Немая для Лешего

- Я… я принесу», - прошептала я беззвучно.

Губы шевельнулись, но звука не вырвалось. Сомневаюсь, что он что-то услышал. Но он увидел. Увидел попытку.

Я предпринимаю новую попытку, снова потянувшись к ведру, действуя на этот раз осторожнее, целясь точно в ручку. Мое лицо горит.

Леший медленно, будто обдумывая каждый миллиметр, разжал пальцы, отдавая мне ведро. Его взгляд не отпускал мое лицо, изучая его с непривычной для него пристальностью. Он молчал. Эта пауза была громче любого вопроса.

- Ладно, - наконец сказал он, и в его голосе появилась новая, чуть более мягкая нота. – Ручей вон за той ольхой. Чистый. Принеси, сколько сможешь. Два ведра, три… Не надрывайся.

Он повернулся и ушел в сторону поленницы, оставив меня стоять на пороге с холодным ведром в руках. Пальцы мои сжимали жесть, но все еще помнили совсем другое - шершавое тепло его кожи. И это ощущение, это странное, щемящее эхо под сердцем, никак не хотело утихать.

Иду по указанному направлению, проваливаясь в рыхлый снег по колено. И в голову лезут странные, не вовсе уместные сравнения. Ведро. Поручение. Словно я снова на работе, в своей прошлой, «нормальной» жизни. Только там мой начальник, сытый и лоснящийся от дорогих кремов Аркадий Петрович, никогда не спрашивал, «сколько смогу». Он ставил на стол папки с презентациями, от которых пахло дорогими чернилами и цинизмом, и требовал «к утру». Его взгляд скользил по мне так, будто я была еще одной деталью интерьера в его кабинете - функциональной, приятной глазу, которую можно передвинуть или потрогать, если захочется. Его «забота» ограничивалась безличными, но дорогими подарками к праздникам - очередной парфюм, очередной шарф. Это была не забота. Это была плата. Плата за молчание, за покорность, за иллюзию, что все в порядке.

А Леший… Он сказал:

- Не надрывайся.

Два слова. Простых, грубоватых, как и все здесь. Но в них была настоящая, живая тревога. Не за результат, не за выполненное поручение. За меня. За то, чтобы мне, сломленной и испуганной, не стало еще хуже.

От этих мыслей в горле встает ком, горячий и колючий. Единственный, кто по-настоящему, без всяких условий, заботился обо мне, кто мог сказать «не надрывайся», глядя на меня с такой же неподдельной тревогой, был отец. Был. Прошедшее время режет изнутри острее и больнее, чем мог бы любой нож. Эта боль знакома, она выжжена в душе. А вот это новое чувство, это щемящее тепло под сердцем, запутанное с эхом от его прикосновения… оно пугает своей незнакомостью.

Нахожу ручей. Он не замерз, бежит меж заснеженных берегов, негромко и настойчиво журча, сверкая на слепящем солнце алмазными брызгами. Присаживаюсь на корточки, снимаю варежку и опускаю ладонь в воду. Она ледяная, обжигающе-чистая, смывает с кожи не только грязь, но, кажется, и часть тяжелого налета страха. Смотрю на свое отражение в темной, быстрой воде. Вижу испуганное лицо с слишком большими, темными кругами под глазами. Призрак. А потом поднимаю взгляд в ту сторону, откуда доносится мерный, уверенный стук топора.

Тук. Тук. Тук.

Звук рассекает морозную тишину, и в его ритме чувствуется сила. Не суетливая, не агрессивная. Спокойная, незыблемая сила человека, который знает свое место в этом мире и не боится его.

И это странное, щемящее чувство под сердцем возникает снова, уже сильнее. Оно пульсирует в такт ударам топора. И я с удивлением понимаю, что оно совсем не похоже на страх. Оно больше похоже на… пробуждение.

***********************************************************

Аннотация к книге "Худеющая невеста Кавказа "

- Слушай ты, - перехожу на «свой» привычный язык, - да если я захочу, похудею быстро и безболезненно. А вот ты, - тыкаю в него пальцем, упершись в стену из мускул, - так и останешься самодовольным наглецом.

Все опять замирают.

Сердце начинает колотиться, когда кавказец наклоняется, чтобы с улыбкой произнести:

- Похудеешь? Женюсь сразу же, - говорит тихо, но угрожающе.

Толпа ахает.

- Ха, - задираю нос и чуть ли не упираюсь кончиком в его подбородок, - да легко и просто!

Кавказец подмигивает мне одним глазом. Вроде как пари у нас «зафиксировано» официально.

Разворачиваюсь на пятке, чтобы победоносно удалиться.

- А в чем логика? – тихо и растерянно произносит Аля мне в спину.

Ой, подруга… Логика есть! И расскажу о ней тебе позже…

https://litnet.com/shrt/9E0T

Глава 9. Леший

Топор врезается в полено с глухим щелчком, и оно раскалывается пополам. Отбрасываю обе половины в сторону, хватаю новое. Движения автоматические, отработанные до мелочей. А в голове – одна картина.

Ее пальцы на моем запястье. Легкие, холодные. Мимолетное прикосновение, а будто след оставили. Кожа до сих пор помнит это странное ощущение. Как будто током ударило, только не больно, а… тепло. Глупость. От долгого одиночества начинаешь видеть вещи, которых нет. Но отмахнуться от этого чувства не получается. Оно сидит где-то под ребром.

Вгоняю топор в колоду, разгибаю спину. С осени только тут, в этой глуши. Но отшельником стал давно. Еще в городе, среди людей. Все те же одинокие походы на работу, одинокие ужины, пустая квартира. Даже с напарником, с которым бок о бок десять лет отработали, всегда была стена. Он – свой в этой суете, шутит с коллегами, ходит на корпоративы, а я – волк-одиночка, который терпит общество ради дела. Мы хорошо работали вместе, но в душу он ко мне не лез никогда. Хотя и уважали друг друга. И даже… Ладно, не будем сейчас погружаться в воспоминания и истинные причины моего нахождения здесь. Могу лишь с уверенностью сказать о том, что я на своем месте. Никогда даже не думал, чтобы жить в лесу в одиночестве. А сейчас готов пробыть здесь всю жизнь. Даже после того, как план будет выполнен.

Но сейчас что-то пошло по-другому. Сейчас, слушая, как вдали журчит ручей, я знаю – она там. И это знание меняет все. Воздух кажется другим. Свет – иным. Не просто ответственность за того, кого спас, тяжелым грузом лежит на плечах. Что-то другое. Слабое, глупое чувство, будто ты не один. Будто теперь у тебя есть… точка отсчета. Опираясь на которую, можно дышать чуть спокойнее. Предательское чувство. Опасное.

С силой опускаю топор, раскалывая очередное полено с таким напряжением, будто это не дерево, а собственные неправильные мысли. Нужно прекратить эту чепуху. Она уйдет, как только придет в себя, найдет куда податься, и все вернется на круги своя. Лес. Тишина. Одиночество. Которое теперь, черт возьми, будет казаться еще громче.

В этот момент со стороны ручья доносится приглушенный звук – грохот ведра о камни и короткий, сдавленный вскрик, который обрывается почти сразу.

Сердце останавливается, а потом срывается с места, колотя где-то в горле. Кровь отливает от лица, в висках стучит. Все мысли вылетают из головы разом. Остается один древний, животный инстинкт.

- Марьяна! – ору во все горло.

Бросаю топор, пулей несусь через кусты, не разбирая дороги, ломая ветки, которые хлещут по лицу. Глаза выхватывают картину: она сидит на мокрой земле у ручья, вся перепачканная, одна рука опирается о скользкий камень, а рядом валяется пустое ведро, покатившееся в сторону. Вся ее новая, серая куртка и джинсы промокли насквозь, вода темными пятнами растекается по ткани. Лицо бледное, испуганное, по щеке ползет грязная полоса.

«Дурак! Кретин! – кричит в голове голос, полный ярости на самого себя. – Хрупкая девчонка, скользкий берег! Идиот, который отвлекся на свои дурацкие мысли!»

Подбегаю к ней и, даже не думая, падаю на колени прямо в грязь, хватая ее за плечи, проверяя взглядом с ног до головы.

- Где болит? Ушиблась? Говори! – слова вылетают сами, голос хриплый от нахлынувшей волны тревоги, такой сильной, что аж подташнивает.

Она смотрит на меня широко раскрытыми испуганными глазами, качает головой, беззвучно шевелит губами, пытаясь что-то сказать. Но по тому, как она пытается оттереть грязь с колена, видно, что упала. Поскользнулась, когда зачерпнула полное ведро.

Не спрашивая больше ни о чем, не думая о приличиях, я аккуратно, но решительно подсовываю одну руку ей под колени, другую под спину и поднимаю ее. Она легкая, почти невесомая, как пушинка. Прижимаю ее к себе, чувствуя, как мокрая ткань куртки холодит мою рубашку.

- Ничего, ничего… Тихо, - бормочу уже больше для себя, быстрыми шагами неся ее к сторожке, чувствуя, как напряжены каждые мускулы в моем теле. – Сейчас все будет в порядке. Просто глупая случайность.

Она не сопротивляется, не пытается вырваться. Просто прижимается ко мне еще сильнее, спрятав лицо у меня на груди. Ее дыхание горячее сквозь ткань. И вот эта ее полная, безоговорочная беззащитность, это молчаливое доверие… оно бьет сильнее, чем любая искра. Оно проникает глубже любой пули. И я понимаю с пугающей ясностью, что просто так уже не смогу ее отпустить. Что бы там ни кричал внутренний волк-одиночка. Эта тихая, немая девчонка с голубыми глазами уже успела создать в моей крепости одиночества невидимую трещину.

*************************************************************

Аннотация к книге "Строптивая невеста Кавказа "

Через десять лет Женя и Тимур переживают кризис в отношениях. Он хочет ребенка. Она тоже хочет ребенка. У него есть условия. У нее тоже есть условия. Противостояние героев. Противостояние культур, семейного уклада. Кто победит?

Мы отправимся с вами в прошлое. Узнаем, с чего все начиналось, чтобы насладиться взаимоотношениями любимых героев с самого начала их знакомства! 😍

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ ЦИКЛА

https://litnet.com/shrt/3OBc

Глава 10. Марьяна

Как это вообще произошло? Я стояла на скользком камне, зачерпнула полное ведро ледяной воды, повернулась… и мир опрокинулся. Нога подвела? Или просто моя вечная неуклюжесть, которая преследует меня с детства? Неважно. Результат налицо, вернее, на мне: я сижу в холодной жиже, по локоть в воде, а новенькая куртка – та самая, что он привез из деревни, - промокла насквозь, тяжело виснет на плечах. И джинсы тоже. Вся я – одна большая, мокрая, жалкая неудача.

Стыд. Он горит щеками и комом подкатывает к горлу. Он потратил на меня деньги, время, рисковал, наверное, показываясь в деревне, а я… я не могу выполнить простейшее поручение. Принести воды. Исполнить одну-единственную просьбу. Я обуза. Та самая, которой всегда боялась стать.

А потом… потом он появился. Не пришел, а ворвался, сломя голову, с лицом, искаженным не злостью, а настоящим страхом. Таким, от которого кровь стынет в жилах. И прежде чем мозг успел осознать происходящее, он уже подхватил меня на руки. И в тот миг, сквозь ужас и стыд, прорвалось другое чувство. Какое-то непонятное облегчение. Потому что идея подняться самой по этому грязному склону, мокрой, перепачканной, спотыкающейся на каждом шагу, была невыносима. А так… он нес меня. Его руки были твердыми. Грудь – надежной стеной. Я прижалась к ней, слыша бешеный стук его сердца. Он правда испугался. За меня. Это было так непривычно, так ново, что на мгновение затмило все.

Но сейчас, в сухой сторожке, когда он ставит меня на пол, реальность обрушивается с новой силой. Я – беспомощное, ни на что не годное существо. Какая из меня мстительница? Полезла в логово к волкам с голыми руками и детской верой в справедливость. Чего я ждала? Что у меня получится? Я, которая не может ровно пройти по коридору, не зацепившись за косяк? Если я не в состоянии донести до дома ведро воды, зачем я из себя строила Лару Крофт? Жалкая, смешная пародия. Отец… он бы смотрел на меня с тихой грустью.

А Леший вытаскивает из самоуничижения. Он действует стремительно и молча. Его пальцы находят молнию на моей куртке. Расстегивают ее одним резким движением и стаскивают с меня тяжелую, мокрую ткань. Прикосновение его рук к моим плечам обжигает, заставляет вздрогнуть. Потом ладонь опускается к пряжке на моих джинсах, и у меня перехватывает дыхание. В глазах темнеет от паники и чего-то еще очень смутного. Но он останавливается. Рука замирает в сантиметре от металла. Я вижу, как до него доходит. Как взгляд становится остекленевшим, почти испуганным. Он резко отшатывается и отворачивается, уставившись в стену. Спина каменная, плечи напряжены до предела.

- Раздевайся, - звучит его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций. – Быстро. Пока совсем не заболела. Одежда вся мокрая.

Он бросается к буржуйке. Начинает с какой-то яростью швырять в огонь поленья, делая вид, что весь поглощен занятием.

Я стою посреди комнаты, дрожа от холода и пережитого потрясения. Он прав. Одежда леденящая, зубы стучат. Пальцы не слушаются, когда я пытаюсь расстегнуть джинсы. С трудом снимаю их, потом мокрый свитер. Остаюсь в одном белье, чувствуя ледяной воздух. На ощупь, почти на ощупь, потому что глаза застилают предательские слезы, нахожу на топчане его старый, растянутый свитер и те самые мягкие штаны. Натягиваю их на себя. Грубая шерсть трется о кожу, но она сухая. И она пахнет им. Дымом, древесиной, пОтом и чем-то неуловимо простым. Мужским. И сейчас этот запах не кажется чужим. Он согревает изнутри лучше любой печки. Успокаивает. Напоминает, что я не одна.

Закутываюсь в свитер, поднимаю воротник, чтобы скрыть лицо, и делаю глубокий, прерывистый вдох. Да, я неуклюжая. Да, я все испортила. Но он не кричал, не упрекал, не смотрел с презрением. Он просто помог. Как тогда ночью. И в этой его молчаливой заботе есть какая-то хрупкая, но прочная надежда. Может быть, не все еще потеряно. Может быть, даже такая, как я, имеет право на вторую попытку.

********************************************

Аннотация к книге "Босс Дед Мороз или Пышное увлечение "

- Ты – лучший помощник, Анна. Так и должно остаться.

Его слова повисли в воздухе, острые и холодные, как январский ветер. Запах его кожи еще был на моих руках, а он уже говорил о другой женщине. О свадьбе.

Я стала его «непредвиденной ситуацией». Новогодним курьезом. Увлечением. Деловым и физическим. Он перепутал меня с невестой в темноте, и я, дура, позволила себе поверить, что эта ошибка – настоящее чудо.

Теперь мой строгий босс возвращается к своей безупречной жизни. А мне предстоит собрать осколки своего сердца и сделать единственно верный поступок – уволиться. Из компании. И из его жизни.

Хотя… кто сказал, что я позволю ему просто поставить на мне галочку?

https://litnet.com/shrt/haRw

Глава 11. Леший

Наступила ночь. Буржуйка потрескивает, создавая вокруг атмосферу уюта. Мы снова лежим на топчане, как и прошлой ночью. Спиной к спине. Но сегодня между нами не пропасть молчания, а тетрадь.

Все началось с неловкости. После истории с водой мы ужинали почти молча. Потом она взяла тетрадь и написала: «Прости за куртку». Я отмахнулся. Мелочи. Но она не успокоилась. Написала: «Можно поговорить?»

И вот мы лежим. Она передает мне тетрадь. В свете керосиновой лампы ее почерк кажется еще более хрупким.

«Какая твоя любимая еда?» - первый вопрос.

Улыбаюсь про себя. Невинно. Слишком невинно.

- Жареная картошка с грибами, - говорю вслух, передавая ей тетрадь.

Марьяна пишет в ответ: «Я люблю шоколад. Горький».

Потом пошли цвета. Она любит голубой. Я после недолгого раздумья отвечаю:

- Зеленый. Цвет леса, - зачем-то поясняю, будто сразу непонятно.

Разговор плывет плавно. Кажется, ни о чем. Но в этих «ни о чем» скрывается что-то важное. Мы будто душу раскрываем путем простых слов.

Потом она переходит на личности.

«Сколько тебе лет?» - вопрос, заставивший немного вздрогнуть.

- Сорок два, - бормочу недовольно.

Она будто замирает, анализируя в голове сказанное мною. Пишет в ответ: «Мне двадцать пять».

Промежуток кажется бездной. Я – потрепанный жизнью мужлан, и она – молодая женщина, у которой все впереди. Или должно быть впереди.

«А кем ты работал? Раньше?» - следующий вопрос.

Вот здесь я чувствую, как она пытается меня подловить. Я невольно поворачиваюсь к ней и вижу ее скользкий взгляд.

- А ты? – спрашиваю в ответ, не собираясь погружаться в дебри своей души.

Марьяна поджимает губы, но пишет быстро, и не раздумывая: «Секретарем в агентстве».

Передавая мне тетрадь, не смотрит мне в глаза. Чувствуется, что это верхушка айсберга. Но я не буду копать. Ухмыляюсь сам себе. А кто я такой, чтобы требовать откровенности? Сам сижу в двух шагах от правды.

- А я был напарником. В охране, - выдаю скупо.

Это не ложь. Но и не вся правда. Мы с напарником занимались охраной. Вот только не складов или торговых центров…

«Родители есть?» - ее следующий вопрос заставляет что-то сжаться внутри.

- Нет, - мотаю головой коротко, ожидая от нее ответа на этот же вопрос.

Она смотрит на меня, и в ее глазах читаю скованность. Задумывается, но в ответ пишет: «Папа был. Сейчас тоже нет».

Вот оно. Точка соприкосновения. Двое сирот в лесной глуши. От этого осознания в сторожке становится теснее.

Потом она спрашивает про жизнь здесь. «Как ты зимовал? Холодно было?»

И я начинаю рассказывать. Подробно. О том, как заносило сторожку снегом по самые окна, как приходилось прокапывать туннель к дровяному сараю. О том, как буржуйка порой не справлялась, и иней покрывал стены изнутри. Как варил чай из хвои, чтобы не заболеть цингой. Как слушал по ночам вой вьюги и думал, что это последнее, что услышу в жизни. Говорю и сам удивляюсь своим словам. Я никому этого не рассказывал. Да и некому было. А ей рассказываю. Получается, что «выворачиваю» душу наизнанку.

Вижу, как она слушает. Широко раскрыв глаза, будто смотрит захватывающий фильм. Она не «перебивает», не задает глупых вопросов. Просто слушает.

Вдруг ловлю себя на дикой мысли: я бы мог рассказать ей все. Почему я здесь. Кого боюсь. Что натворил в прошлой жизни. Эта мысль такая же опасная и притягательная.

Но я не делаю этого. Вместо этого подвожу итог:

- Справился. Жив остался и ладно.

Она берет тетрадь, и ее палец на мгновение касается моего. Снова эта искра. Она пишет, чуть смутившись: «Ты сильный».

Я хочу сказать в ответ, что: «Сильные не бегут в лес от своих проблем», но сдерживаюсь, теша себя иллюзией, что мой побег не просто побег, а попытка отомстить, отстоять справедливость. Ей ни к чему это слушать.

Не ее это дело. Ее жизнь и так перевернута. Зачем пугать ее призраками из своего прошлого? Пусть думает, что я просто Леший. Дикий, но безопасный.

Она зевает, по-кошачьи, прикрывая рот ладонью. Глаза слипаются.

- Спать, - говорю я, забирая тетрадь и откладывая ее на полку, чувствуя себя строгим отцом.

Она кивает, устраивается на своей половине, поворачивается ко мне спиной. Я гашу лампу. В темноте ее дыхание скоро становится ровным.

А я лежу и смотрю в потолок, который не вижу. И думаю о том, что у каждого из нас есть свои тайны. Мои темные, пахнут порохом и кровью. Ее пахнут страхом и болью. И пока эти тайны лежат между нами, мы можем быть рядом. Но стоит одной из них вырваться наружу… все это хрупкое равновесие рухнет. И я не знаю, что будет страшнее: ее тайна или моя.

***********************************************************

Аннотация к книге "Ватрушки для Буйного "

- Вы меня достали! – кричу в лицо Владиславы, которая морщится, но не показывает своего страха. – Разбирайтесь со своими семейными проблемами сами! Я шантажа со стороны вашей дочери и внучки в свой адрес не потерплю!

- Это всего лишь детские.., - пытается меня переубедить, но я перебиваю.

- Вот именно! – рявкаю, прижимая ее к стене еще больше, еле сдерживаясь, чтобы не ухватиться за ее «булочку». – Детские! А сесть я могу совсем по-взрослому!

Когда у мамы с дочерью-подростком происходит конфликт, в дело может вмешаться мужчина. Разумеется, добровольно. Но что делать этому мужчине, когда его не просто втянули, но и поставили перед фактом – или мир в чужой для него семье, или…

https://litnet.com/shrt/mMBc

Глава 12. Марьяна

Прошло два дня. Два дня тишины, нарушаемой только скрипом двери, стуком топора и треском дров в печи. Мы живем в одном пространстве, дышим одним воздухом, но словно разделены невидимой стеклянной стеной. После той ночи с тетрадью что-то изменилось. Стало еще более неловко. Он погрузился в себя, а я не решаюсь нарушить его молчание.

Но сегодня вечером я не выдерживаю. Он сидит на табурете, чистит ружье, а я лежу на топчане и смотрю на его спину. Он весь в пыли и поту, рубашка прилипла к лопаткам. Я беру тетрадь и пишу. Рука дрожит.

«Ты моешься здесь?»

Он оборачивается, читает. Брови взлетают вверх. Кажется, я его удивила.

- Конечно, - говорит он, возвращаясь к чистке. – Ведром, как и ты. Не свинья же я.

Я переворачиваю страницу, пишу быстрее, пока хватает смелости.

«Можешь сейчас помыться. Я не буду смотреть. Повернусь к стене».

Он замирает. Пальцы сжимают ветошь. Молчание тянется мучительно долго. Мне ужасно стыдно. Я видела, как он вкалывал весь день: рубил дрова, чинил крышу. Он вспотел, устал, а из-за моего присутствия он не может даже нормально помыться. Я – обуза, которая лишает его элементарного комфорта.

Наконец он откладывает ружье.

- Ладно, - глухо соглашается он. – Отворачивайся.

Я быстро переворачиваюсь лицом к бревенчатой стене, сжимая края одеяла. Слышу, как он двигается по комнате. Шум воды в ведре, звон металла. Потом звук падающей на пол мокрой одежды. Мое сердце начинает колотиться где-то в горле.

Я вспоминаю тот вечер, когда мылась я. Он сидел спиной, не оборачивался. Дал мне чувство безопасности. А я… я сейчас жажду нарушить это доверие. Жажда подглядеть такая постыдная. Она разливается по всему телу и разгорается только больше, не собираясь затухать. Мне хочется увидеть его. Не просто мужчину, а именно его.

Лешего.

Я зажмуриваюсь, пытаясь сопротивляться. Но любопытство оказывается сильнее. Медленно, почти не дыша, я поворачиваю голову, всего на сантиметр, чтобы видеть из-за своего плеча.

Он стоит ко мне спиной. Лампа освещает его мощную спину, широкие плечи, покрытые старыми шрамами. Кожа натянута над рельефными мышцами, блестит от воды. Он зачерпывает воду из ведра и с силой выливает ее на себя. Вода стекает по его спине темными ручьями, огибая лопатки, исчезая в узкой, сильной талии и наклоняясь ниже, к упругим, округлым ягодицам, обтянутым влажной кожей. Мышцы напрягаются при каждом его движении, играя под гладкой поверхностью. Он проводит ладонями по лицу, по затылку, смачивая короткие темные волосы. Движения его экономичные, сильные. Каждое напряжение мышц видно под кожей. Это не просто гигиена. Это ритуал силы. Я смотрю, завороженная, забыв о стыде, о приличиях, обо всем на свете. Мое тело отвечает на это зрелище предательским теплом, разливающимся по низу живота. Мне хочется… мне хочется прикоснуться к этой силе, ощутить эту грубую кожу под своими пальцами, почувствовать его вес.

Он наклоняется, чтобы взять мыло, и я вижу его во всей его мужественной, пугающей и невероятно притягательной наготе. И в этот момент, поворачиваясь чуть вбок, он видит меня. Наши взгляды встречаются.

Я замираю, не в силах отвести глаз. Не в силах даже смутиться. Я просто смотрю, пойманная на месте преступления, сжимая одеяло между ног, все еще охваченная этим стыдным, жгучим желанием.

Он не дергается, не кричит. Он медленно выпрямляется, все еще держа в руке кусок мыла. Вода стекает с его сильного тела на грязный пол. Его огромные карие глаза смотрят на меня без злости, но с тяжелым, понимающим взглядом. В уголке его губ появляется что-то вроде горькой усмешки.

— Нельзя доверять женщинам, - произносит он тихо, и его голос звучит хрипло, почти интимно. – Ни словам, ни обещаниям.

Он не спеша поворачивается ко мне уже почти полностью, не скрываясь. И я, наконец, отворачиваюсь, прижимаюсь лицом к стене, чувствуя, как горю вся, с головы до пят. Стыд и какое-то дикое, запретное возбуждение бьются во мне, не зная, какое чувство должно победить. Я слышу, как он продолжает мыться, будто ничего не произошло. Но воздух в сторожке стал густым и тяжелым, как перед грозой. И я понимаю, что все изменилось. Стена треснула.