Двадцать шестая ночь. Вечность после

Пролог

Первая часть книги здесь - https://litnet.com/shrt/t1Rw

Привет...

Жар-птица

– Милан, если что, завтрак на столе…Сегодня…Пойдёшь? – осторожно спрашивает взволнованная мама, наполовину выглянув из-за двери, но я молчу.

В последнее время я очень много молчу. Особенно дома. Пожалуй, мне хватает моего психолога, к которому меня направили вовсе не из-за «изнасилования». Нет…

После двадцать шестой роковой ночи меня отвели к гинекологу. Убедились, что я уже не девственница. Что имеются разрывы и прочее, ведь мы слишком увлекались, пока были вместе. Слишком забывались и немного превышали допустимую норму. На теле имелись кровоподтёки и синяки. Зафиксировав всё это, мать схватила меня за горло своим поступком. Она душила так сильно, что я перестала чувствовать своё тело. Я от него отказалась.

А спустя неделю жутких снов и жизни без Гордея у меня случилась первая паническая атака…

Знаете то чувство, когда тебя окружает одна боль…Когда ты чувствуешь, что вот-вот умрёшь, что тебя не станет, а причины этому ты не знаешь. Не можешь ничего сделать. Предотвратить страх и мучения. Только думаешь, что не сможешь больше дышать. В голове при этом стоит болезненный шум, уши закладывает. Всё тело словно прощается с тобой. В такие моменты мои мысли в том самом доме.

Я не проснулась тогда от прикосновений Гордея. Нет.

Я всё ещё в том доме, где меня насилуют снова и снова…А Солнце отнимают у меня раз и навсегда.

В такие моменты я там умираю.

Это случилось тогда впервые. Я уже тогда понимала, что со мной что-то не так.

И только после того, что произошло, мама отстала. Психолог рекомендовала ослабить давление и родители, как ни странно, послушались.

Только вот…

Мне ничего из этого не помогает. Ни таблетки, ни психотерапия. Ничего…

Я не видела Гордея уже долгих полгода.

По слухам, он отдыхает в Азове и решил остаться там навсегда. Сейчас зимняя сессия. Я хожу в университет, но порой приходится пропускать занятия.

Всё зависит от того, позволяет ли туда идти моё состояние.

Если он перешагнул всё, если справился, я за него искренне рада.

Тогда как сама…

Сломана настолько, что и не собрать вовсе. Скорее всего, никогда.

Однажды психотерапевт сказала мне, что депрессия – это не тогда, когда человек грустит или страдает. Это когда человек забывает про естественные нужды. Не стремится восполнить что-то в себе. Не реагирует на окружающий мир. Иными словами, то, что происходило со мной было настоящей депрессией с частыми проявлениями панического расстройства.

Вспомнить о себе помогли только таблетки, но приступы оставались. Хотя до этого я даже не ела. Похудела до сорока трёх килограмм. Превратилась в ходячий скелет. Серая кожа, синяки под глазами, вечная усталость. Меня часто рвало. Я думала, что забеременела тогда после всего, но это был стресс. Месячные приходили с перебоями. То, во что я превратилась не было похоже на ту прежнюю Милану. От той лучезарной бойкой девочки не осталось и следа.

Порой я приходила на учёбу, только потому что туда за руку вели родители. Меня собирала сама мама. Я ведь не могла даже одеться и расчесаться. Не брала в руки зубную щетку. Мне ничего не хотелось. И даже там я смотрела в одну точку, словно находилась вовсе не среди людей…Словно ничего вокруг не существовало. Это и был мой разрушенный мир, от которого остались лишь осколки.

Я знала только одного человека, который бы помог мне справиться с этим, но его рядом не было. Я сама его прогнала. Сама позволила всему случиться.

Эрнест Хемингуэй однажды сказал: «Если двое любят друг друга, это не может кончиться счастливо».

Это о нас? Это то о чём говорят великие и травят душу своими словами?

Грош цена такой любви, которая ломается о время и пространство.

Мы с тобой – время. Мы с тобой – вечность.

И я никогда этого не забуду.

Каждый день проклинаю ту двадцать шестую ночь. Я каждый день мечтаю проснуться и узнать, что все эти полгода – просто дурной сон. Что ничего этого не было. Есть мы… И мы неразделимы.

Собравшись, я вновь еду в университет с отцом. Он молчит. Я тоже.

Выхожу и следую в корпус как на автомате. Ни на кого не смотрю, ни с кем не разговариваю. Хотя в последнее время со мной всё чаще общается наша тихоня Шура. Раньше мне казалось, что она странная, но после всего я поняла, что странные все остальные. Она же…Спокойная, тихая и понимающая. Порой она просто сидит рядом и молчит, взяв меня за руку. Этого достаточно, чтобы я ощутила, что в мире есть кто-то, кто не станет лезть внутрь тебя и вытаскивать что-то, если ты не позволяешь. Этого достаточно, чтобы я хоть на секунду чувствовала себя живой.

– Слышали, Яровой возвращается, – шушуканье сверху подобно молнии прямо в сердце. Может мне это просто снится…А может от таблеток что-то послышалось…

Порой у меня такое бывает.

– В смысле? Он ведь забрал документы…Ты сама же говорила! – выдаёт Валеева в ответ возмущенным тоном.

– Я так думала, но нет. Писал что-то вроде по семейным обстоятельствам. Но говорят, что возвращается…Он писал Кристинке.

– Ой, а эта чё…Не в курсе что ли…Сидит ни живая, ни мёртвая. Она на наркоте что ли? Как зомбарь, блин…Жутко… – добавляет ещё одна одногруппница.

– Да хрен её знает. После лета такая. Обдолбанная.

– Заткнитесь! – выдаёт Саша, обернувшись, а я всё по-прежнему молчу.

Внутри целый ураган начинается.

Я ведь думала, что он уехал…

Что не вернётся больше. Что не будет внутри всё нитями расходиться, едва услышу его фамилию.

Нет, только не это…Только не сейчас…

– Можно выйти? – поднимаю руку, пока в голове бешенными импульсами всё пульсирует, а грудная клетка на части разрывается. Ещё секунда...Ещё…

Нужно срочно отсюда исчезнуть. Или исчезнуть вовсе…

– Да что ж такое…Выйдите, Жарова, – вздыхает преподаватель, и я вылетаю оттуда, ударившись плечом о косяк, потому что не могу держаться на ногах. Слышу хохот и вздохи за спиной. Плевать. Мне на всё плевать. Ладонями ловлю шершавую стену...По ней иду, волоча деревянные ноги. Не вижу перед собой ничего и вдруг понимаю, что Саша вышла за мной следом.

– Милан, я помогу…Сюда, идём, – она помогает мне зайти в уборную, а я валюсь на пол и вжимаюсь в стену, пока она закрывает дверь. Руки сами тянутся заткнуть уши от этого нестерпимого гула. Не могу вдохнуть воздуха. Вся душа снова становится песком в моих руках и рассыпается на крупицы. Я умру…Сейчас умру…Сейчас сердце остановится и всё. Всё прекратится. – Дыши…Дыши, Милана… – Саша открывает окно, но я этого даже не вижу, только чувствую морозный воздух, скользящий по полу. Дуновение ветра. И меня трясёт так сильно, будто внутри все двенадцать баллов по шкале Рихтера. – Я здесь. Я с тобой.

Тёплые пальцы сжимают мою руку. Боже, что бы я вообще делала, если бы Шура не начала со мной общаться?

Я бы, наверное, оказалась в клинике для умалишённых…

Точно…Мне там самое место.

Отойти получается только через десять минут. В дверь уже стучат. А Сашка помогает встать и подойти к раковине.

– Всё будет хорошо…

– Почему ты вообще за мной ходишь? Зачем? – спрашиваю дрожащим голосом, включая прохладную воду. – Тебе мало проблем? Со мной их будет только больше.

– Я просто хотела помочь. Но если тебе не надо, ладно, – отвечает она, направившись к двери, однако я останавливаю.

– Саш…Погоди…Я знаю. Извини меня…Все мысли перекрутились. Я не хочу тебя обижать. Просто всё плохо.

– Я это уже поняла. Но нужно возвращаться в аудиторию…Леонид Юрьевич будет скандалить. Не будем его провоцировать. Не слушай их. Они же дуры.

– Я не буду слушать…Просто всё навалилось.

– Из-за Гордея? – спрашивает она, но я молчу, глядя ей в глаза. Мне кажется, у меня на лице всё написано. Но я никогда не смогу ни с кем о нём говорить. Больше никогда.

Она просто вздыхает и ждёт меня, а потом мы возвращаемся обратно.

Естественно, новой порции обсуждений не избежать, но я уже не слушаю, что творится на задних рядах. Вставляю наушник в ухо и включаю музыку. Только так смогу справиться. Только так смогу не реагировать ни на что вокруг…

Бей так глубоко, как только можешь, я всё выдержу. Всё.

***

– Всё это ерунда, девочки. Вот вырастете, спасибо мне скажете. Тянитесь как следует. Посмотрите на Жарову. Идеально гнётся.

Я сейчас меньше всего хочу, чтобы меня хвалил тренер по аэробике. Точнее, вообще не хочу. Просто механически исполняю то, что она велит. На всё остальное мне наплевать. Естественно, остальные недовольно фыркают.

С момента того слуха прошла уже неделя. И слава Богу, это оказалось лишь сплетней. Я бы не пережила. Не смогла бы видеть его вновь. Просто не выжила бы с ним в одном университете. А так, мне осталось потерпеть здесь полтора года и всё. Конец всему. Я уеду из этого злосчастного города, каждый миллиметр которого напоминает мне о нас. Я уеду…Я навсегда забуду. Отпущу…

Заканчиваю тренировку вместе со всеми, а потом иду в раздевалку.

Собираю волосы в небрежный хвост, переодеваюсь, пока Валеева, Аносова и прочие обдают меня своими противными прожигающими взглядами, но не ведусь на это. Внутри и так пепелище. Зачем усугублять?

Выхожу оттуда молча, закинув рюкзак на плечо и накинув капюшон на голову. Как обычно, смотрю себе под ноги, уронив пустой взгляд вниз. В последнее время я везде хожу именно так.

Следую по длинному коридору в сторону своей аудитории. Следующей парой будет «философия». И когда до кабинета остаются считанные метры, врезаюсь телом и наступаю кому-то на ногу. Даже от этого пульс зашкаливает, а колени подкашиваются. Поднимаю глаза, а мысленно наоборот падаю в пропасть…

Потому что это ОН.

И он совершенно не реагирует на меня. Мы будто и незнакомы вовсе.

Я это по его лицу вижу. Оно как камень. Всё такое же красивое и родное, но не живое вовсе. Волосы коротко подстрижены. Плечи расправлены. В глазах нет ничего, что я видела раньше… Бескрайняя темнота.

– Привет…, – шепчу еле слышно, но Гордей и ухом не ведёт, просто идёт дальше, куда шёл, словно я – тень, никто для него, а потом мужская фигура исчезает за углом, пока я только пытаюсь прийти в себя от раздирающего душу чувства, что ему совершенно точно плевать на меня, чего конечно же не скажешь обо мне…

Я всё так же люблю. Всё так же ненавижу себя и то, что пришлось сделать с нами.

Всё так же…Умираю внутри. Без него…

И сейчас, глядя ему вслед, ощущаю новый невероятно сильный приступ агонии, незаметно и подло подкрадывающийся прямиком к моему израненному сердцу…

Глава 1.

Жизнь без испытаний – это не жизнь.

Жар-птица

Кое-как справляюсь с приступом паники, но в универе больше не остаюсь. Семимильными шагами убегаю оттуда и несусь в сторону старого школьного сарая. На улице идёт снег, а я хочу там побыть. Только то место делает меня сильнее. Только там я всё ещё чувствую, что мы вместе.

– Что это за халупа?

– Глупая, это же тайник. Здесь можно хранить всё самое сокровенное. Здесь кроме сторожа никто не бывает, да и тот только берёт инвентарь. Уже сто лет здесь никто ничего не трогает…

– Откуда ты знаешь, Солнце?

– Оттуда…Знаю и всё. Смотри… Это мамино и папино.

Подхожу к высеченным на деревянной поверхности отметинам.

Е и А…

– Они тоже здесь учились?

– Да…В одном классе, Миланка. Прямо как мы…

– Выходит, и дружили?

– Нет, у них дружбы не было. Они, вроде как наоборот, всегда ругались, – подытоживает он, достав из кармана маленький перочинный ножик.

– Ух ты! Дай мне! – необдуманно и неловко выхватываю его из рук.

– Стой! Ты чего? Порежешься ведь…Ну вот… – Гордей смотрит на моё обиженное надутое лицо, а потом на порез на моей прохладной ладони, нежно взяв её и нахмурившись. – Дурочка. Болит?

– Нет, – вру, а на глазах наворачиваются слёзы. И это нам по восемь лет…

– Дай подую… Не ной только, нытик, – улыбается, а я вырываю руку, ещё сильнее надув губы, и он щёлкает меня по носу. – Возьми…Сама сделай. М и Г, идёт?

– Угу, – бубню себе под нос и начинаю выковыривать замысловатые завитки…

Столько лет прошло, а они всё тут… Непокрашенные нетронутые… Совершенно не поблёкшие…

Наши с ним М и Г…

Сжимаю ладонь в кулак и сажусь на лавку, выдыхая пар себе под нос. По щекам катятся слёзы, как бы они не превратились тут в льдинки.

Моя любовь не просто жива, она меня с потрохами съедает… Царапает и царапает сердце маленькими коготками, как будто незначимо, а на самом деле так даже больнее. Ведь это чувство постоянное. Лучше бы один раз…Лучше бы один раз лезвием и навсегда…Но нет…

С тобой так не бывает.

Ведь ты создан, чтобы причинять мне боль. Ровно, как и я тебе…

Домой возвращаюсь к намеченному времени. Как бы не застудиться с такими прогулками…Мне хватает проблем со здоровьем.

Отец контролирует моё возвращение, приехав с работы раньше положенного. Я молча следую к себе в комнату. Уже там достаю телефон и украдкой лезу на страницу Гордея. Я знаю, что он не заходил туда уже полгода, скорее всего, у него есть новая, но о существовании её я не знаю, поэтому смотрю его старые фото…Наши фото…В груди всё щемит. Вспоминая каждый день, проведенный с ним, думаю только о том, как безумно скучаю. Как хочу всё вернуть…Как мне не хватает его…

Рук, тепла, голоса, смеха…Признаний, шуток, разговоров о вечном, о главном, о том, что не даёт покоя. Я бы ему всё рассказала, как раньше…Я бы поделилась своей болью и его бы боль разделила. Мы бы справились, но столько воды утекло…

Идиллию нарушает вернувшаяся мама.

– Как прошёл день?

– Нормально, – откладываю телефон в сторону.

– Это хорошо. Милан…Мы хотели отметить День Рождения отца в субботу в ресторане. Ты поможешь мне выбрать наряд?

– Да, помогу, – сухо отвечаю, на что мама кивает. Боится заводить со мной разговор.

– Ты завтра идёшь к Ангелине Викторовне? – спрашивает меня про психолога, и я соглашаюсь одним кивком.

– Хорошо. Я тебя люблю, дочка…

Молчу в ответ на это. Уже полгода не говорила родителям, что люблю. Что хоть что-то к ним чувствую. Поняв, что снова не дождётся, мама выходит из моей комнаты, а я погружаюсь в сон, сжимая в руках свою подушку…

***

– Не успел приехать, уже с двумя замутил, прикиньте…Боже…Ну, Кристинка там конечно виснет на нём, просто оторваться не может, стерва, – заявляет Валеева, пока я смотрю в одну точку. Боже, как же хорошо, что я не учусь с ним на электротехническом…Как же невозможно хорошо.

– Жарова…Милана? – зовёт меня преподаватель по «Философии».

– Да?

– Вы здесь? Витаете где-то, как всегда. Поведайте нам, в чём же сущность рационализма?

– В разуме…

– А знаете представителей?

– Штраус, Декарт, Гегель…

– А кого же можно считать основоположником?

– Сократа конечно. Того, кто свято верил в то, что жизнь без испытаний – это не жизнь, – отвечаю, глядя Валентину Антоновичу в глаза, на что он отводит взгляд в сторону. Кажется, он понимает, что со мной что-то происходит…

– Достаточно. Хорошо. Слушайте лекцию, – продолжает он, а я снова роняю уставшую голову в тетрадь, отчего Сашка рядом вздыхает.

– Не обращай внимания. Они цепляются, потому что ты сидишь в капюшоне… – хихикает она, а я вдруг осознаю, что реально сижу в капюшоне, но никто даже не сделал замечания на этот счёт.

Не хочу думать о том, что в этом корпусе сейчас где-то ходит любовь всей моей жизни…Не хочу это знать. Дожидаюсь конца пары и пулей бегу на следующую. И так до конца недели.

Слава Богу больше я на Яра не натыкаюсь.

А в пятницу спокойно прихожу домой и укладываюсь на кровать, измученная этой жестокой неделей.

Слышу звук оповещения в телефоне. Не сразу реагирую, но потом всё же смотрю. Новое уведомление, свидетельствующее о том, что Гордей сменил аватарку в социальной сети. На ней новое его фото, сделанное судя по всему совсем недавно. Узнаю его стрижку, точнее, короткостриженый затылок, хоть и лица почти не видно. Судя по всему, кто-то фотографировал его со стороны.

Проваливаюсь вглубь страницы и вдруг понимаю, что все наши фото исчезли. Все до единого. Удалена информация о себе. Удалено всё, что напоминало бы о нас. А в статусе стоит какая-то дата. Не его день Рождения, не родителей. А скорее дата спустя неделю после нашего расставания…Ну надо же…Именно в этот день и случилась моя первая паническая атака… Именно в эту дату… Да, это точно она. Очень странно, но может это что-то личное.

Личное…Как и у меня. Что больше никогда не станет нашим общим.

Видеть всё это и пропускать через себя больно. Однако ощущение, что если ему так лучше, делать вид, что меня не существует, что и не было нас, значит так тому и быть…

Я уже и так не чувствую перерывов от боли… Она слилась в монотонную тягучую субстанцию внутри.

Так что же может снова ранить?

Хочу рассмотреть фото поближе, но вдруг понимаю, что под ним появился комментарий.

Кристина Аносова: «Яровой, мне тебя долго ждать?» с сопутствующим плачущим смайликом.

Яровой Гордей: «Ща буду, детка. Готовь свою роскошную упругую задницу»…

Эти слова меня не просто калечат. Вот они-то почему-то разрывают, оставляя от меня лишь жалкие ошмётки. Последнего вдоха лишают…

Смешно, верно?

Точь-в-точь как мне когда-то…Говорил мне эти слова, будто единственной. Будто только мне… Быть может, и «малыш» её уже называет…Да что мне это «может», конечно называет.

И конечно он так же мил с ней. Конечно ласкает и нежничает…

Быть может даже любит…

«Нахер мне эта силиконовая»… Звучит на подкорке. Сознание все фразы помнит, словно откладывает в отдельное хранилище. Всё, что связано с ним…

Подлый лжец…А я ведь ни на кого так и не смотрела…Ни о ком больше не думала… Ни с Лёшей не говорила после лета, ни с тем же Максом. Вообще ни с кем из парней. А он сразу же, не успел вернуться…Как же мерзко…Как же больно.

Уехал от меня, как только я прогнала. Даже не попытался искать встреч после этого. Даже не написал ни единого сообщения… Хотя бы слов прощания… Не думал выяснить настоящую причину…

Свалил в свой Азов…Отдыхал там…Пока я умирала здесь…Без него… Ненавижу…

Имею ли я право так думать? Имею ли право злиться?

В груди так сильно яростно болит, что хочется разбить свой телефон, а после я и вовсе вижу, что исчезла из его друзей. Просто одно нажатие кнопки и страница для меня скрыта…

Спасибо, Солнце…Спасибо, Яр…Я бы сама никогда не смогла этого сделать.

А ты, хоть и с мясом, но меня от себя оторвал.

Поздравляю…Если так легче, я схаваю.

Если так справедливо – за всё отвечу…

Снова ощущаю боль в грудной клетке и плачу, забившись в угол.

Оно разрастается…

Чувство ужаса и всепоглощающей тревоги. Умираю, умираю…Снова умираю…

И начинаю стучать головой об стену. Хочу, чтобы прекратилось. Хочу, чтобы меня отпустило. Но…

Бам…

И с моей полки прямо передо мной падает хрустальный лебедь, рассыпаясь по полу сверкающими осколками… Тот самый лебедь, которого он когда-то мне подарил…

Самое верное существо, которое только может существовать в природе. Символично…Жестоко…Оглушающе.

«Лежит у меня в коробке под кроватью с остальной соплятиной, что я готовил для тебя».

Прощай, наша вселенская связь, прощай, сердце…Прощай, Солнце.

И чувство, будто я вот-вот умру снова настигает со свирепым напором…В груди не просто давит, в груди неистово разрываются рёбра. Будто через мягкие ткани прорывает, и я кусаю свою руку до боли. Так сильно кусаю, что оставляю след зубов и чувствую кровь…Только так отпускает, только так перестаёт болеть там. Внутри.

Перед глазами стелется морок.

На звуки прибегает отец, в ужасе отрывая меня от пола. Что-то кричит, маячит, мельтешит перед лицом, но я не реагирую, потому что уже начинаю отключаться…

Глава 2.

Так ведь не смотрят, когда плевать?

Жар-птица

– Пить… – прошу тихим задушенным голосом, и вижу, что мама тут же подпрыгивает на месте. Белые стены. Больница…На ней медицинский халат. Всё гораздо хуже, чем я могла представить. Рука саднит…

– Милан…Малыш, как ты? Сейчас…Сейчас дам воды, – она тянется за стаканом и зовёт медсестру.

Та прибегает, что-то переключает. Сразу понимаю, что мы в каком-то частном учреждении, уж слишком приторная, словно сахар на зубах, палата и много показной суеты вокруг меня.

– Ты скоро поправишься…Мне жаль, – шепчет мама, взяв меня за руку, пока я заливаю в себя воду, словно в сухую землю.

– Ещё, пожалуйста… Что произошло?

Ненароком бросаю скользкий взгляд туда, где всё ещё болезненно пульсирует и жжёт. Вижу слезы зубов. Прокусила предплечье…

Отлично, чёрт возьми…Просто отлично.

– Новый приступ… Ты слишком… Слишком перенервничала… Милан… Скажи мне, детка… Что тогда случилось? Почему это всё происходит с тобой… Ведь даже Ангелина не может понять в чём дело…

Потому что я никогда и не рассказывала Ангелине правду…Вот почему.

Потому что вы с отцом сломали меня. Потому что забрали у меня его. Потому что угрожали. Потому что я его люблю, чёрт тебя дери, мама! Сильнее себя. Намного сильнее! Потому что вы разорвали нашу связь по живому! А теперь ты спрашиваешь, что тогда произошло…Господи, как же тошно…

Внутри всё кипит. А снаружи…

– Со мной всё нормально, мама, – прерываю я её. – Можешь оставить меня. Сколько я здесь пробуду?

– Врач рекомендует три дня.

– Прекрасно, – отвечаю, отвернувшись лицом к стене. Не хочу видеть.

Ничего к ней не чувствую. Не хочу даже спрашивать, где мой телефон. И она уходит, оставив меня одну.

А все эти три дня я пытаюсь повесить оковы на свои чувства. Обуздать их. Овладеть собой. Но всё время вспоминаю то, что было между нами в доме.

Не только плохое, нет…

Всё чаще вспоминаю хорошее.

Как Гордей прижимал меня к себе. Как сильно и отчаянно он любил. Защищал. Ценой своей жизни защищал…

Как с жадностью зверя целовал. Как хищно смотрел. Как сжимал, как брал. Как безысходно сражался с моими установками. Как перекодировал меня под себя. Полностью перепрошил…Словно жёсткий диск. Не оставлял выбора. Сделал меня своей…До самого основания. До его чётких границ, которые сам же изначально стирал. А потом каждый мой край, каждая точка, каждый закуток стал его…Он меня присвоил.

Кому-то очень повезет, ведь он поистине умеет любить. Громко, импульсивно…До боли в рёбрах и сорванного горла. Он такой… Сильный. И яркий, как Солнце…

Это то, что не перечеркнуть. Но…

Он ведь как-то смог это сделать…Вырвать всё из груди. Забыть… Свернуть. Значит, и я смогу. Значит, и мне нужно.

Идти дальше. Забыть. Думать о себе и своих чувствах. Иначе я просто перестану существовать. А чем же это отличается от самоубийства? Ничем…

Нужно перешагнуть…

Я сильная. И я иду дальше…

***

Через три дня выхожу из больницы. Ещё через два возвращаюсь в университет со справкой. Пока иду туда, стараюсь не смотреть по сторонам, но всё равно вижу Гордея с Кристиной, подъезжающих к корпусу на новой машине. Не знаю, что случилось со старой. Наверное, родители решили порадовать его новым подарком.

Он забрасывает ей на плечо свою длинную мощную руку и жмёт к себе, а у меня в груди всё разрывается. На тысячи…Нет. Десятки тысяч осколков. Не собрать…Не склеить обратно. Часть их уже не вернуть. Они безвозвратно утеряны в беспринципности и серости суровых реалий.