Пепел Камчатки. Катастрофический триллер/Психологическая драма

На стекле заправки висел выцветший плакат: «Экскурсии на старые штольни. Проводник М. Коршунов». Внизу — номер телефона, половина цифр стерлась. На фотографии рядом стоял низкий старик в телогрейке. Лицо — печёное яблоко. Глаза — как у людей, которые не столько смотрят, сколько помнят.

Глеб усмехнулся.

— Живой ещё, дед?

Мишу Коршунова он знал с тех самых японских грантов. Тогда Глеб был моложе, злее и думал, что всё можно измерить, если поставить достаточно датчиков. Миша водил их по заброшенным выработкам, ругался на карты и говорил: «Карта — это когда человек врёт земле. Земля всё равно потом поправит».

Однажды они спускались в штольню после дождя. Молодой аспирант полез вперёд, не проверив крепь. Потолок щёлкнул. Все замерли. Миша спокойно снял рукавицу, поднял ладонь и сказал:

— Слышите?

Никто ничего не слышал.

— Вот потому и жить будете недолго, — сказал старик и вывел их другим ходом.

Через пять минут тот штрек сложился, как пустая коробка.

Глеб тогда спросил:

— Как ты понял?

— Нюра сказала.

— Кто?

— Жена.

— Она с тобой была?

Миша посмотрел на него так, будто Глеб спросил, мокрая ли вода.

— Она там двадцать лет лежит.

Больше он ничего не объяснил.

С тех пор Глеб не смеялся над стариком. На Камчатке живые часто знают меньше мёртвых.

Фильтр наконец сорвался. Глеб выматерился, продул трубку, затянул обратно. Пальцы уже ныли после драки, и каждая гайка будто специально попадала под сломанные кости. Небо на востоке было слишком светлым для ночи.

Он сел в кабину. Завёл двигатель. «КамАЗ» вздрогнул и ожил.

Перед тем как тронуться, Глеб ещё раз посмотрел на плакат.

Если дорогу срежет, останутся штольни.

Если штольни ещё стоят.

Если Миша жив.

Три «если» — слишком много для нормального плана. Но нормальные планы кончились ещё вчера.

— Поехали, — сказал он Звездочёту.

Пёс чихнул, будто подтвердил приказ.

• • •

АКТ I. ПРЕДВКУСИЕ

(Часы —48 до —24)

Глава 8. Накануне. То, что дети помнят

Днём лагерь «Вулкан» казался почти обычным.

Почти — потому что обычные лагеря не строят у старых геологических полигонов, не красят трубы термального отопления в красный цвет и не вешают над столовой табличку: «При запахе серы немедленно сообщить вахтёру». Но для детей всё это было частью игры. Взрослые называли её безопасностью, дети — скукой.

Алиса сидела на ступеньках корпуса №3 и точила карандаш ножом, который ей категорически запрещали носить. Нож был маленький, складной, с облезлой рукояткой. Папа подарил его не ей, а «на всякий случай». Мама сказала: «Глеб, ты идиот». Папа сказал: «Зато у нашего ребёнка будет чем открыть консерву, если мир закончится». Тогда Алиса смеялась. Сейчас уже нет. Она давно заметила: взрослые иногда шутят теми словами, которых сами боятся.

Женька лежала рядом на животе и читала комикс, добытый у мальчишек из второго отряда за две пачки жвачки. Волосы у неё торчали во все стороны, как у испуганной белки. Она читала быстро, перескакивая через картинки, и всё равно делала вид, что понимает сюжет лучше всех.

— У тебя папа правда вулканы слушает? — спросила она, не отрываясь от страницы.

— Не вулканы. Датчики.

— Какая разница?

— Большая.

— А он тебя слушает?

Алиса перестала точить карандаш.

Женька поняла, что сказала не то, но было поздно. Она прикусила губу и уткнулась в комикс так, будто там внезапно появилась самая важная страница в мире.

— Иногда, — сказала Алиса.

— Мой вообще не слушает. Он говорит: «Женя, не драматизируй». А потом сам драматизирует, когда у него носки разные.

Алиса улыбнулась.

На площадке между корпусами вожатая Оксана строила младших. Оксане было двадцать два, но она говорила голосом женщины, которая уже устала от жизни и от чужих шапок. Шапки она считала отдельно. Детей — отдельно. Получалось всегда по-разному.

— Соболева! — крикнула она. — Ты опять с ножом?

— Это точилка.

— У точилки нет лезвия, которым можно вскрыть взрослого.

— Если взрослый полезет в рюкзак без спроса, сам виноват.

Оксана попыталась сделать строгое лицо, но не выдержала и отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

В тот день взрослые ещё умели улыбаться.

После обеда их повели к смотровой площадке над термальным полем. Внизу дымили трещины, булькали грязевые котлы, пахло тухлыми яйцами и мокрым железом. Экскурсовод — худой геолог по фамилии Мартынов — объяснял, что земля здесь живая, но предсказуемая. Алиса сразу не поверила. Всё живое непредсказуемо. Даже хомяк у них дома умер не тогда, когда ветеринар сказал, а на два дня раньше, будто тоже хотел нарушить расписание.

— Видите гейзер «Великан»? — сказал Мартынов. — Он фонтанирует примерно каждые два часа. Режим стабильный.

— А если не стабильный? — спросила Алиса.

Мартынов посмотрел на неё внимательнее.

— Тогда мы записываем отклонения.

— А если отклонения записали, а взрослые сказали, что это ерунда?

— Тогда нужно записать ещё раз. И сохранить копию.

Алиса подумала, что этот Мартынов ей нравится. Он отвечал как папа, только без попытки выглядеть неуязвимым.

Вечером, когда младшие ушли на кружок «Безопасная Камчатка», Алиса и Женька остались в комнате. Женька достала из-под матраса шоколадку, которую прятала со дня приезда. Шоколадка побелела, сломалась на кривые плитки, но всё равно была праздником.

— Делим по-честному, — сказала Женька.

— По-честному — это мне больше, потому что я старше на три месяца.

— По-честному — это мне больше, потому что я нашла.

Они спорили десять минут и в итоге съели поровну, оставив один кусок «на случай конца света». Кусок завернули в фантик и спрятали в карман Алисы. Почему именно в её — никто не решил. Просто так получилось.

Потом Женька спросила:

— Ты правда считаешь дни, когда папы нет?

Алиса не ответила.

— Я бы тоже считала, — сказала Женька. — Только мой дома. От этого иногда хуже.

За окном «Великан» выстрелил белым столбом. Ровно по расписанию. Вода поднялась, рассыпалась паром, и несколько секунд весь склон был похож на открытку: красивый, чужой, безопасный.

Алиса достала блокнот и записала время.

— Зачем? — спросила Женька.

— Папа говорит: если хочешь, чтобы тебе поверили, записывай всё.

— А если всё равно не поверят?

Алиса пожала плечами.

— Тогда у тебя хотя бы будет доказательство, что ты не сошла с ума.

Женька задумалась. Потом отломила последний кусочек шоколадки и сунула Алисе в руку.

— На случай, если взрослые закончатся.

— Взрослые не заканчиваются.

— Ещё как заканчиваются. Моя мама говорит: «Сейчас я закончусь». И иногда правда заканчивается.

Они засмеялись.

Через сутки Алиса вспомнит эту фразу в бетонном погребе, когда снаружи будет реветь поток, Женька будет лежать без сознания, а взрослые действительно закончатся.

Но пока они смеялись.

И это было последнее нормальное, что Алиса запомнила о мире до Нулевой волны.

Глава 9. Лагерь «Вулкан». Алиса

Алисе не спалось.

Она лежала на верхней койке в корпусе №3, светила фонариком в блокнот и рисовала папу. Нос был слишком длинный, глаза маленькие. Она не видела его восемь месяцев и двенадцать дней. Она считала.

Днём Алиса делала вид, что ей всё равно.

На линейке она стояла третьей слева, в синей куртке, которую мама купила «на вырост», и смотрела не на флаг, а на сопку за столовой. Сопка дымилась. Вожатая Оксана сказала, что это нормально, Камчатка всегда дышит. Алиса не стала спорить. Взрослые не любят, когда дети оказываются правы раньше них.

После завтрака их водили к старому керну — длинному цилиндру серой породы, вынутому из земли ещё при советской экспедиции. На нём были полосы: светлые, тёмные, рыжие. Руководитель кружка постучал по нему карандашом.

— Здесь записана история извержений.

Женька шепнула:

— Камень-дневник.

— Камень честнее людей, — сказала Алиса.

— Это твой папа так говорит?

— Он вообще мало говорит.

Женька посмотрела на неё осторожно. Они дружили третий день, но уже знали друг про друга больше, чем некоторые взрослые за годы. Женька боялась темноты, но всем говорила, что не боится ничего. Алиса боялась, что папа опять не приедет, и никому не говорила.

После обеда пришёл Бамбук.

Так его звали не дети, а взрослые. Настоящее имя никто не знал или делал вид, что не знает. Он привёз на «Урале» ящики с крупой, солярку и два мешка апельсинов — роскошь по местным меркам. Оксана ругалась, что по накладной апельсинов не было.

— Значит, я их украл у зимы, — сказал Бамбук.

Дети засмеялись. Он не улыбнулся, но Алиса заметила, как у него дёрнулся уголок рта.

На запястье у него висели костяные чётки. Белые, гладкие, почти светящиеся.

— Это из чего? — спросила Женька.

— Из памяти, — сказал Бамбук.

— А нормально ответить?

— Из кости моржа. Дед вырезал. В Магадане. Когда думал, что уже не выйдет.

Оксана шикнула на него: при детях такие вещи не рассказывали. Бамбук пожал плечами. Он не умел выбирать безопасные слова.

Вечером, когда ветер поднял снег и загнал всех в корпус, Оксана рассказывала страшилки. Про медведя, который стучал в окно. Про геолога, который ушёл в пургу и вернулся через год без тени. Про старого Мишу из штолен.

— Он правда там живёт? — спросила Женька.

— Никто не знает, — сказала Оксана. — Говорят, дом у него смыло лахаром, жена погибла, а он остался рядом с выработками. Водит людей, когда земля сердится.

— Земля не сердится, — сказала Алиса. — У земли нет эмоций.

Оксана улыбнулась.

— Сразу видно, чья дочь.

Алиса отвернулась. Ей хотелось, чтобы это прозвучало как похвала. А прозвучало как напоминание.

Перед сном она достала блокнот и нарисовала папу ещё раз. На этот раз глаза получились лучше. Не добрые — честные. Потом она подписала дату и добавила: «Если папа приедет, покажу ему Великан. Если не приедет, не покажу никогда».

Она очень старалась не плакать.

Поэтому, когда термальный фонтан замолчал, Алиса заметила это первой.

В корпусе спали двенадцать девочек. Кто-то всхлипывал во сне, кто-то скрипел зубами. Женька с нижней койки дышала ровно и спокойно — Женька вообще ничего не боялась.

Алиса отложила блокнот, подошла к окну.

Термальный фонтан «Великан» находился в трёхстах метрах от корпуса. Настоящие гейзеры были дальше, в заповедной зоне, куда детей не возили; этот источник считался учебным, безопасным, почти домашним. Обычно он фонтанировал каждые два часа ровно — как часы. Сейчас он молчал. Из жерла поднималась чёрная жижа — густая, блестящая, как нефть. Она пузырилась и стекала по склону.

Алиса взяла телефон. Старый кнопочный, с диктофоном и треснувшей крышкой. Папа говорил: «Записывай всё». Она включила запись.

«Двадцать третье ноября, двадцать три часа сорок минут. Термальный фонтан „Великан“ изменил режим. Вместо воды — чёрная жижа. Я, Алиса Соболева, фиксирую аномалию».