Крылатая война. 1915. Книга 2

– Дальше.

– Есть «Мораны-Солнье», – Эмилия вернулась к своему списку. – Модификация «Аш»...

Я даже обрадовался, но почти сразу заподозрил подвох.

– Год выпуска?

– 1914.

– Значит, тоже старый двигатель. У этих еще и время полета всего полтора часа. Еще.

– «Вуазен-тройка»?

– Это с винтом сзади?

– Зато в нем двигатель на 80 лошадиных сил, – Эмилия неожиданно ответила, даже не подглядывая в блокнот.

– Еще бы в него не поставили чего помощнее. Это же недобомбардировщик! – я только головой покачал. – Вроде какая-то мощь есть, но все уходит на то, чтобы взять лишний груз, а маневренность – считай, и нет ее.

– Значит «Моран», модификация «Вэ» с повышенной грузоподъемностью вас тоже не устраивает?

– Ясное дело. Что еще?

– Все современные «Мораны» расписаны по авиаотрядам, даже ротмистру Котику не выбить вам что-то популярное.

– А из редкостей?

– Есть английский «Дэ Аш 2». Экспериментальная модель, ее еще только доводят до серии, но нам уже прислали. Де Хэвилленд рассчитывает урвать у французов хоть немного наших заказов. Вот только здесь тоже винт сзади.

Я задумчиво кивнул. Помню этот самолет: схема «винт сзади», чтобы лопасти не мешали пулемету стрелять прямо по курсу. В свете отсутствия своего кулачкового механизма вполне себе решение. У «Дэ Аш» еще и двигатель должен быть мощным.

– «Гном Моносупап» на сто лошадей. Делает «Виккерс» по французской лицензии, – ответила на мой вопрос Эмилия.

Я задумался. «Моносупап» – или, если перевести, одноклапанный «Гном» – был в чем-то проще своего предшественника, на котором я летал раньше. Тот же ротативный принцип, но без входного клапана. Чуть меньше того, что может сломаться, чуть больше мощности, но при этом имелись и минусы. Куда уж без них! Новая модель еще часто выходила из строя, те же самолеты Хэвилленда на старте нередко падали. А еще из-за принципа работы такой мотор действовал более резко, агрессивно, сразу же отзываясь на любые движения РУСа. Кажется, плюс? Вот только вкупе с задним винтом, когда самолету и так не хватало плавности, управлять подобной машиной становилось уж слишком рискованно. И самое главное: теряя в маневренности, мы лишались и своего главного преимущества перед «Фоккерами». В общем, без своего пулемета – никакого смысла.

– Дальше, – вздохнул я, понимая, что идеального варианта может и не найтись.

– «Бристоль МИК 1», – предложила Эмилия.

– Продолжайте, – внутри проснулся азарт, потому что в отличие от многих других самолетов тут хотя бы точно был передний винт и даже одно крыло.

– Моноплан, масса всего 400 килограммов, меньше, чем у «Морана» с подобным крылом. Фрэнк Барнуэлл облетал его в июле этого года, но приемная комиссия осталась чем-то недовольна...

Знаю я, чем они были недовольны. Фирма, которая не делится прибылью с госконтрактов, мало кому нужна.

– И как он у нас оказался?

– Добро на выпуск все-таки дали, правда, всего на сотню машин. Прежде всего для Африки, Палестины, ну и нам вот пару штук отправили.

– А что у вас еще про этот «МИК» записано?

– Корпус цельнодеревянный, спереди обшит алюминием. Крыло верхнее, из двух лонжеронов, обшивка матерчатая. Хвостовое оперение из стальных трубок, покрытие – тоже ткань. Двигатель «Гном-Рон», 80 лошадиных сил. Винт двухлопастной, есть место для установки пулемета Льюиса, но... Самого пулемета нет, и он в принципе еще не доработан для стрельбы сквозь винт.

Ну что тут сказать?

– Беру.

Возможно, в реальности у этой модели и вылезут какие-то болячки, но в теории все звучало более чем вкусно. На моем лице появилась мечтательная улыбка, которую Эмилия, кажется, приняла на свой счет. На щеках девушки мелькнул румянец, и она поспешила вытащить ручное зеркальце, чтобы оценить масштабы бедствия.

А меня накрыло осознанием очень простой, но очень нужной доработки самолетов, которую я чуть было не упустил из виду.

– Пойдемте, – я ухватил девушку за руку и потащил за собой в сторону взлетного поля.

Вовремя, там как раз начали собираться пилоты 19-го и 20-го авиаотрядов. Не так много – как оказалось, часть уехала готовится к переводу эскадрилий в Ригу – но восемь человек ждали меня у выведенного для наглядности «Морана». И что характерно – все такие молодые. Большинству было около двадцати лет, и выделялись разве что два брата Дыбовских, старшему из которых стукнуло аж двадцать пять.

Казаков представил меня, представил собравшихся. По званиям тут собрались в основном прапорщики и поручики. Штабс-капитанские погоны оказались только у оставленного за старшего во время отсутствия Ткачева летчика Калашникова. Его даже рекомендовали отдельно, как тут принято, пройдясь по всему жизненному пути. Мол, закончил Павловское училище, послужил сапером, а свой путь и вовсе начинал в Гатчинском сиротском институте.

Я даже удивился немного, решив было, что в пилоты пробился еще один выходец из низов, но... Потом вспомнил, что сиротский институт был не для любых детей, а только для лишившихся родителей сыновей офицеров и чиновников. В общем, простых людей в обоих авиаотрядах не оказалось, и это быстро начало сказываться. Если вчера сбитый дирижабль притягивал ко мне взгляды, то сегодня большинство явно были бы рады оказаться где-то еще.

Даже Казаков, почувствовав атмосферу, попробовал закончить наше обучение как можно скорее.

– Иван Андреевич, – он немного виновато улыбнулся. – Вы ведь, наверно, еще не восстановились? Предлагаю перенести нашу встречу или даже... Думаю, я уже и сам освоил преимущества предкрылков и то, как они помогают раскрыть возможности наших аэропланов. Вы можете спокойно возвращаться в Волковыск, а я уже без спешки доведу все до остальных летчиков.

От меня никто не ждал возражений, но это они зря. Я уже настроился делиться мудростью, причинять пользу, спасать жизни. И останавливаться не собирался: точно не тогда, когда уже так рано ради этого проснулся.

– Прекрасная идея, – ответил я на улыбку Казакова. – Тогда предкрылки на вас и оставлю, а сам расскажу про другие хитрости, которые помогают нам в сражении с «Фоккерами».

А вот угасший интерес и начал возвращаться. Что-то новенькое про небо? Да какой нормальный пилот от такого откажется!

– Другие хитрости? Это только ваша придумка или вся эскадрилья использовала? – спросил Калашников.

– Конечно, вся эскадрилья. Иначе как бы мы «Фоккеры» дурили, – соврал я, не моргнув и глазом.

– Так что вы придумали? – Казаков бросил взгляд на все еще стоящую рядом со мной юную госпожу Вилкас. Мол, не стоит ли посторонним нас покинуть. Но Эмилия еще была мне нужна.

– Сейчас покажу на практике, – я поправил рукава, прищурился на уже бьющее в глаза солнце. – Но сначала вопрос. С какой стороны на вас могут напасть «Фоккеры»?

– С любой, – пожал плечами Калашников.

– В теории – верно, на практике же ваш ответ не имеет никакого смысла, – я улыбнулся.

– Вы хотите меня оскорбить?

– Научить, – с аспирантами я обычно так и общался, через едкие замечания и провокации. Для пилотов и аристократов это явно не очень подходило, но я по-другому, увы, не умел. – Давайте разберемся. Вы говорите, что немцы могут налететь откуда угодно, но... Если вы освоите предкрылки и заметите врага, не дав подбить себя на пикировании, то у него не будет вообще никаких шансов. А они не дураки, понимаете?

– Иван Андреевич, может, вы просто расскажете, без загадок? – Казаков попробовал смягчить ситуацию, но я уже закусил удила.

– Сколько пальцев я показываю? – я вытянул вверх правую руку.

– Два, – Калашников выглядел удивленным и немного рассерженным.

– А теперь? – я отбежал в сторону, чтобы солнце оказалось у меня за спиной.

– Снова два... Нет, три! – быстро поправился он. – Но к чему весь этот фарс?

– Это не фарс. Лучше скажите, в чем была разница: почему в первый раз вы ответили быстро, а во второй чуть не ошиблись?

– На фоне солнца руку плохо видно... – Калашников начал говорить и мгновенно понял, к чему я веду. – Вы хотите сказать, что немцы, когда поймут, что атаки в лоб не работают, начнут заходить против солнца? Они, впрочем, и сейчас так уже делают.

– Против солнца и... – я выдержал паузу. – Подумайте, где вам будет сложнее всего их заметить? Где их сильные стороны перекроют слабые?

– Сверху-сзади, за этим направлением всегда было трудно уследить, – понял Казаков и тут же задумался.

– А теперь честно, – я собирался довести урок до конца. – Смогли бы вы увернуться от врага, который подкрался к вам из слепой зоны?

– Если он промажет...

– В первый раз промажет, во второй тоже, а в третий включит мозги, поймет, что спешить некуда, и, прежде чем открывать огонь, подлетит метров на тридцать. А вот тогда уже положит поперек самолета очередь на пару сотен патронов.

– В таком случае... не увернусь. Однако тут и сделать ничего нельзя, – Казаков поджал губы, ему очень не нравилась мысль, что личное мастерство может в чем-то и не помочь. – У нас нет возможности всегда летать слишком высоко. Любая разведка – это снижение, и тут «Фоккеры» уже будут нас ловить.

– Вот для решения этой проблемы мы и придумали два способа. Первый... – я сделал паузу, оценив, как внимательно меня сейчас слушают, и помахал рукой Эмилии. – Можно ваше зеркальце?

– Да, конечно, – девушка сначала растерялась, но протянула маленький блестящий кружок в серебряной оправе.

– А теперь представьте, – я запрыгнул на подножку «Морана» и прижал зеркальце сначала к левой, потом к правой и верхней частям ветрового щитка. – Мы установим их вот так и сможем, даже не крутя головой, отслеживать появление врага в тех самых опасных и слепых зонах.

– Позвольте, – Калашников запрыгнул в самолет и попросил у меня зеркальце. Потом покрутил его, ловя разные углы отражения. – Это же на самом деле... Так просто, так очевидно. И как мы сами не додумались?

На самом деле додумались, только где-то через год. А заводская установка зеркал начнется уже только перед Второй Мировой. Сказать я это не мог, поэтому просто пожал плечами.

– На самом деле тут есть и очевидные минусы, – к нам подошел Казаков. – Крылья дают сильную вибрацию, поэтому изображение в небольшом зеркале выйдет довольно мутным.

А вот, кажется, и причина, почему с этим так долго тянули. Действительно, матерчатые крылья на деревянном каркасе и плавность – это вещи несовместимые.

– Мы думали ставить вытянутые зеркала, – я показал пальцами прямоугольник примерно десять на тридцать, как их делали уже в мое время. – Ну и рассматривайте их, прежде всего, как подсказку. Заметили там даже намек на движение, обернулись, и шансы выжить стали немного больше.

– Вы говорили про два способа, – один из братьев Дыбовских напомнил, что я обещал кое-что еще.

– Минуту, – на этот раз я собирался продолжать уже без лишних ушей. – Эмилия, большое спасибо вам за помощь, не буду вас задерживать.

Вышло, наверно, не очень вежливо, но девушка сохранила лицо. Кивнула, попрощалась и, больше ничего не сказав, спокойно оставила нас одних. Вот теперь можно было и продолжать.

– Второй способ еще проще, чем зеркало. Позвольте шахматную аналогию: чем проще поставить мат одинокому королю соперника, одним ферзем или парой слонов?

– Конечно, слонами будет быстрее. Я даже слышал, что король против ферзя может при ошибке противника и вничью сыграть.

– И это при том, что ферзь формально более сильная фигура. Но она одна...

– Иван Андреевич, ну мы уже не дети, – вздохнул Казаков. – Все уже поняли, что вы говорите о пользе совместных полетов, когда один самолет прикрывает другой.

– Прекрасно, – моя улыбка стала шире. – Вы уже понимаете пользу работы в отрядах, осталось только превратить это общее понимание в конкретные маневры для каждой ситуации. Думаю, сотни схем для первого раза будет достаточно.

Вот теперь я на самом деле сумел всех зацепить.

– Сотни? – переспросил Казаков.

– Сотни, – твердо повторил я. – У нас же целый день впереди, вот и начнем!

***

Вчера Александр Александрович Казаков был сначала поражен навыками летчика Крылова, потом поставлен в тупик почти полным отсутствием у него образования. Всю ночь эти мысли съедали его изнутри, и с утра он уже был готов отказаться от обучения у него. Не из всякого источника стоит пить, даже если тебя мучает жажда. Но за следующие несколько часов этот возрастной охотник сумел его удивить, причем сразу несколько раз.

Началось все с того, что Казаков рано проснулся, так и не успокоившись после вчерашней суеты, а потому стал невольным свидетелем неожиданных отношений. Сначала к Крылову пришла женщина. Нет, в самом этом факте не было ничего удивительного: если не считать того, что это была дворянка, на дворе стояла ночь, а ее встретили шуткой про запах, которую не каждый гвардеец поддержал бы даже после штофа водки. Впрочем, потом в общении летчика и его гостьи не было совершенно никакого романтического подтекста. Какое-то время...

Казаков, продолжая невольно за ними присматривать, видел, как это выбивало гостью Крылова из колеи. Кажется, она только из-за этого и выдала свое знание об авиации. Не уровень выпускников Гатчины или Качи, но точно не случайный человек. А Крылов, словно продолжая испытывать свою спутницу на прочность, выкидывал все новые коленца. Предложил вместе позавтракать, словно не зная, какой уровень близости это предполагает, а потом и вовсе, догадавшись о тайном интересе гостьи, позволил ей пройти на аэродром и стать участником пусть небольшого, но настоящего военного эксперимента.

В этот момент Казаков был уже уверен, что пожилой летчик просто влюбился и пытался по-своему неуклюже произвести впечатление на свою спутницу. Она тоже так решила, на ее губах мелькнула такая знакомая понимающая ухмылка победительницы, уже готовой поставить каблук на очередную жертву, но... Именно в этот момент Крылов и выслал с аэродрома мгновенно лишившуюся своего пьедестала королеву. Еще и рукой помахал. Жесткая игра, и было совершенно непонятно: то ли это такой способ знакомства почти по Пушкину, мол, чем меньше женщину мы любим, то ли проверка на доверие, то ли врожденное варварство и отсутствие такта.

Казаков, впрочем, не собирался искать ответ на этот вопрос, потому что теперь Крылов поразил уже его самого – ну и всех остальных летчиков за компанию – предложив составить сотню способов работы в воздухе парами и малыми группами. Причем сам записал только три, а остальные сказал, чтобы они составляли сами. И они составляли. Думали, предлагали, критиковали. Что-то сразу откидывалось, что-то шло в копилку будущих полетов, что-то откладывалось до того дня, когда у них появятся пулеметы.

И это было очень непривычно. Обычно даже в дни полетов летчики были заняты максимум часов до трех, а тут прошло утро, прошел обед – они отвлеклись только кликнуть денщиков, чтобы те принесли еды – наступил вечер. А они все работали: думали, спорили, обсуждали. И составили только треть списка.

– Наверно, на сегодня все, – зевнув и бросив взгляд на часы, Крылов первым встал на ноги. Другие уже тоже давно были готовы сдаться, но никто не решался сделать это первым.

– На сегодня?

– Конечно, – уверенно кивнул Крылов. – Пока я здесь и пока вас не отправили на новые вылеты, будем продолжать. С утра полетаем, опробуем то, что записали сегодня, а потом продолжим. За маму, за папу, за императора!

Казаков чуть не подавился от столь дерзкой шутки, а вот штабс-капитан Калашников не удержался и еле слышно хмыкнул. В любом случае отказываться от продолжения учебы никто не стал, а значит... Продолжать завтра – так продолжать!

Глава 3

Александр Федорович вышел на Одесскую улицу и потянулся. Район Пески в Петрограде активно застраивался купцами, военными и прочим не самым бедным людом, из-за чего казалось, что жизнь тут кипит, что все не так плохо... В правом боку уже привычно закололо, и Александр Федорович поморщился. После двухмесячной поездки по югу России болезнь начала атаковать то ли печень, то ли почки с новой силой. Злые языки говорили, что это из-за неумеренного питья. Ах, если бы...

Он остановился, не выходя из тени дома. Тут бок словно бы и не так сильно болел, а еще в этом легком сумраке его лицо было не так заметно.

– Курс немецкой марки вырос на одну копейку! – мальчишка-разносчик бежал со свежей газетой, которую не стали бы читать в более дорогих или, наоборот, дешевых районах. А тут – самое то.

– Русский летчик поджег германский дирижабль с помощью банки с бензином! – новая яркая тема.

Александр Федорович сделал себе мысленную пометку углубиться в этот вопрос. Тем более что до него доходили слухи, будто кто-то привез в город пленку, на которую удалось запечатлеть часть того самого боя в небе над Вильно. Пока это были просто слова, но молодому политику, которому недавно исполнилось всего тридцать четыре года, казалось, что искусство кино способно на многое. Особенно если правильно все обставить.

– Председатель Центрального военно-промышленного комитета Александр Иванович Гучков высказал свое мнение о новых Особых совещаниях, утвержденных государем перед его отъездом на фронт! – еще один пацан-разносчик кричал на всю улицу, и вот эту новость прочитают уже везде.

Война и деньги – это те вещи, которые сейчас на слуху у каждого. Собственно, и Александр Федорович поспешил вернуться из своей поездки именно ради них. Первое Особое совещание для усиления артиллерийского снабжения армии было организовано еще в мае и, несмотря на долгий путь от закупки станков до снаряжения взрывательных трубок, уже дало прирост по отгружаемым на фронт снарядам в два раза. После такого призрак снарядного голода, вставший над страной, казался уже не таким и всесильным. Вот оно отличие великой державы от тех, кто только пытается такими казаться – она может подстроиться под любые изменения в мире.

– Количество снарядов, поставляемых на фронт, выросло с пятнадцати тысяч в день до тридцати всего за четыре месяца! – мальчишка продолжал завлекать людей, а мысли Александра Федоровича уже неслись дальше.

Хороший результат. Конечно, это еще в разы меньше того, что на самом деле нужно даже для оборонительных операций, не говоря уже о наступлении... Но иногда важны не столько итоговые цифры, сколько динамика процесса. Неудивительно, что царь поддался соблазну организовать еще четыре совещания... Александр Федорович криво усмехнулся. Оборона, топливо, перевозки, продовольствие. Ключевые сферы, где нужна была крепкая рука. Предельные цены стали необходимым намордником на жадности акционеров, выжимающих свои предприятия до последней капли, а возможный секвестр – хорошей палкой, чтобы показать, что все может быть еще хуже. Кто же захочет, чтобы у него, в его собственной вотчине, ввели внешнее управление?

Вот только царь и его советники совсем не учли последствий... Александр Федорович на мгновение прикрыл глаза, представляя весь тот путь, что прошло общество за последние годы. До войны все было так просто. Были правые, монархисты – Союз русского народа и Союз Михаила Архангела. Самая верная, самая радикальная опора трона, которая начинала терять влияние в Думе, но на улице оставалась грозной силой. Потом справа-налево. Октябристы Гучкова, готовые поддержать царя, но согласные на умеренные реформы. Следом кадеты Милюкова – эти уже настоящая оппозиция: говорили, что хотят конституционную монархию, но многие уже понимали, что мечтают-то они о республике.

Ну и полностью левый фланг. Умеренные трудовики, наследники народовольцев, без собственной программы и, главное, без готовности и решимости ее воплощать. Впрочем, они стали идеальной партией поддержки для самого Александра Федоровича. Дальше шли те, кто обладал силой и не боялся ее – социалисты. Эсеры Чернова: убийцы, бомбисты, главная сила Первой русской революции – сейчас они неожиданно оказались чуть ли не провластной партией из-за несогласия с позицией, что революция нужна здесь, сейчас и любой ценой. Меньшевики Мартова, также готовые на какие-то компромиссы, и большевики Ленина. Эти уже хотели для себя весь мир, и ни каплей меньше. Эх, знал бы отец, что когда-то так восхищался школьными сочинениями Ульянова-младшего, куда тот в итоге свернет!

– А потом началась война, – мысли Александра Федоровича плавно скользили дальше.

В 1914-м вся страна и даже вся Дума сплотились вокруг трона. Собственно, и ему самому пришлось стать оборонцем, вместе с монархистами, октябристами, кадетами и даже частью социалистов. По факту единственным, кто, несмотря на общественное осуждение, не поддержал защиту России, стал Ленин. И кто бы знал, что в итоге это окажется сильным ходом. После начала поражений 1915-го и, главное, после осознания собственной слабости, когда страна начала погружаться в пучину снарядного голода, в оппозицию снова ушли кадеты. Начали колебаться патриоты Гучкова, и тут царь сам сделал подарок всем своим врагам.

Да, Особые совещания дадут фронту результат, но они же позволят... уже позволили его противникам в Думе начать работать вместе, найти точки соприкосновения. Не просто же так 25 августа было объявлено о создании «Прогрессивного блока», что от лица большинства партий фактически потребовал от царя и правительства ответить за свои решения... И вот она точка раскола! Что бы ни решил Николай, он уже проиграл. Пойдет на уступки – покажет свою слабость. Распустит Думу – сделает оппозицию еще радикальнее и, что хуже для него, деятельнее. До этого у Гучкова и Милюкова были только идеи, но благодаря особым совещаниям, благодаря возможности влиять на то, кто и сколько будет получать государственных денег, они начали перетягивать на свою сторону крупный капитал, что раньше еще мог держаться вне политики.

Огромная власть и... Что иронично, никакой ответственности. Той самой, что они так требовали от Николая. Да, Акела промахнулся, и пусть он сам еще этого не понимает, пусть даже стая ничего не осознала, но она уже готовится к выбору нового вожака. Впрочем, это вовсе не значит, что всем участникам процесса остается только плыть по течению. Те, кто будут шевелиться быстрее остальных, могут воспользоваться моментом и урвать что-то для себя. Вот только вопрос, что сейчас будет ценнее: деньги или политический капитал?

– Александр Федорович, едем? – рядом с задумавшимся политиком остановилась его личная повозка. На облучке сидел молодой возница: ученик и воспитанник старого Андрея, что служил еще его отцу. Потомственная верность: в чем-то это было даже приятно.

– Едем, – Александр Федорович вышел из тени, и кто-то из прохожих его сразу узнал.

– Керенский! Это же Керенский! – ему дружелюбно замахали рукой.

И Александр Федорович так же вежливо ответил, надевая дежурную улыбку. Ему всегда говорили, что он неплохо играет, и этот талант помогал ему в итоге чуть ли не больше, чем образование, знание законов, а также накопленные лично и отцом связи. Актер, который перевернет империю – ему нравилось, как звучит этот сюжет.

***

Вячеслав Матвеевич Ткачев очень хотел остаться со своими летчиками, но в ставке Западного фронта воспользовались тем, что на время переброски аэропланов и личного состава в Ригу можно было обойтись и без него... Срочный приказ, и вот уже нужно мчаться в Минск. Хорошо, что погода летная и можно было сэкономить время, обойдясь без очередных суток на железной дороге.

На месте есаул сразу же оценил нервозность атмосферы. После недавнего разделения Северо-западного фронта на отдельные Северный и Западный пошли и перестановки, после которых многие офицеры как получили новые назначения, так и лишились своих мест. Здесь, в ставке Эверта, об этом не замолкали ни на секунду.

– Говорят, 1-я армия Литвинова сохранила больше всего штата и офицеров.

– Сложно не сохранить. Их же берегут, а снабжение – лучшее. Неудивительно, что у других армий сейчас дай бог пятьдесят процентов личного состава, а у них почти восемьдесят.

– Ну как берегут? Они весной отразили два немецких наступления во время Праснышской операции, потом сами атаковали в июне под Журавиным. 18 тысяч взяли в плен. Опять же в 1914-м под Гумбиненом сражались. Мне кажется, просто генерал Литвинов знает свое дело.