Полная версия
— Иногда я думаю, — сказал он негромко, — что однажды просто проснусь и пойму: уже месяц не помню половину своих дней. Потом появляется Орин, приносит очередную дрянь, говорит, что без нее станет хуже. А тетка смотрит так, будто мое недоверие — еще один симптом. Со временем начинаешь сомневаться даже в собственной голове.
Я внимательно посмотрела на него.
— Вот это уже похоже на правду.
Он открыл глаза.
— Сочту это комплиментом.
— Не стоит. Я пока только исключаю ложь по степени наглости.
Я снова взяла книжку. Несколько отметок показались мне особенно аккуратными — там, где было написано о тяжелом возбуждении, спутанности сознания, необходимости увеличить дозу вечернего эликсира. Все эти записи стояли после дней, когда, судя по остальным заметкам, Рейнар пытался больше двигаться.
Вот и схема.
Не убивать. Не давать собраться. Поддерживать настолько живым, чтобы дышал и подписывал при необходимости. Настолько слабым, чтобы не встал против тех, кому это выгодно.
Я медленно подняла взгляд.
— Вас не лечат, Рейнар.
Он не шелохнулся.
— Сильное заявление для женщины, которая здесь меньше двух часов.
— Мне хватает пятнадцати минут, чтобы понять, когда человека вытаскивают. И обычно еще меньше — чтобы понять, когда его держат на поводке под видом помощи.
— И вы уже решили, что со мной делают именно это?
— Я уже вижу, что ваш лекарь лечит симптомы, которые сам же и усиливает. Или, по крайней мере, очень удобно ими пользуется.
Он смотрел пристально, но враждебность в его взгляде сместилась. На ее место пришла опасная, тяжелая внимательность.
— Допустим, — произнес он. — Допустим, вы правы. И что дальше? Вы объявите это за ужином? Порекомендуете прогулки на свежем воздухе? Попросите мою тетку перестать желать мне тихой беспомощности?
— Нет. Сначала я хочу увидеть, что именно вам колют и в каких дозах.
— И?
— И разобраться, можно ли прекратить это сразу или придется делать вид, будто я тоже часть их спектакля.
— Вы только что стали моей женой. Уже поздно делать вид, что вы не часть спектакля.
— Ошибаетесь. Я стала частью сцены, а не их сценария.
В дверь тихо постучали.
Мы оба одновременно повернули головы.
— Войдите, — сказал Рейнар.
В комнату проскользнула пожилая сиделка в темном платье. Седые волосы затянуты в тугой узел, лицо бесцветное, глаза опущены. На подносе — чашка, флакон и маленькая стеклянная рюмка.
— Вечерний настой, милорд, — пробормотала она.
Я шагнула к ней раньше, чем она успела подойти к креслу.
— Поставьте.
Женщина вздрогнула и бросила взгляд на Рейнара. Не на меня. На него. Значит, меня в этом крыле пока считают временной помехой.
— Поставьте, — повторил он.
Она подчинилась.
Я взяла флакон, рассмотрела на свет. Янтарная жидкость, мутноватая у дна. Понюхала. Та же сладость, прячущая что-то тяжелое и усыпляющее.
— Вы это пьете каждый вечер?
— Почти.
— После него сильнее клонит в сон?
— Да.
— Слабость в ногах усиливается?
— Да.
— Ясность в голове?
Он помолчал секунду.
— Иногда будто вату набивают в череп.
— Приступы чаще до него или после?
Сиделка побледнела. Очень медленно, но заметно.
— Милорд принимает ровно то, что назначено мастером Орином, — сказала она, не поднимая глаз.
— Я не вас спрашивала.
— А я отвечаю, потому что вы не имеете права…
— Ошибаетесь, — перебила я. — С этого дня имею. Я его жена.
Слово далось мне легче, чем следовало бы. Наверное, потому что в данной комнате оно звучало не как романтика, а как допуск к телу пациента.
Сиделка наконец подняла на меня взгляд. Там не было ненависти. Только привычный страх человека, который слишком долго служит системе и уже не понимает, где заканчивается приказ и начинается преступление.
— Выйдите, — сказал Рейнар.
Она тут же поклонилась и исчезла.
Я посмотрела на флакон, потом на него.
— Сегодня вы это пить не будете.
Он откинулся на спинку кресла.
— Вот так сразу?
— Вот так сразу.
— А если ночью меня начнет ломать так, что вы пожалеете о своей самоуверенности?
— Тогда я увижу чистую картину без вашей сладкой дряни из бутылки.
— А если мне станет хуже?
— Вам и так хуже. Просто в этом доме это называют стабильностью.
Он долго молчал. Потом спросил:
— Почему вы так уверены?
Я поставила флакон обратно на поднос.
— Потому что я слишком много раз видела людей, которых медленно выключали не ножом и не ядом, а грамотно подобранной заботой. Человек пьет то, что должен. Слабеет. Теряет уверенность в собственной памяти. Злится. Потом начинает сомневаться в себе. Потом окружающие называют его сложным, тяжелым, нестабильным. И очень удобно перестают спрашивать, чего он хочет сам.
Рейнар смотрел на меня не мигая.
— Вы говорите так, будто уже кого-то не успели спасти.
В груди на секунду неприятно потянуло. Память о старом мире ударила быстро и точно: реанимационный свет, слипшиеся от пота волосы на лбу, чужая рука, которую не удалось удержать в жизни. Я не отвела взгляд.
— Именно поэтому я и говорю так.
Он медленно кивнул. Не в знак согласия. Скорее признавая цену фразы.
— Хорошо, — сказал он. — Сегодня я не пью настой.
— И никто, кроме меня, не дает вам ничего до утра.
— Смелое решение для женщины, которую в этом доме еще даже слуги толком не боятся.
— Ничего. Освоятся.
Я оглядела комнату снова, уже иначе. Кровать. Столик с флаконами. Ширма. Кресло. Запертый шкаф. Камин. Здесь не хватало хаоса обычной болезни. Не хватало той беспомощной правды, которая всегда оставляет следы: скомканных простыней, чашек у кровати, случайных лекарств, признаков настоящей борьбы за жизнь. Здесь все было слишком организовано. Слишком красиво для затяжного недуга. Слишком удобно для надзора.
— Где спят сиделки? — спросила я.
— По очереди в соседней комнате.
— Больше не будут.
— Вы любите приказы.
— Я люблю контроль, когда речь о подозрительном лечении.
Он чуть склонил голову.
— И где же будете спать вы, моя внезапная спасительница?
— Не льстите себе. Пока вы моя внезапная медицинская проблема.
— Это почти романтично.
— Не для меня.
Я распахнула шторы на одном из окон. В комнату хлынул серый вечерний свет. Рейнар поморщился, но промолчал.
— Свет вам мешает?
— Нет. Мне мешает то, как уверенно вы уже хозяйничаете.
— Привыкайте. Я собираюсь мешать здесь всем.
Он прикрыл глаза на секунду и вдруг сказал устало, почти беззащитно:
— Если вы ошиблись, вы убьете меня быстрее, чем они.
Я посмотрела на него внимательно.
— Нет. Если я ошиблась, я признаю это первой. В отличие от ваших домашних благодетелей.
Он снова открыл глаза.
— У вас отвратительная манера звучать убедительно.
— А у вас отвратительная привычка выживать назло. Видимо, поэтому мы пока терпим друг друга.
Снаружи, в галерее, послышались шаги. Кто-то замедлил ход у двери, но не вошел. Проверяли. Слушали. Ждали, как пройдет первый час новой семейной жизни.
Пусть ждут.
Я взяла поднос с флаконом и подошла к камину.
— Что вы делаете? — спросил Рейнар.
— Проверяю, насколько сильно меня возненавидят в этом доме до утра.
И, не давая себе времени на красивый жест, просто вылила вечерний настой в огонь.
Пламя вздрогнуло, зашипело, вспыхнуло на секунду выше.
В комнате запахло горькой сладостью и чем-то паленым.
Рейнар молчал.
Я обернулась.
Он смотрел на меня так, будто впервые за очень долгое время увидел не жалость, не расчет и не страх.
Проблему.
Очень живую проблему.
— Ну что? — спросила я. — Уже жалеете, что дали согласие сами?
Его губы дрогнули.
— Еще не решил.
— Решайте быстрее. Завтра я начну задавать неудобные вопросы уже вслух.
— Вы и сегодня неплохо справлялись.
— Сегодня я только вошла в дом как жена. Завтра войду как врач.
Он задержал на мне взгляд еще на секунду дольше, чем было нужно.
— Тогда, миледи, — сказал он тихо, — молитесь, чтобы вы действительно знали, что делаете.
Я поставила поднос на стол и посмотрела ему прямо в глаза.
— Я никогда не молюсь перед работой, Рейнар. Я собираю данные.
И только после этого я наконец поняла одну очень важную вещь.
Я вошла в эту комнату как женщина, которую насильно сделали частью чужого брака.
А вышла из первого часа рядом с мужем уже с другим ощущением.
Передо мной был не обреченный мужчина.
Передо мной был плохо, грамотно и очень выгодно испорченный пациент.
Глава 4. Женой пациента меня сделали, но послушной вдовой я быть отказалась
Утро в восточном крыле началось не с солнца, а с чужого раздражения за дверью.
Я проснулась в соседней комнате — узкой, холодной, явно предназначенной не для хозяйки дома, а для тех, кто должен быть рядом по необходимости и исчезать по щелчку. Меня это не задело. Я вообще плохо оскорбляюсь мебелью. Куда сильнее меня раздражал тот факт, что ночью мне пришлось просыпаться трижды: один раз от шагов в галерее, второй — от того, что кто-то слишком долго возился у двери Рейнара, и третий — от собственного желания встать и проверить, не вкололи ли ему чего-нибудь, пока я сплю.
Привычка дежурного врача — паршивая штука. Даже в чужом мире от нее не отделаться.
Я быстро оделась в темное платье, которое нашлось в шкафу рядом с комнатой. Не траурное, но достаточно строгое, чтобы никто не ждал от меня нежной новобрачной глупости. Волосы собрала сама, без помощи Миры. Чем меньше рук будет надо мной суетиться, тем меньше людей решат, что им можно что-то контролировать.
Когда я вошла в спальню Рейнара, он уже не спал.
Сидел в постели, опираясь на подушки, и смотрел в окно с таким выражением, будто утро лично перед ним провинилось. На столике у кровати стояла чашка с водой. Подноса с настоем не было. Хорошо. Значит, ночью никто не рискнул сунуться мимо моего запрета или ему хватило упрямства послать всех к черту без меня.
— Вы живы, — сказала я, закрывая за собой дверь.
Он медленно повернул голову.
— Разочарованы?
— Нет. Пока это мой лучший аргумент в споре с вашим лекарем.
Я подошла ближе. Лицо у него было серым от недосыпа, тени под глазами легли еще глубже, движения давались тяжело, но взгляд был чище, чем вчера вечером. Уже не такой вязкий. Не такой утопленный в невидимую вату.
Он заметил, куда я смотрю.
— Ну? — спросил он.
— Ну, — ответила я. — После ночи без вашей волшебной бутылки вы выглядите хуже телом и лучше головой. Что и требовалось доказать.
— Благодарю за утренний комплимент.
— Не привыкайте. Дайте руку.
— Вы очень быстро освоились в роли жены.
— Я быстро осваиваюсь в роли человека, которому не нравится, когда пациента превращают в интерьер.
Он все же протянул руку. Пульс был быстрее, чем вчера, кожа — прохладная, пальцы чуть напряжены. Ночью ему явно было нехорошо. Возможно, ломало от отмены очередной дряни, возможно, организм просто пытался вспомнить, как жить без постоянного притупления.
— Тошнота? — спросила я.
— Немного.
— Головная боль?
— Да.
— Судороги были?
— Нет.
— Потеря памяти?
Он посмотрел на меня долго и без удовольствия.
— Пока нет.
— Прекрасно. Уже на редкость скучное утро.
Я отпустила его руку и подошла к столу с флаконами. Ночной настой действительно не обновляли. Но кто-то переставил два пузырька местами и убрал книжку с записями. Значит, ночью заходили. Не для ухода. Для контроля.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала я раньше, чем успел он.
На пороге стояли Орин и леди Марвен. Как трогательно. Семейное утро началось с визита тех, кому моя спокойная ночь явно показалась личным оскорблением.
Марвен была в темно-синем платье, которое делало ее лицо еще суше и жестче. Орин — собранный, гладкий, с тем выражением, какое бывает у людей, заранее приготовивших мягкий тон и неприятные слова.
— Доброе утро, — сказала я. — Или в этом крыле принято сначала проверять, не сдох ли пациент, а потом уже желать добра?
Молчание вышло коротким, но полезным. Я уже начинала любить утренние паузы после своих реплик. В них люди всегда на секунду показывали настоящее лицо.
— Вижу, вы провели ночь весьма деятельно, миледи, — сухо произнесла Марвен.
— И очень успешно. Ваш племянник проснулся с головой, а не с туманом внутри. Советую запомнить это как клиническое наблюдение.
Орин шагнул к столу, бросил быстрый взгляд на пустое место, где должен был стоять флакон с настоем, и так же быстро вернул лицу ровность.
— Вы вмешались в лечение, не имея ни знаний о природе болезни, ни права принимать подобные решения.
— Ошибаетесь дважды, — сказала я. — Знания у меня как раз есть. А право мне вчера лично обеспечили кольцом и вашим замечательным семейным спектаклем у алтаря.
— Вы не врач этого дома.
— Зато я единственный человек в этой комнате, которому не выгодно держать его полуживым.
Марвен резко повернулась ко мне.
— Следите за словами.
— Я как раз слежу. Это вы нервничаете на правильных местах.
Рейнар молчал. И это молчание было ценнее любой поддержки. Он не вмешивался, не одергивал меня, не делал вид, что все нужно сгладить. Просто смотрел. На тетку. На лекаря. На меня. И, кажется, впервые за долгое время позволял ситуации идти не по их сценарию.
Орин взял со стола другой флакон и аккуратно поставил передо мной.
— Если вы действительно считаете себя вправе спорить, миледи, извольте хотя бы понять, что именно отвергаете. Это средство снимает ночное возбуждение, мышечное напряжение и уменьшает частоту приступов.
— Удобно. А еще, судя по составу, делает его сонным, вялым и зависимым от следующей дозы.
— Вы не можете определить состав по запаху.
— Могу определить достаточно, чтобы понять общий принцип. Но если хотите, продолжим: вы либо очень посредственный лекарь, либо очень полезный сообщник.
Марвен шагнула вперед.
— Немедленно прекратите этот тон.
Я повернулась к ней.
— А какой вас устроит? Благодарный? Плачущий? Может, тон женщины, которая заранее готовится к красивому вдовству? Боюсь, у меня в наличии только этот.
В ее глазах вспыхнула такая ярость, что я почти увидела, как ей хочется ударить меня чем-нибудь тяжелым и фамильным. Очень обнадеживающий признак. Я все делала правильно.
— Эстер, — произнесла она низко, уже не изображая холодную вежливость, — вам следует помнить, из какого положения вас сюда взяли.
Я усмехнулась.
— Во-первых, не следует давить на женщину ее прошлым, если вы сами не хотите услышать о настоящем. Во-вторых, Эстер вы вчера потеряли. Проснулась я.
Орин моргнул. Марвен замерла. Даже Рейнар перевел на меня взгляд чуть резче.
Отлично. Пусть переваривают.
— Миледи, — сказал Орин осторожнее, — если вы плохо себя чувствуете после вчерашнего…
— Не начинайте. Попытка представить меня безумной работает только там, где рядом нет трезвых наблюдателей. А сегодня утром ваш пациент впервые за долгое время сидит с ясными глазами. Неудачный день для такой стратегии.
Я подошла к кровати и встала рядом с Рейнаром так, чтобы Марвен увидела это движение как следует.
— Сегодня он ничего не принимает, пока я не посмотрю все записи целиком, не пойму, на каком основании вы держите его на этой схеме, и не увижу, что именно происходит во время приступов.
— Это невозможно, — отрезал Орин.
— Прекрасно. Значит, начнем с невозможного.
— Вы ведете себя так, будто вам здесь принадлежит право решать.
— А вы ведете себя так, будто вам давно никто не мешал. Привыкайте.
Марвен наконец повернулась к племяннику.
— Рейнар, — произнесла она тем особым тоном, которым женщины говорят с мужчинами, когда хотят завернуть контроль в заботу, — ты понимаешь, что она делает? Это опасная самоуверенность. Она может довести тебя до нового срыва.
Он смотрел на нее несколько секунд. Потом сказал спокойно:
— Вчера ночью я впервые спал без вашего вечернего дурмана.
Орин сжал челюсть.
— Милорд, это временное ощущение. К вечеру станет хуже.
— Возможно, — ответил Рейнар. — Но сегодня мне хотя бы не хочется забыть собственное имя до обеда. Это уже освежает.
Уголок моего рта дрогнул. Не от нежности к нему — от удовольствия видеть, как красиво у некоторых людей рушится чужая уверенность.
Марвен это заметила.
— Вам не следует вмешиваться в то, чего вы не понимаете, — сказала она мне.
— Тогда объясните. Я вся внимание.
— Это семейное дело.
— Как удобно. Обычно этой фразой прикрывают либо кражу, либо насилие, либо и то и другое вместе.
Она побледнела. Орин резко поставил флакон обратно на стол.
— Достаточно. Если миледи намерена отравлять здесь атмосферу подозрениями, я настаиваю, чтобы у лорда оставался хотя бы один человек, действительно понимающий течение его болезни.
— Вы имеете в виду себя? — спросила я. — Как трогательно. Поджигатель очень просит не забирать у него ведро.
Рейнар коротко выдохнул сквозь нос. Не смех. Но уже близко.
Марвен резко развернулась ко мне.
— Вам позволили остаться в этом доме на правах жены, но не хозяйки.
— Не волнуйтесь, — сказала я. — Хозяйкой я становиться не спешу. Для начала мне достаточно перестать быть статисткой при вашем удобном умирающем родственнике.
Она прищурилась.
— Вы забываетесь.
— Нет. Я как раз очень хорошо все запоминаю. Например, то, как быстро вы начали бояться после того, как он вчера встал сам.
Вот теперь я попала в самую кость.
В комнате стало так тихо, что треск угля в камине прозвучал почти неприлично громко. Орин опустил глаза. На секунду. Этого хватило.
Марвен заговорила медленно, тщательно контролируя губы:
— Вы еще слишком плохо знаете этот дом, чтобы позволять себе подобные выводы.
— А вы слишком хорошо знаете этот дом, чтобы отрицать их без запинки.
Она сделала шаг ко мне. Я не двинулась. Рейнар чуть напрягся — едва заметно, но я почувствовала это боковым зрением.
— Слушайте меня внимательно, — произнесла Марвен. — Женщина в вашем положении должна быть благодарна, что ей дали имя, крышу и место рядом с мужчиной такого рода.
Я посмотрела на нее спокойно.
— Женщина в моем положении слишком часто слышала, что должна быть благодарна за вещи, которые ей навязали силой. Меня это давно не впечатляет.
Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но я знала этот тип людей. Их ярость не выливается в крик. Она оседает внутрь и потом ищет более аккуратную форму мести.
Орин понял, что момент ускользает, и попытался вернуть разговор туда, где ему было удобно.
— Милорд, если позволите, я хотя бы осмотрю вас.
— Осматривайте, — сказала я. — При мне.
— Это не обсуждается с вами.
— Теперь — да.
Орин повернулся к Рейнару, надеясь получить приказ убрать меня из комнаты. Но тот лишь скрестил пальцы на одеяле и равнодушно произнес:
— Осматривайте при ней. Мне даже интересно, начнете ли вы впервые говорить вслух то, что обычно шепчете сиделкам.
Красиво.
Очень красиво.
Орин побледнел едва заметно, подошел к кровати и начал свой спектакль. Проверил зрачки. Послушал пульс. Спросил о сне, о слабости, о тяжести в ногах, о боли в голове. Рейнар отвечал скупо. Я стояла рядом и слушала не столько слова, сколько расстановку акцентов.
Орин каждый раз возвращался к одному и тому же: «нервное истощение», «последствия перенапряжения», «важно сохранять покой», «резкие перемены схемы опасны». Ни одной попытки пересмотреть лечение. Ни одного вопроса, почему ясность у пациента улучшилась сразу после пропуска вечернего настоя. Только мягкое, липкое подталкивание обратно в старую колею.
Когда он закончил, я спросила:
— А теперь версия для людей, которые умеют думать. Почему вы ни разу не упомянули, что отмена настоя улучшила его сознание?
— Потому что это недостоверный единичный эпизод.
— Нет. Потому что вам не нравится результат.
— Миледи, медицина не терпит самодеятельности.
— Согласна. Именно поэтому меня так раздражает то, что вы здесь устроили.
Марвен повернулась к двери.
— Я вижу, утро у нас потеряно. Орин, зайдете позже. А вы, миледи, извольте помнить: ваша дерзость не будет здесь вечной привилегией.
— Тогда вам стоит торопиться, — ответила я. — Потому что терпение к вам у меня уже закончилось.
Они вышли.
Дверь закрылась.
Тишина, оставшаяся после них, была почти вкусной.
Я медленно выдохнула и только тогда почувствовала, как сильно напрягались плечи все это время. Рейнар смотрел на дверь, за которой скрылась тетка, с тем выражением, какое бывает у людей, слишком давно привыкших жить внутри чужого давления.
— Ну? — спросила я. — Мне уже пора раскаяться в тоне?
Он перевел на меня взгляд.
— Нет.
— Какой лаконичный восторг.
— Вы всерьез решили прожить здесь больше трех дней?
— Вообще-то я планировала дольше. У меня уже профессиональный интерес.
— Это не интерес. Это дурная склонность лезть под нож без доспехов.
Я пожала плечом.
— У каждого свои недостатки. Кто-то годами глотает дрянь, не разбив лекарю нос. Кто-то приходит в чужой дом и почти сразу начинает портить местным жизнь.
— Почти?
— Сегодня я только разогреваюсь.
Он смотрел на меня так долго, что я уже почти собралась спросить, не перегрелся ли он от собственного внимания. Но он сказал другое:
— Вы не испугались ее.
— Должна была?
— Большинство — да.
— Тогда большинство слишком мало знает о женщинах, которых пытались загнать в угол. После определенного момента страх становится плохой инвестицией.
Он опустил взгляд на мою руку. На кольцо. На секунду мне показалось, что сейчас прозвучит что-то о браке, долге или ненужной близости. Но Рейнар сказал совсем другое:
— Когда она заговорила о благодарности, вы даже не моргнули.
Я подошла к окну и отдернула штору сильнее. Серый дневной свет лег на пол широкой полосой.
— Потому что люди, требующие благодарности за навязанную клетку, обычно обижаются не на неблагодарность. Они обижаются на то, что жертва вдруг начинает понимать, где именно замок.
Он молчал.
Я обернулась.
— Сегодня мы сделаем несколько вещей, которые им не понравятся.
— Например?
— Во-первых, вы встанете еще раз. Но уже не ради красивой сцены в храме, а чтобы я посмотрела, как именно подводят ноги. Во-вторых, я осмотрю соседнюю комнату сиделки и этот ваш запертый шкаф. В-третьих, поговорю с теми, кто носит вам лекарства. По отдельности. В-четвертых, добуду старые записи о смерти вашей жены.
