Удивительная история Ясина Огнева и Злата Змеееда

И пусть с годами мы стали трусливее, озираясь по сторонам, я смог в этом поспехе вспомнить былую прелесть, надеюсь и она смогла. С детства я относил Чиле карманные гроши за минуты прикосновения к ее телу, будь то ее ягодицы или груди. Я никогда не видел ее лица при нашем странном ритуале, мое же расправилось в безмятежном покое, близкое к благодати, будто я снял рюкзак, который носил все эти годы. Меня накрыла сентиментальная блажь и я прильнул губами, и уж не останавливался, а она не противилась, верно и впрямь постарела та кобылица, что несла ее строптивую душу. Прежняя Чила влепила бы мне один из тех утюгов, что я затем вспоминал сладостно долгие годы. Чила нынешняя понимающе гладила мою голову. Сеанс продолжался дольше обычного, мы оба понимали, что он последний, она не торопила меня. Закончив с ягодицами я принялся за грудь, мне хотелось бы заглянуть ей в лицо, ранее я не удосуживался этого сделать, слишком погруженный в скорый процесс. На каждое удовольствие у меня было по минуте времени. И если в самый первый раз минута была обманчиво-урезанной, то впоследствии любопытно и соблаговолительно растягивалась. Не желая остановить баюкавшую ладонь я так и не увидел ее глаз, но они уж точно не смотрели на время.

ПРОРОЧЕСТВО О ЦАРЕ

Снизойдет Царь, правление его, установленное звездными светилами, подошло к концу, истекли девять тысяч лет земных. Пришло время нового Царя, но и здесь астрологи пребывают в замешательстве. Царя, чье правление подошло к концу, сменяет новый. Не думай человек, что это сулит тебе преференции, ибо старый Царь был человеколюбец, именно он предрек то развитие, то единение вида, что наблюдаем мы в обилии. Царь был сторонником любви, покровительствовал созиданию и точности наук. Внешне он сам был подобен человеку, точнее сказать двоим людям, ибо представлял собой единство двух сросшихся близнецов, такмо правил миром не Царь, а Цари. Две головы с одним могучим телом. Не хватило им третьей, чтобы устроить истинный рай прогресса. Немного не дотянули Цари до богов, чего не хватило им, чтобы править вечно, нам знать не дано; то ли квантовую запутанность так и не разрешили, то ли космос не освоили, но необходимый грааль не заполучили в отведенный временем легитимный срок. А ведь от предыдущего Царя, большого почитателя солнца, им достались такие восхитительные обсерватории, уцелевшие после катаклизмов. Сейчас оба Царя с начала правления совещались, что оставить своему преемнику. Цивилизацию развитого прогресса или постураганную выжженную пустошь, какая досталась им? О чем просить богов? Они знают, кто займет их место на престоле, достаточно имея времени для за и против. Плачь, о, Человек, что столь великодушным владыкам не удалось сменить свои короны на нимбы, они сходят со своего удобного трона в небытие. Что до преемников, тут сложно, путаница в звездном чтении. Оттого, что в последнем тысячелетии в астрологи шли шарлатаны и дилетанты, в количестве сравнимом с самими звездами, а всех значимых профессионалов пожгла инквизиция или масоны. Знаменитый доктор Нострадамус и еще пару мастеров смогли-таки разрешить вопрос о престолонаследии.

Сложны космогонические транскрипции, из земных языков лишь в санскрите упомянуты имена Царей небесных, и то все ребусами и загадками. Потому попытки переводчиков имеют более творческий подход.

НА ЛЬВА ТОЛСТОГО

В кабаке на Льва Толстого был вечер живописи, художник Фамфир Феофилактов попросил вести всех как можно естественнее.

Двое горячились, один с опаленными усами на немецком, видать опился в конец бедняга, а второй рассказывал:

— А я хвать за хвост эту змеюку, подымаю значит, подымаю стакан, ну, говорю, с Покровом, опрокидываю стакан и закусываю гадом, как пить дать, откусил ей голову и показываю им всем большой палец, жуя с хрустом.

К ним подсаживается Золотник, будто сбитый боевой гном, стал расспрашивать немца о чем-то, да только и слышно:

— Wechsel1 (нем.), понимашь? — когда-то давно Золотнику вручил подложный вексель иностранец.

С тех самых пор Золотник не имеет дела ни с векселями, ни с иностранцами. Их столик на троих находится на удалении, а то бы их массивные, не самые интересные в тот вечер фигуры заняли бы весь обзор. Пунцово лицо Золотника да борода седа, пытается он объяснить своими хапужными пятернями, будто рассказывает охотничью историю. Немец вынужден удивленно глазеть из-под своего пенсне, от толчеи стекла его запотели. Его собутыльник примирительным шлагбаумом выставляет нестройную руку, будто проведя границу исторических фронтов.

— А вот смотрите в Муромском Борщевике пишут презабавнейший гороскоп. Овен, немедленно покайтесь и причаститесь, ибо грядет возмездие. Дева, предстоит встреча с василиском, постарайтесь обороть. Козерог, остерегайтесь походов в лес в ночное время. Близнецы, в Видеоомене постарайтесь приобрести товар по скидке. Какая интересная опечатка Видеоомен вместо Видеообмена, видимо суеверия плотно в башке засели.

— В кроссвордах сплошные армагеддоны и апокалипсисы.

— А в чем отличие?

— Смотри, апокалипсис общее название даты, вот, мол, конец света ожидается с 7 сентября по 7 декабря и точка.

— Всего три месяца? Ерунда!

— Да я же образно, глупый ты человек! А вот и он: конец света (библ.). А вот и армагеддон теперь: огненный метеоритный дождь при апокалипсисе.

— Тошнит уже от страшилок! Венис, давай фельетоны читай.

За вечер несколько раз прерывали работу художника. Зашли в военной форме молодчики, всего пять человек: один на костылях без ноги, второй с пустым рукавом, и будто один за второго придерживается, а второй первого подпирает. Остальные с виду целехонькие, пятый вообще женщина, дородна, средних лет, с крестом на рукаве, подстрижена коротко:

— Вы патриоты? — грозно спросила она, вид у них был решителен, кроме калек, они держались поодаль и хотели выпить.

— А то как же! — кричали хмельные мы.

— Поставьте подпись здесь, и здесь. Здесь поставьте крестик, и здесь крестик. А здесь галочку. Сюда пожертвования, — указала она на деревянный куб с прорезью.

Сделан был ящик на редкость хитро, по щели было понятно, что пролезет туда разве что купюра. Но Золотник старый воин, он смазал монетку селедочными пальцами и ударом кулака вбил в щель.

Дама скептически хмыкнула, одарив нас презрением, но, слава Богу, лишив своего присутствия. Втроем они вышли из кабака, двое увечных решили остаться.

Затем зашла иная процессия:

— Вы верите в Бога?

— А то как же! — спешно мы стали доставать паспорта.

И здесь нас ждал деревянный куб. Пожилые женщины в рясах удалились. Но и это было еще не все.

— Голосуем, граждане! За кого голосуем?

— Водки выпить не дают, совсем с ума посходили!

— Золотник, а ты за коммунистов небось? На партийные нужды золото припрятал?

— Я за царя! У меня все в рублях!

— Здесь все за царя! А у нас и рублей нет!

— Граждане, мы пока предварительно за депутатов голосуем. Есть и либералы.

— Кстати о Царе. Я за оленя голосую.

— Э, да ты подумай получше, при олене ты дровишек не порубишь, зверя не постреляешь.

— То ли дело чародей.

— А за мертвую птицу не хотите? Веселей будет! Пусть и недолго!

— Давай дальше читай, Венис!

— По предварительным прогнозам олень первый, чародей второй, мертвая птица на третьем месте, но сокращает отставание от чародея.

— Да как это возможно? Совсем что ли жить не хотят?

— А я вчера за мертвую птицу голосовал смеху ради!

— И я за мертвую птицу голосовал!

— Да что вы эту чепуху читаете, читайте лучше звезды, там больше инфы.

— Кто вообще брехню такую пишет, будто это голосование? Это не голосование.

— Не голосование. Только мертвому Царю уже поклоняются.

— Кто?! Кто?!

— Да вон в катакомбах, что не тупик сплошь объеденные трупы.

— Да ну?!

— Да, наши православные детективы накрыли, а там на них с цепями бросились. С девки живьем шкуру сняли и пляшут в ней, сплошь кровью перемазанные.

Мы перекрестились:

— Дальше читай!

— На неделе шабаш в муромском районе, точное местоположение будет сообщено приглашенным позднее.

— Ответная акция! Молодцы девчонки!

— Ожидается прилет Гелиастерума! Ого, почетный гость!

— Старина Гелиастерум!

— Ага. Опять бастардам Царя рекомендовано уехать из района, а молодым девам не покидать своих квартир ночью. А вот и жалоба: оборотень шарит по Вербовскому кладбищу и грызет чернокнижниц. Аноним. P.S. Просим принять меры.

— До жалоб докатились! Дальше читай!

— Наш пианист-виртуоз Эрих Теодор Филипп Бернард Шлангенфрессер дает представление в Японии в рамках мирового турне близ леса Курушими. Лес знаменит чередой мистических убийств от змеи-оборотня. Змея серебрится в ночи, держит в страхе все деревни вокруг леса Курушими.

— Рисковый пианист. Он потом в Вене учился. Забыл уже как его у нас звали.

— Сам себе реквием не сыграешь, никто не сыграет.

Золотник беседовал уже с рыжим за соседним столиком:

— А коли я позолоту с тарелок всю соскребу, можно ли ее потом через твой аппарат прогнать?

— Это можно устроить, только вместо обычного магнита используем философский.

Золотник заблестел глазами, уже не водка пьянила его:

«С прежних пор давным-давно,

Влечет меня златое дно,

Коли как найти мне клад,

Без дьяволу души в заклад?»

Я, дядя Леша, Хохотун, в тот промозглый вечер были за одним столом.

— Сало я натру чесночком, посыплю я сало пэ-э-э-рчиком! — распевал Хохотун.

Вы не увидите этот его ритуал, потому как Хохотун обращен спиной ко входу, но вам наверняка бросится в глаза его лысина откинутая назад, что бликом своим искривляет пространство. Фамфир Феофилактов ради этой лысины и разместил Хохотуна спиной ко входу.

Дядя Леша, брат моего дед, рассказывал о случае, когда к нему явился заинтересованный корреспондент, настаивая на интервью. Тогда-то журналист и расспросил дядю Лешу о его семье, о том как все семь братьев выбились в люди, прилагались фотографии и газетная статья. На самом деле все семеро, включая моего деда, обычные пролетарии, да и заинтересован журналюга был в оплате от дяди Леши, и что там наговорит последний первого не волновало вовсе.

Дядя Леша предусмотрительно взял из дома вареных яиц, ими-то мы и закусили, разрезав вдоль, капнув майонеза и положив поверх зеленого лучка. Собственно и художника этого пригласил дядя Леша, более коммуникабельная и жизнерадостная модель Садкова, опытный организатор свадеб и оратор похоронных речей. Вид его, несмотря на возраст, был гротесктен, стариковские собранность и серьезность не вызывают насмешки, в его портрете общие фамильные черты. Сосредоточенные глаза фамильным мраком устремлены в одну точку меж полом и стеной — будто на ту сторону, а ладони собраны в траурный замок. Эту свою коронную позу дядя Леша и заимствовал с поминок. И чтобы не выпадать из образа начал разговор о моем деде. Говорил он не так, как обычно банально поминают на телевидении актеров — удивительный человек и мастер своего дела.

Я помню ту речь на поминках, где дядя Леша, рассказав вступительную часть, перешел к личному, и закончил глубоким. Приведу тезисы:

— Терзаемый долгой болезнью… относясь к смерти с легкостью… в конце жизни он все же пришел к Богу, и тот принял его.

Дядя Леша сказал замечательные слова, но хотел добавить что-то еще, это не было недоговоренным сценичеством, что-то более важное, о чем сомневался уже присев за стол. Рюмка, вторая, а дядя Леша все не выходил из образа, ведя внутренний разговор.

Я в картине получился более в профиль, но напряженный желвак мне польстил, приятная четкость линии. Я думал получится более смазано, ведь я либо все время что-то жевал, либо читал газету вслух.

В этот момент из серого дождя в нашу цветную трапезу ворвалась Чила, она схватила у меня граненый стакан, так по-волевому, будто имела на него полное право, и не на него одного, следом схватила бутылку, налила себе еще и вновь махнула, выхватив из моих податливых рук яйцо. Теперь торопливо прожевывая эффектное вступление она готова была приступить к самой сути. Завоевав внимание троих холостяков из разных поколений, вклинилась в столик действующим лицом, а не просто проблемой с улицы.

— Волнуюсь перед шабашом, — пояснила Чила, — а еще цирк приехал.

Она и рассказала, как встретилась со своей дорогой подругой Диларой. Последний раз они виделись еще молодыми девчонками. Ныне же красавицу Чилу изрядно тронула седина, а колдунью Дилару обволокла полнота, к которой она всегда была склонна. Дилара была с незнакомкой, которая Чилу сразу оттолкнула. Эти ее пестрые шелка, эта высокородная манера держаться: «Мадам Иури приехала к нам на шабаш, — пояснила Дилара, — ты пойдешь?».

Я позировал полноправно обняв Чилу за талию, а этот мерзавец, живописец, перенес ее в другой угол картины, где этот рыжий наглец коробейник показывает ей диковинную неразличимую штуковину. А вся фигура Чилы, ну не импрессионизм, а чистый пин-ап, красное платье, еще бы цветок ей на голову посадил. Чила отродясь в черном спортивном костюме ходила. А лицо ее — кокетливая нега; и чем этот рыжий лучше меня оказался?

Здесь же сидит и местный богатей, Лев Дубов, он-то и разговаривал с рыжим коробейником. Вот за что стоит похвалить Фамфира Феофилактова, так за эти ярковыраженые подбородки, за это выпяченное брюхо, кривящее пространство похлеще хохотунской лысины. И этот жующий и застывший в болтовне набитый рот, так буржуазно высмеян был Лев Дубов.

Лев Дубов сделал состояние на том, что искал коряги на дне болот. Кто же знал, что за это кто-то платит. Мореный дуб, слыхали? Из него дорогостоящую мебель делают. Даже у нас на Фанерном. Да-да. Знаете кто делает? Фирма Льва Дубова. А знаете где продает? В магазине Льва Дубова. А знаете, кто покупает? Ресторан Льва Дубова. А в ресторане том знаете кто потчуется? Конечно партнеры Льва Дубова, которые совместно с ним ищут по болотам и затем достают мореный дуб.

Вот подозвали Льва Дубова к себе опальные студенты, эсеры в поднятых воротниках, пряча губы что-то шепчут, да вышептать не могут. Отсыпать денежек просят, а дабы больше отсыпал и нашептать надо больше.

На переднем плане уж совсем швальная публика, там местный завсегдатай Митюша Иванов, бывший сварщик с ЖБИ, рассказывает про штуковины, которые он там наваривал лет с двадцать назад, как помотала его жизнь по работам, эта же жизнь и лишила его последних. Вот он, толстый и упитый, своим хрюком он влазит в живопись будто пьяница заваливается на диван, прорвав полотно. Здесь же и баба подстать ему, ее беззубый рот выставлен напоказ в остроконечной улыбке. Не знаю ее имени, все ее называют супругой сантехника Струпьева. Рядом с ними слесарь с Фанерного, его зубы все на месте, однако черны как ночь. Уж не знаю, какие краски использовал Фамфир Феофилактов, чтобы нарисовать этих мазутных чертей, но те зубы самый темный объект на картине, однако имеющий свои очертания, с пустым ртом супруги сантехника Струпьева их никак не спутать. С ними же за одним столом расположился брюхатый Пантелеич, бывший навашинский участковый, поглядывает на часы, ждет своей электрички, вот уже он грузно готов приподняться, шевелятся в дыхании усы, натянуты его брюки в ягодицах. Слышно, как просит о пощаде стул под ним. Стоит отметить, столик тот, привносит на картину самобытную ауру средневековой черни.

— Может стоит пересесть? — поинтересовался я у Фамфира Феофилактова.

Но экспрессивная рука мастера велела остаться на своих местах. Увы, та рука была не в силах сдержать появление случайных гостей:

— Ради Бога, къянкс2 (арм.), я сейчас кофэ выпью и буду у тебя! Какие проблемы? — крутил четки таксист Гагик.

Вприпрыжку забежал молодчик с битой наперевес, э, да я его знаю, это сосед Даши по коммуналке. Не помню как его звали. Вовка? Виталик? Кого это он ищет, а, черт, меня. и попросил дать ему позвонить по телефону, его собственный разрядился, хотя я пребывал в сомнениях, что у Виталика собственный имелся. Он не раз стучался в дашину комнату с подобной просьбой в самый неудобный момент. Теперь он звонит кому-то с моего телефона, при этом он бесцеремонно хлебнул из моей стопки водки:

— Захар, подмени меня в котельной назавтра. Сочтемся.

— Да ты постоянно просишь, Виталик, ни разу не сочи.. не сосчита… сочтались… Я завтра на колесо обозрения с утра до вечера…, — и так далее, пока наконец не послышалось, — последний раз.

Здесь представлен укороченный вариант разговора, на деле же, он мне обошелся в еще две стопки водки.

Всех заблудших неколоритных персонажей, не пускал в свою картину автор. А вот и заходят две проститутки, неотличимы как две сестры, Манька и Гастелла, обе в черном, обе низкорослы:

— Гагик, добрось нас…

— Сколько можно, Гагик добрось…

— Там дождь…

— Гагик помоги…

Дядя Леша уже зазывал их для тоста.

— Дядя Леш, уймись, это проститутки, — шепнул я ему, — ни за каких мы прекрасных дам тут пить не будем.

Кадр еще не перелестнулся, но его уже предвосхитил запах рыбы, возвещая появление рыбачки Ларисы. Молдаванку Ларису так прозвали за профессиональный шлейф. Ее присутствие в чапке означало, что все находящееся на вашем столе непременно будет отдавать рыбным привкусом. Под столь сильным впечатлением Фамфир Феофилактов всем положил на блюда, насадил на вилки и заставил жевать хвосты, плавники и головы речной снеди. У Ларисы же в одежде легко различить особую чешуйную манеру стежков.

— Фу! Рыбачка пришла!

— Та я мылась!

На картине молдаванка Лариса с понурыми плечами, но с вызовом бросает взгляд в приглушенную светом залу.

В этот момент вкатилось инвалидное кресло в наш набитый битком поезд до станции пьяный угар, с трудом протискиваясь меж стульев и столов подвезли калеку к свободному месту.

Что уж там нашептывал дед своему водителю, в чьем образе угадывался задармовой случайный собутыльник, я слышать не мог. Но за то недолгое время, что они пребывали в чапке, водитель, коим был местный пьянчуга Комар, напился так, что уже сам стоять не мог, инвалиду пришлось вывозить его на своих колесах. Столь комичный эпизод Фамфир Феофилактов добавил в самый нижний край полотна. Суровый и напряженный взгляд старика, на его коленях лежит поперек обмякшее тело. Рот инвалида обременил досадный проигрыш. С этим выражением и покинул чапок на Льва Толстого под всеобщий хохот и скрип колес старый калека. Только разглядев полотно я заметил, что левый глаз у старика один сплошной блик.

— Нашел кого поить!

— Комару только понюхать дай на старые дрожжи!

В следующий момент публика оборвала смех. В чапок на Льва Толстого вошла она: нет, не неописуемой красоты дева, нет, не отвратительного вида уродина, а ничем не приметная женщина средних лет. Сложно сказать, чем ее вид наслал на всех тишину, была в нем некая благообразность.

— Что Вы здесь забыли?

Застыв в ответ, словно действительно что-то вспоминая, эта рыхлая в теле, довольно неприглядная дама, коей по виду слегка за пятьдесят, ежилась от столь пристального внимания:

— Я бы хотела, извините…

Фамфир Феофилактов потерял терпение:

— Женщина, либо Вы заказываете себе выпить, либо я Вам сейчас подрисую ангельские крылья!

Это сдвинуло посетительницу с места «да, да». Когда она присела возле нас я смог разгадать ее секрет своим обонянием. Аромат свежих цветов перебивал рыбную вонь.

И вот уже вечер вновь снят с паузы, как вдруг вновь тишина:

— Добрейший вечерочек, граждане и гражданочки, — вошел Лаврентич бодрясь смешком.

— Привет, Лаврентич, — одиноко в ответ.

Всем стало ясно, прежнему разговору сегодня уже не бывать. На полотно Лаврентич тоже попал, но лишь в виде заговорщической тени, отбрасываемой с порога.

И да, из советского чапка на Льва Толстого Фамфир Феофилактов перенес действие в римские чертоги, костюмированно и помпезно.

— Пацаны, там на площадь гробы привезли! Там Ленька Петрик, Санек Дериглаз, погнали смотреть! — ворвался в чапок на Льва Толстого экий зазывала.

Тоже развлечение, мы выпили по последней и тоже пошли смотреть покойников.

Так наш разговор плавно перетек на тему проклятий.

ПРОКЛЯТИЯ

Вспомним старые муромские легенды о проклятиях. Вспомним, как с другого берега Оки занялась заря пожара. Словно стена на многие версты вширь раскинулась она, не ухватить глазу. И всепожирающий вал заставлял людей с полыхавшего берега бросаться в Оку. Частоколы служили спасавшимся плотами. Армагеддон сомкнулся с речной кромкой. Зрители с муромского берега и участники на окской стремнине замерли в ужасе. Но обошлось, адово пламя на водную гладь ступить не смело. Тем, кому посчастливилось грести, а не гореть, делали это к муромским пристаням. Вопли тех, кому не посчастливилось спастись, гнали их без устали сквозь быстрое течение. Наконец желанный муромский берег, но ропщущий и осеняемый крестами он поднял руку, одну единственную ладонь. Изготовились луки, устремленные в ночную реку.

— Стойте, где гребете! — повелел князь Мстислав.

— Княже, не стоим мы, а барахтаемся. Не дай сгинуть в пучине речной, дай к берегу спасительному примкнуть!

Не колебался ни мгновения князь:

— Вас покарал Господь, а вы еще хотите на наши головы жерло адово обрушить! Во веки вечные не пристать вам к муромскому берегу, нечестивцы! Прокляты вы и вечно скитаться вам в темных водах. Не пущать их никого!

Стрелы пронзали ночь, те из проклятых, кто не принял судьбы, гребли к берегу наперекор княжескому наказу. Они же, пораненные, взывали к милосердию. Но князь остался непреклонен, его решимость поддержал и епископ:

— Диавол коварен, княже, ему угодны любые обличья.

Вы наверняка видели этот портрет: водянистые глаза Мстислава, мешается в них речная синева с ярким огнем. Никакого безумия, лишь праведная отвага. Будто Вотан командует он стоячим войском. Одной единственной ладонью преграждая путь самому легиону. Тонет фокус на уровне мстиславова плеча, где лицо епископа переходит из краски в тень.

Ни у кого не возникло сомнений, что Господь неспроста покарал сие племя, просто так огненные валы не насылаются. И вот уже женщины, дети и старики кидали рвенно камни в тех же детей, женщин и стариков, погрязших в грехе и обреченных отмываться от него в быстрых водах, доколе не получат прощение и разрешения примкнуть. С тех пор раз в год в ту страшную августовскую ночь пытаются прибиться они к муромскому берегу, вечные странники. И каждый раз эти призраки, их худосочные руки, их изможденные лица молят о милосердии, когда должны молить о прощении.

Много нечестивых сплавлялось тогда по Оке.

— К берегу! К берегу все! — раздается тревожный клич в ночи.

И стар, и млад, и мужи, и девы сотен факелов выходили на берег, озаряя, вытягиваясь вдоль речного полога. Их лица полны решимости, а краски огня вытесняют страх в тень. На баркасах плыли разбойники, вглядываясь в береговые лики, этакий бракераж отваги, чуть заметно кивая, уже без угрозы. Первые баркасы уже шли мимо. Еще какое-то время тревожились минуты, не слабла готовность, пока слышны были весла, и только когда затерялись в речном просторе паруса крикнули расход, впрочем, не так громко.

Есть еще одна легенда о проклятых Царем. Слишком древняя, чтобы иметь какие-либо подробности, слишком темная, чтобы быть писаной в цвете. То племя, что копало древнее капище низвергнуто в толщи земные. Якобы живо оно до сих пор и ждет своего часа под древним Муромом. Ждет своего спасителя, что выведет их вновь под звездное небо.

Покойник всегда хочет, чтобы о нем рассказали. Расскажем же о Гелиастеруме, чья голова отделилась от тела еще когда Муром был укрыт в тенетах большого леса, исполненный вечных сумерек. Тогда-то двуглавый Царь и казнил чародея Гелиастерума, срубив его изобретательную на черную магию голову. Чем Гелиастерум разгневал Царя о двух головах, что последний ступил на землю ради сей казни, не осталось в летописях. Однако Гелиастерум, как и все колдуны древности, не чета нынешним шарлатанам, был могущественен, а голова его, кладезь знаний, чернее самой беззвездной ночи, имело могущество особое, позволяющее ей ночь в тринадцать с половиной лет возвращаться в мир с единственной целью, мстить потомкам своего казнителя, коих последний наплодил на земле в великом множестве. Конечно в первые тысячелетия своего правления Царь был неудержим, на посадку семян и на казни врагов, так и являлся он в мир зачинать и карать. По легенде приспешники Гелиастерума спрятали его голову в капустных листах и, под видом кочана, унесли прочь от гневного Царя.