губ непроизвольно дергается вверх, будто вышел из-под контроля, и пытается изобразить на лице некое подобие ухмылки. Наверное, я в этот момент больше похож на парализованного, чем на улыбающегося человека.

Я так отвык от положительных эмоций, но девушка-доктор каждым своим появлением будит их во мне, прорезает мой мрак мягким светом. Даже несмотря на хмурый, строгий прищур, с которым она встречает меня, когда я выхожу из автомобиля.

– Вам не стоило ждать меня. Вы утомляете ребенка и нарушаете его режим, – сурово отчитывает, покосившись на заднее сиденье машины и проверив Алиску. Рабочий день закончился, а она не попрощалась с образом врача, потому что медицина у нее в крови. Халат незримо врос в кожу – это у Богдановых семейное. Я такой же, поэтому хорошо ее понимаю.

– Тогда поторопитесь, – парирую, открывая переднюю пассажирскую дверь, и легким кивком приглашаю Вику сесть в машину.

– Как замечательно, что вы нас подождали, – доносится неприятный голос ее коллеги, чуть ли не скатывающейся по лестнице следом.

Расправив плечи и вытащив из себя нечто, похожее на леди, Мария более сдержанно и грациозно идет к нам, цокая каблуками по асфальту. Однако наглое выражение лица выдает ее истинную сущность. Я слишком долго работал с людьми, чтобы научиться видеть их насквозь. И то, что представляет из себя Мария, заставляет меня передернуть плечами. Благо, она не наш педиатр – ее бы точно пришлось сменить.

– Виктория Егоровна, вы с коллегой лучше нас не задерживайте, – бросаю с налетом претензии, которую она мгновенно улавливает.

Шире открываю дверь, нетерпеливо постукивая пальцами по металлическому корпусу. Алиска издает резкий вскрик, подгоняя нас. У нее по графику тихий час, но без укачивания она не может уснуть, поэтому ждет, когда машина тронется с места и поедет.

– Можно я сяду с вашей дочкой? Заодно присмотрю за ней по пути, – просит Вика, с тревогой поглядывая на копошащуюся в автолюльке малышку.

– Нужно, – хрипло соглашаюсь, ощущая, как дыра внутри меня, где должно быть сердце, наполняется теплом.

Непривычно наблюдать, что чужая девушка относится к Алиске лучше и внимательнее, чем ее родные бабушка и дед. Тот случай, когда кровная связь не играет роли. На первый план выходит элементарная человечность, которая присуща не каждому, как бы парадоксально это ни звучало.

Богданова устраивается на заднем сиденье – и сразу же наклоняется к Лисуле, которая узнает ее и радостно встречает, дергая ручками и ножками. Пока я отвлекаюсь на их тандем, кресло возле водительского нахально занимает Мария. Плюхнувшись в него, наивно взмахивает ресницами и стреляет глазками в мою сторону. Ведет себя не по возрасту и не по статусу, что меня неимоверно раздражает. В моей клинике разговор с таким экземпляром был бы коротким и… матом, но в присутствии Вики и ребенка я держусь.

– Адрес? – скрипнув зубами, раздраженно выплевываю.

Богданова собирается назвать свой, но я ее аккуратно перебиваю.

– Твой я знаю. К родителям? – коротко уточняю, и она смущенно кивает, возвращая все свое внимание к Алиске. – Сначала Марию подбросим, – чеканю твердо, трогаясь с места.

«Чтобы скорее избавиться», – мысленно добавляю.

Всю дорогу пассажирка рядом со мной тарахтит без умолку. Первое время Вика ее осекает, а потом полностью переключается на мою дочку. Изредка подсматриваю за ними через зеркало заднего вида – и слабая улыбка не сходит с моего лица. Их общение, как матери с дочкой, успокаивает меня и помогает не сорваться на хамоватую докторшу рядом. Однако терпение мое на исходе.

– В следующий раз надо иметь при себе табличку, как в общественном транспорте, – цежу жестко, припарковавшись возле подъезда. – Знаете, на которой большими красными буквами написано: «Водителя не отвлекать!» С вами радио не надо, Мария, оно просто не выдержит конкуренции, – насмешливо и злобно поддеваю ее. Дико устал от болтовни, голова раскалывается.

– Не понимаю, о чем вы, – обиженно поджимает губы, зато наконец-то сбрасывает с себя игривость и кокетство, от которых меня тошнит. Догадывается, что это ей не поможет. – Я не езжу на автобусах, – гордо вскинув подбородок, выходит из машины.

Вздыхаю с облегчением, ловлю на себе сочувственный, но уважительный взгляд Вики. Стоит мне развернуться к ней, как она тут же прячет глаза.

– Уснула? – спрашиваю очевидное, указывая на сопящую в люльке Алиску.

Богданова кивает, с доброй улыбкой изучая малышку, невесомо касается ее ручки, слегка поправляя. Подносит указательный палец к своим губам, приказывая мне сохранять тишину, а потом жестом просит ехать дальше. Она права – без убаюкивающего шума двигателя дочка может проснуться.

– Спасибо тебе, – произношу одними губами, но Вика все считывает. Оставляет без ответа.

Глава 6

Есть люди, с которыми даже молчать приятно. Вика именно такая. Не обронив ни слова, она умудряется создать уютную атмосферу в салоне автомобиля одним лишь своим присутствием. Ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время боль немного притупляется. Рана затягивается шелковыми нитками. Еще много швов придется наложить, но первый сделан.