До встречи, Ильинична!

- Дыма без огня не бывает. Но это ладно, - решает Ульяна тоже закрыть тему. – Мне-то что делать?!

- А что такое?

- Так вы прооперировали чемпиона Арсеньева! Его же надо перевозить в какую-нибудь более презентабельную клинику! Что мы здесь сможем сделать?!

- Это тебя в реанимации настрополили? – спрашиваю уже сердито, поскольку надоели мне эти разговоры.

- Мне врачи из реанимации сказали, что нужно от него избавляться…

Ульяна осекается, потому как внутреннее слово «избавляться» было произнесено вслух. Я давно борюсь с этим в своем отделении. Григорьев всегда норовит «сбагрить» тяжелых пациентов в другую клинику. Даже когда мы дежурим по своему району. Не хочет он брать на себя ответственность за человеческие жизни. У меня же иное мнение на этот счет. Поэтому мы всегда с ним ругаемся. Скорее всего, если у Льва Николаевича получится занять пост заведующего отделением, я буду искать другое место работы.

Не сказав ни слова медсестре, спускаюсь в реанимацию. Понимаю, что смена поменялась. «Предыдущие» восприняли ситуацию спокойно и даже не стали углубляться в подробности статуса пациента. Новая смена решила или выделиться, или облегчить себе работу на ближайшие сутки.

- В чем дело? Почему решаете вопрос перевода пациента без его лечащего врача?

Я уже разозлилась, но стараюсь вырабатывать профессиональный тон. В нашей работе нельзя давать волю эмоциям. В принципе у меня это получается, но сейчас мы впервые столкнулись с таким сложным случаем. И тут мне приходится принять, что дело не в состоянии пациента, а именно в его статусности.

- Людмила Ильинична, - вступает со мной в спор дежурная медсестра. К сожалению, я не запоминаю их имен. – Это же сам Роман Арсеньев! А у нас даже дежурного врача сейчас нет! Придет только завтра. А если ему плохо станет? Что мне делать?!

- Ты не умеешь интубировать? Ты не знаешь, как делать непрямой массаж сердца? Ты не знаешь, что в случае снижения сатурации крови пациента нужно подключить к аппарату ИВЛ? Тогда что ты здесь делаешь? Да еще и на должности старшей медсестры?

Женщина средних лет запнулась на следующих словах, но тут же нашлась:

- А если он умрет?! Вы понимаете, что будет с нашей больницей?!

- Не с нашей больницей, а со мной. Не стоит перетягивать на себя одеяло, когда вы к этому не имеете отношения.

Слегка успокоившись, добавляю:

- Как оперировавший хирург, я запрещаю перевозить Арсеньева в первые сутки.

- Под вашу ответственность, Людмила Ильинична, - вздернула подбородок медсестра.

- А когда-то бывало иначе?

Я понимаю, что Роме было бы лучше в другой клинике. Где лучше оснащение, где ему дадут личный и должный уход. Но транспортировка его сейчас может обернуться осложнениями. Хотя показаний для категорического отказа у меня нет. В то же время, если смотреть с юридической стороны, в случае его кончины в другой клинике всю вину могут попросту «свалить» на меня. Если дойдет дело до суда, я и в тюрьму сесть могу. Здесь же я контролирую ситуацию. Я могу объяснить свои действия. Могу заверить, что состояние Ромы стабильное. Пусть и тяжелое. Его жизнь не висит на волоске, но может оборваться в случае неправильно проведенной транспортировки. Поэтому так будет спокойнее. Хотя бы первые сутки мне нужно держать руку на пульсе. Для жизни Ромы и моей. Его физического состояния и моего юридического.

Выйдя с приемного покоя, понимаю, что мне лучше сейчас вызвать такси. После суточного дежурства и сдачи крови совсем нехорошо. В метро могу попасть в неприятную историю. Лучше раскошелиться.

Пока жду машину, дышу свежим воздухом. Хорошо на улице. Чувство полного умиротворения не покидает. Даже при мыслях о состоянии Ромы я пребываю в уверенности, что все будет хорошо. И с ним. И со мной.

Только по отдельности. Как было и до этого.

Невольно, усаживаясь в такси, вспоминаю прошлое…

*********************************************************************

- Семья! Кажется, нужно ехать.

Елена Владимировна стоит перед нами с сумкой в роддом и смотрит взволнованно на мужа. Она рожает второго. Точнее вторую. Но видно, что женщине страшно. Еще бы. Отважиться на рождение дочери почти в сорок лет.

В свои шестнадцать мне кажется, что это очень поздно. Надо бы пораньше.

- Лена! Ты чего?! Бежим скорее!

Владислав Игоревич в панике. Еще бы! Первый ребенок в его сорок четыре.

- Так, дети мои. Не шалить, не бузить, никого не приглашать на ночь глядя, убрать со стола, лечь вовремя, - Елена Владимировна дает нам с Ромой наставления.

- Елена Владимировна, все под моим контролем! – встаю ответственно, понимая, что женщине сейчас нельзя волноваться. И что бы мы тут с Ромой не придумали, она должна оставаться в неведении. Хотя мы ничего и не будем творить.

- На тебя, Люда, только и надеюсь, - улыбается мне Елена Владимировна, и мне на душе становится спокойнее. Приятно, что в этой семье меня принимают, как родную.

- Э, а я чего, уже не в счет?! – будто с обидой вопрошает Рома.

- А ты слушайся Люду.

Вердикт мамы Ромы мне понравился.

Чета убегает в ночь вперед в свое светлое будущее. Уже через пару часов они станут счастливыми родителями дочурки Полинки. Прелестной девочки, которую я помню совсем крошкой. Ей тогда и двух лет не было…

- Все, Ром. Поздно уже, давай со стола убирать и спать. Нам завтра на учебу, - говорю так, будто меня оставили за директора.

- Ой, Ильинична, не бузи, - морщится Ромка, при этом начиная убирать со стола.

Он всегда так говорит, но мои просьбы выполняет, прислушивается к моему мнению.

За пару минут стол был убран. Уже дома встаю возле раковины, чтобы помыть посуду. Кухня огромная и удобная. Готовить здесь - одно удовольствие.

- Люд, здесь посудомойка есть, - поправляет меня Рома.

- Да ну ее, - отмахиваюсь. – Пару тарелок можно и самой вымыть.

- Вот любишь ты себе жизнь усложнять, - делает мне замечание.

Я удивлена его словам, поэтому когда он в очередной раз заходит с улицы и закрывает на ключ входную дверь, спрашиваю:

- В чем я усложняю?

Ромка, пожимая плечами, начинает перечислять мои недостатки:

- Ты всегда много думаешь. Нет бы решиться на спонтанные действия! Тебе нужно все взвесить, тщательно проанализировать, сопоставить плюсы и минусы, а уже потом принять решение.

- Это плохо?

- Иногда это выглядит ужасно.

Молча домываю вилки, решаясь на спонтанные действия. Я не привыкла пасовать перед трудностями. Поэтому решаюсь показать Роме, что я могу быть другой.

Подхожу к Роме ближе и коротко целую его в щеку.

- Ты чего?! – он чуть ли не отпрыгивает от меня.

- Совершаю спонтанные действия.

Констатирую словно данность и факт, уходя в сторону гостиной.

- Ром, а где я буду сегодня спать?

Тут же перевожу тему, потому как за свой поступок мне несколько неудобно. Мама и бабушка вложили в мою голову, что первый шаг должен делать мужчина. В моем случае парень. А если уж совсем конкретно, так Рома. Но он не спешит даже проявлять мне знаки внимания, как парень.

До переезда в Москву я слушала, как ему нравится его одноклассница. Алина Ельпина. Но он был слишком горд, чтобы проявлять к ней чувства. У них там что-то нехорошее получилось, отчего Рома решил, что прогулки с ней – это унижение его мужского достоинства.

При этом Рома часто звал меня гулять, нередко пренебрегая прогулками с друзьями. Мальчишки в первое время посмеивались над ним. Но после прекратили. Тогда я боялась, что Рома примет решение большинства. Ведь я Люда-ботан. Отличница и зануда. У меня предпочитали списывать, что я давала делать очень редко. Поэтому меня и не взлюбили. Но он продолжал со мной дружить. И нам действительно было интересно проводить время вместе.

Рома частенько делал мне замечания из разряда:

- Люда, не нуди…

И я его слушалась. Он помогал мне вырываться из кокона «ботана», над которым вся школа потешалась. Поэтому в последний год моего обучения, уже без присутствия Ромы, мне стало гораздо легче общаться со сверстниками. Не буду лукавить, что большинство по-прежнему хотело просто у меня списать. Но теперь меня стали приглашать на дни рождения и просто погулять. Просто так. Без корыстных мыслей.

Рома помогал мне. Я помогала Роме. Прожив год без него, поняла, что очень хочу нашего прежнего общения. Он мне нравится, как парень, как человек, как друг. Я не тешу себя иллюзиями, что у нас получится именно встречаться с ним. Но дружба на расстоянии, общение по скайпу мне надоели. Поэтому я забрала документы из школы и поступила в медколледж Москвы.

Мама и бабушка никогда бы не потянули оплату института. А сама я не была уверена, что поступлю в медицинский на бюджетной основе. А врачом стать очень хотелось. Взвесив все преимущества и недостатки, подумав над возможностями и сложностями, проведя полную аналитику ситуации, я выбрала доступное мне на тот момент обучение. Медколледж – не самый дурной вариант.

Поэтому в тот вечер, первого сентября, четырнадцать лет назад, я оказалась в гостях у Арсеньевых. И признаюсь честно: мне это очень нравится. Я восхищаюсь Владиславом Игоревичем и слегка завидую Роме, что теперь у него есть отец. Вот такой настоящий. Который не только дал ему свою фамилию, но и становится настоящим наставником по жизни. Он очень сильно любит Елену Владимировну. Глядя на них сегодня, я поняла, что эта та пара, на которую нужно равняться. Все остальное – чушь, блажь и унижение собственного достоинства.

- Так где мне спать ложиться? – еще раз переспрашиваю Рому уже настойчивее.

Он стоит и смотрит на меня потерянным взглядом. Потом с легкой улыбкой выдает:

- Ну, судя по тому, что ты удумала, в моей спальне…

Глава 5 Люда

Весь день воскресенья я проспала. Вечером мне только хватило сил, чтобы связаться с реанимационным отделением и узнать о состоянии Арсеньева. Состояние стабильное, но остается тяжелым. В себя не приходил. Это и радует, и огорчает. С одной стороны радуемся, что живой. С другой – переживаем за сложность всего положения.

Помню, когда Рома попал в больницу с травмой головы в четырнадцать лет, его обследовал какой-то продвинутый московский профессор. Но если сейчас родители Ромы промолчали об этом, значит, его уже нет в живых. Или он очень стар и слаб, поэтому помочь не сможет. Он и тогда был сильно пожилым. Надо бы поискать другого. Более компетентного в этих вопросах. Хотя бы для консультации.

Но опять же, этим лучше заниматься родителям Ромы. Владислав Игоревич может подключить людей из спортивного комитета. Да они и сами в стороне не останутся. Я удивляюсь, как еще в новостях не пестрят заголовки, что чемпион Роман Арсеньев был жестоко избит и сейчас находится в государственной больнице на лечении. Уверена, что мы получим порцию отходов жизнедеятельности сразу же, как только поклонники и соратники узнают обо всем. В большей степени будут отыгрываться на мне. Любое мое неверное действие вызовет новый ажиотаж, всплеск. Боюсь, что мне придется скрываться от журналистов. А если в мою сторону полетят тухлые помидоры, так я вообще не удивлюсь.

Обнадеживает тот факт, что Елена Владимировна и Владислав Игоревич сегодня прислушались ко мне и не стали пороть горячку с транспортировкой Ромки в более престижное учреждение. Быть может, они доверились моим словам? Поверили мне? Хотелось бы… Это будет еще один шаг к моему личному Олимпу.

Я безумно хочу стать хорошим хирургом. Таким, чтобы про меня говорила, хотя бы вся Москва. Мне не нужны богатства и яства. Я хочу просто оперировать сложные случаи. Я радуюсь как ребенок, когда меня зовет Петров к себе в ассистенты. У него раковые опухоли, сложные мутации. Да даже поглядеть одним глазком на такую операцию для меня уже огромное счастье. Раньше он нелегально в обход главврача звал меня в качестве медсестры. И моя задача была только стоять в уголочке и ассистировать реаниматологу или же ассистенту самого Кирилла Александровича. Делалось это только лишь для того, чтобы я могла посмотреть операцию хоть одним глазком. Почему-то Петров проникся ко мне. Возможно, он увидел во мне потенциал. Прошло всего несколько лет и сейчас я выступаю в качестве его ассистенту на законных основаниях. Не просто смотрю, но и участвую. Впитываю каждое его слово, запоминаю каждое его движение. Кирилл Александрович первоклассный специалист в своем деле. Он на хорошем счету в клинике. Наш главврач поседеет окончательно, если Петров захочет уйти на более денежное место. Но Кирилл Александрович не гонится за деньгами. Он просто хочет помогать людям. У него отличный коллектив в отделении. Чего не скажешь о нас…

В этом я еще раз убедилась, когда сегодня в понедельник вышла на работу. Лев Николаевич еле продирал глаза, чтобы хоть как-то презентабельно выглядеть на утренней планерке у главврача. Сама от себя такого не ожидала, но аккуратно и незаметно посмотрела на него со скепсисом. И ты метишь в заведующие? Будем надеяться, что у главврача не поднимется рука подписать приказ.

- О, Соколова! Пришла ко мне…

Мужчина делает резкий выпад в мою сторону, когда я вхожу в ординаторскую. Его намерения понятны. Он хочет меня приобнять, что дико раздражает. Происходит это уже не в первый раз, поэтому я инстинктивно подаюсь назад.

- Здравствуйте, Лев Николаевич.

Стараюсь говорить строго, но без высокомерия, поскольку не хочу ругаться с утра с человеком, с которым мне еще в течение дня работать.

- Почему ты такая бука? – Григорьев тут же убирает свои руки в карманы халата и идет на выход из ординаторской. Будто и не собирался меня похабно притягивать к себе. Я не всегда успеваю отчкочить.

- Я на работе.

- Намек понял. Но ты же знаешь, что мы с тобой работаем на износ. И у нас просто нет возможности встретиться после работы. Почему бы нам здесь не поговорить? Не сблизиться…

Его улыбка вызывает во мне приступ отвращения. Никогда мне не нравились подобные подкаты. И вообще. Григорьев мне как человек-то не нравится. Что уж говорить о нем, как о мужчине?

Льву Николаевичу около сорока лет. Был дважды женат. Детей не имеет, потому как считает их «проблемными существами». Бегает за каждой молоденькой юбкой, и вот за моими джинсами увивается уже больше года. И возможно, я бы смотрела на него, как на мужчину. Смогла бы оценить, симпатичный он или нет. Но его похабные шутки в мою сторону и иногда грязные приставания пробуждают во мне лютую ненависть. Ее мне приходится контролировать. Не хочу, чтобы наши с ним пререкания на тему ниже пояса вышли за ординаторскую.

Молча снимаю плащ, одаривая Григорьева взглядом ненависти и злобы. Он понимает мой настрой, поэтому просто уходит. Я стараюсь меньше с ним контактировать. А особенно оставаться наедине. Потому что, когда он злой оказывает мне знаки внимания, я боюсь ему грубить. И даже отвечать отказом. Я не знаю, чего ждать от этого человека. Слишком он темный и закрытый для меня.

У главврача все получают выговор за отработанные выходные. Благо на словах. Я жду, когда же начнут линчевать и меня. Понимаю, что меня оставили на конец. На десерт. Слова начальства я могу произнести сразу, практически без ошибок.

- И последнее! Все уже наверняка в курсе, что у нас в реанимационном отделении лежит Роман Арсеньев, - начал Иннокентий Игнатович. - Четырехкратный чемпион Европы, двукратный Мира и Олимпийский чемпион. Поступил к нам в тяжелом состоянии. Оперировали его Соколова и Петров. Петров! Как вы можете объяснить это все?

Я опешила. Лечащим врачом у Арсеньева являюсь я. Причем здесь Петров? По документам он был моим ассистентом, хотя ему и пришлось поработать в полную силу.

- Поступил тяжелый. Пришлось принимать меры быстро и безоговорочно. Нельзя было не среагировать и не спасти жизнь человеку, - скупой на эмоции отвечает Петров.

Честно говоря, я не думаю, что Кирилл Александрович начнет меня топить. Но и на мою защиту в случае чего не встанет. Вот прям явно защищать меня не начнет. Больше, как и сейчас, будет отнекиваться общими фразами, в обход моей деятельности.

- Каким образом он поступил? Не было никакого звонка на станцию. Его в принципе не должно у нас быть, - допытывается до врача Иннокентий Игнатович,что меня уже начинает нервировать.

Петров молчит. Он и не вдавался в подробности.

- Отвечай ты тогда Соколова. Раз ты его лечишь и запрещаешь транспортировку.

Иннокентий Игнатович уже седовласый, но довольно крепкий мужчина. Свой пост выгрызал. Поэтому его понять можно. Случись чего, под раздачу попадем мы все. Его также привлекут к ответственности.

- Арсеньева принесли с побоями из клуба. Он рядом с больницей. В двух кварталах. Ситуация была такой, что медлить нельзя. Пришлось браться самим.

Не могу я пасовать перед трудностями. Поэтому даже сейчас, объясняясь с начальством, говорю уверенно. Даже подбородок немного задрала. Я все сделала правильно!

- А почему его нельзя транспортировать в другую клинику? – допытывается главврач до самого жаренного.

- Я не говорила, что нельзя. Я только сказала, что транспортировка в первые сутки может вызвать осложнения.

- Да?! А вот медсестра из реанимационного отделения в своей докладной написала, что вы именно запретили перевозить Арсеньева.

Иннокентий Игнатович трясет листком бумаги, на котором от руки написана жалоба на меня дежурной медсестрой реанимации. Я не вижу сочувствующих взглядов коллег. Я лишь не выдерживаю и вслух четко произношу:

- Вот сучка…

Глава 6 Люда

От меня явно не ожидали подобного. Поскольку я всегда стараюсь сдерживать свои эмоции. Общаюсь с очень узким кругом врачей. Поэтому сейчас я лишь краем уха услышала несколько ухмылок коллег. Зато увидела начальника в гневе. По аналогии со мной всегда уравновешенный Иннокентий Игнатович с психом кладет на стол лист с докладной медсестры, бьет по нему кулаком и рявкает:

- Планерка закончена! Все свободны, кроме Соколовой!

Впервые вижу мужчину в таком возбужденном состоянии. Боюсь, что сейчас будет кричать на меня, не стесняясь в словах, выражениях и действиях. Может быть даже в меня и полетит что-то. Наверное я заслужила этого, хотя все делала по инструкции. И по совести. Боюсь, что Иннокентий Игнатович именно сейчас поставит систему превыше всего. Чему я совсем не рада. Его гнев на меня настолько сильный, что я приготовилась слушать крики и ор в свой адрес, даже не вслушиваясь в слова.

Но я ошибалась.

Как только все вышли из кабинета, главврач спокойным тоном указывает мне на стул напротив своего стола.

- Садись. Разговор есть.

Я не пасую перед трудностями. Но оставаться наедине с разъяренным мужчиной страшно. Стараясь быть спокойнее, усаживаюсь напротив него. Все же есть шансы, что из кабинета я выйду живой.

- Люд, ты конечно же молодец, - произносит Иннокентий Игнатович будто с сожалением. Или с облегчением? – Я понимаю твой порыв и посыл. Тот факт, что ты взялась за него, провела такую сложную операцию, указывает на твой профессионализм. Растешь. В моих глазах и глазах сотрудников. Поэтому уже и жалобы на тебя катают.

От удивления у меня округляются глаза. Но лишь на мгновение. Я держусь. Спокойно.

- Куда было бы страшнее, если бы ты пошла на поводу у дежурной приемного покоя и отправила бы Арсеньева в другую клинику. А он по дороге бы умер. Вот тогда бы нас точно затаскали по судам. Так что и с юридической точки зрения все сделала правильно. Отстояла свою честь и нашей больницы. Кстати, дежурная приемного покоя тоже написала на тебя докладную.

Главврач достает второй лист. Складывает их с первым и рвет на мелкие кусочки, выбрасывая мусор в корзину под своим столом. Иннокентий Игнатович при этом так морщится, что даже инстинктивно протирает руки о свои брюки.

- Весь этот спектакль здесь я устроил, чтобы люди остальные не подумали о том, будто бы ты моя любимица. Ты знаешь, как у нас любят косточки перемывать. Того и гляди, в любовницы мои тебя запишут. У нас это любят. Я от вас молодых не знаю как отбиться.

От этих слов мне смешно, но я не смеюсь, потому как его слова правдивы. Ко мне и так относятся предвзято. Молодая, красивая (да, теперь я не синий чулок), с образованием и имею определенное уважение от главврача. Если бы сейчас Иннокентий Игнатович не принял докладные, а объяснил мою правдивость, среди медсестер, а затем и врачей, пошли бы очень нехорошие слухи.

- Теперь поговорим об этом чемпионе. Забываем на время о его званиях и регалиях, но помним, что это известная личность, - главврач перешел на заговорщицкий тон. Он даже слегка подался ко мне вперед. – Ты его прооперировала – молодец. Это в твою копилку личной кармы. Ты знаешь, что мы ждем человека от Минздрава на должность заведующего вашего отделения.

О как! То есть мы ждем человека, а не выбираем между мной и Григорьевым. На душе немного спокойнее стало.

- Если вдруг до осени никого не пришлют, я буду ставить вопрос о твоем назначении.

- Как это? – тут я совсем опешила.

- А вот так это. Мне так будет спокойнее. Чем какой-то незнакомец сейчас придет и черте что творить начнет! Если начнут противиться по поводу твоего назначения, я им операцию этого чемпиона выставлю как твое главное достижение. Но это, если все пройдет гладко. Ты понимаешь, что состояние его сейчас очень шаткое. Поэтому ты забываешь обо всех окружающих, забываешь о наличии врачей в реанимации, и сама наблюдаешь за состоянием больного.

Здесь для меня нет ничего нового. Я и не собиралась бросать своего пациента на попечение малознакомых, а иногда и малограмотных врачей. Тем более, что это Рома. За него я отвечаю головой. Перед самой собой. Перед Еленой Владимировной и Владиславом Игоревичем. Я не могу подвести чету Арсеньевых. Если уж я пообещала спасти их сына, значит, должна сделать все возможное и невозможное.

- На данный момент в нашей больнице все есть. Транспортировка его в другую клинику без надобности. Но не до фанатизма, Людмила! Если вдруг ты видишь, что состояние ухудшается, сразу же звонишь мне. Я уже договорился в Склифе, что они его примут. Фамилию пока называть не стал. Просто пациент. Поэтому в случае чего просто перевозим и все. Не примазываемся к достижениям его лечения, укладываемся на дно. Но если дело выгорит… Мы можем хорошо сыграть на этой теме.

- В каком смысле? – не понимаю уже совсем.

- Людмила Ильинична, раскинь мозгами! Если мы вылечим самого Арсеньева Романа, нас отметят в Минздраве! Это же дополнительное финансирование! Наверное. Очень надеюсь на это…

- Иннокентий Игнатович, - говорю с укором, кивая головой с осуждением.

- Что Иннокентий Игнатович?! У нас томограф полетел! У нас дефибрилляторы в реанимации еле работают. Иногда через раз. Если сейчас у Арсеньева сердце остановится, возможно, вручную придется заводить! Ты пойми, спасая одного известного, мы можем спасти кучу простых людей. Ты же работаешь в хирургии. Пусть редко, но и тебе доводится оперировать людей с внутренними кровотечениями. Про онкологическое отделение и говорить не приходится. Я каждый месяц ломаю голову, как бы выкроить деньги на ремонт или покупку нового оборудования. Пока очередь до нас дойдет на бесплатное оснащение, мы можем людей потерять. И работу! У нас же как: обеспечить сложно, а уволить запросто!

Да. К такому я не была готова. Взявшись за операцию Ромы, я даже не подумала о подобной финансовой перспективе.

- Я поняла вас, Иннокентий Игнатович, - хочешь - не хочешь, а правдивость его слов признавать приходится.

- Очень хорошо. Значит так, Арсеньев – это теперь твоя личная головная боль. Будь внимательна и бдительна. Звони мне в любое время дня и ночи.

Обговорив наш заговор, я удаляюсь работать. Первым же делом иду в сторону реанимации. По пути встречаю коллег, которые смотрят на меня с ехидством и ухмылками. Это не больница. Это змеиное логово какое-то. Все ждут, когда же я облажаюсь. Впрочем, если бы на моем месте оказался тот же Петров, реакция была бы анплогичной. Очень мало народу его бы поддержали. В первую очередь это были бы коллеги из его же отделения, я и пару врачей.