Миссия в Неаполе

Сикст медленно повернул голову.

– Эти обиды понятны, сын мой. Но какое дело до наследства твоей супруги Святому Престолу?

– А разве ваши обиды меньше? – осмелел Франческо. – Разве не Лоренцо помешал Вашему Святейшеству назначить преданного человека, Франческо Сальвиати, архиепископом Пизы? Разве не он отказал вам в кредите на покупку Имолы[10] для вашего племянника, графа Джироламо? И когда вы обратились к нашему банку, что сделал этот флорентийский тиран? Он лишил нас статуса папских банкиров! Он душит не только нас, но вас, Святой Отец.

Папа поднялся. Он подошёл к окну, заложив руки за спину. Внизу простирался вечный город, но мысли понтифика витали далеко, в зелёной Тоскане.

– Лоренцо возомнил себя государем. Он плетёт союзы с Венецией, с Миланом, он мешает мне укрепить Папскую область. Он – заноза в теле Италии, лишающая моего племянника, плоть от плоти моей, законного места под солнцем. Джироламо нужен надёжный домен[11]. Медичи стоят на пути. Они – преграда. А всякую преграду… – Сикст сделал паузу, и в наступившей тишине треск поленьев в камине прозвучал зловеще, – …должно устранять.

Франческо де Пацци придвинулся вперёд, его глаза загорелись зловещим огнём. Он ждал этих слов. Он жаждал их.

– Вся Флоренция стонет под их игом! Народ предан нашему роду! Достаточно лишь свергнуть узурпаторов, и горожане встретят нас как спасителей. Как только Медичи падут, мой дядя Якопо примет на себя обязанности гонфалоньера[12]. Архиепископ Сальвиати готов поднять своих людей. Нам нужна лишь ваша воля и благословение, Святой Отец.

Сикст IV обернулся. На его лице не отразилось ничего, кроме отеческой заботы, но взгляд сверлил Пацци насквозь.

– Я не ищу ничьей смерти, – произнёс он медленно, выговаривая каждое слово. – Я наместник Христа на земле, а не наёмный убийца. Но я горячо желаю смены власти во Флоренции, чтобы город избавился от тирании и вернулся в лоно Церкви. Как вы этого добьётесь – дело ваше. Главное, чтобы не пролилась кровь.

Франческо едва сдержал торжествующую улыбку. Он прекрасно понял эту хитрую уловку. Понтифик развязывал ему руки, формально оставаясь чистым.

– Не прольётся ни одной лишней капли, Ваше Святейшество, – почтительно склонил он голову. – Только та, что отравила нашу республику.

– Хорошо, – кивнул Сикст, возвращаясь в кресло. Его миссия в этом разговоре завершилась. – Граф Джироламо и архиепископ Сальвиати окажут тебе всемерное содействие. Иди, сын мой. И да благословит Господь твоё благое дело.

Франческо де Пацци поцеловал папский перстень и, пятясь, покинул кабинет. Дубовая дверь за ним закрылась, отрезав от покоев понтифика.

Папа Сикст IV ещё долго смотрел на огонь, и на его суровом лице играли багровые отблески. Его заботило не спасение души и не служение Богу. Он думал о власти, о своём роде и о двух братьях Медичи, Лоренцо и Джулиано, которые через несколько дней придут на пасхальную мессу в собор Санта-Мария-дель-Фьоре, даже не подозревая, что их ждёт не причастие, а сталь клинков.

Глава 4

Поручение

Разобрав чемодан и аккуратно развесив в шкафу сюртук, Клим принял горячую ванну и с удовольствием смыл с себя усталость долгого пути. Не прошло и часа, как, сменив сорочку, он уже сидел в вестибюле отеля. Буфетчик бесшумно поставил перед ним на столик маленький поднос с дымящейся чашкой, сахарницей с щипчиками и стаканом воды.

Ардашев вдохнул густой аромат, поднимавшийся над толстостенной чашечкой tazzina. Зная местный обычай, он сделал глоток холодной воды. Если на Востоке её подавали, чтобы запить тёмную гущу, то здесь, напротив, вода очищала рот перед встречей с обжигающей жидкостью. Это был не тот мягкий, разбавленный молоком café, привычный парижанам или жителям Ниццы, созданный для долгих бесед и ленивого утра. Неаполитанский южный собрат имел иной вкус. Чёрный как смола, с нотами жжёного сахара, он не расслаблял, а заряжал бодростью, необходимой в начале нового дня.

Клим достал из портсигара последнюю «Скобелевскую». Знакомый пряный дым турецкого табака смешался с горьким ароматом напитка. Он докурил папиросу до картонного мундштука, задумчиво раздавил её в мраморной пепельнице, оставил на столике скудо и направился к выходу.

Погода благоволила прогулке. Уверенно выбрасывая вперёд трость, Ардашев начал спускаться по извилистому переулку. Пройдя несколько десятков шагов, он увидел то, что искал: небольшую витрину табачной лавки, или Tabaccheria, как гласила вывеска. За стеклом красовались пирамиды гаван, жестяные баночки с монпансье и разноцветные пачки сигарет. Среди них Клим сразу приметил знакомые по европейским столицам элегантные коробки с арабской вязью.

Над входом звякнул колокольчик. Внутри витал аромат, сплетённый из запахов вирджинского, турецкого и кубинского листа, с нотками кедра и лакрицы. За прилавком стоял немолодой мужчина с густыми седыми усами в красной феске со сбитой набок кисточкой. Его лицо, испещрённое морщинами, хранило мудрость прожитой жизни.

– Buongiorno, signore[13], – окинув вошедшего оценивающим взглядом, проговорил он.

– Bonjour, – ответил Клим по-французски. – Я хотел бы купить у вас папиросы «Скобелевские».

– К сожалению, месье, «Скобелевских» нет. Насколько я знаю, их набивают смесями из Македонии и Смирны. Но… – Он повернулся к полке и бережно достал плоскую жестянку с изображением сфинкса и пирамид. – «Kyriazi Frères», – с гордостью произнёс старик, выкладывая её на прилавок. – «Братья Кириази». Прямиком из Каира. Лучший табак Леванта. Их курит сам хедив Египта и половина лондонских клубов.

– Я знаю эту марку, – кивнул Ардашев. – Сколько?

– Для вас, месье, – две лиры. Это честная цена за истинное наслаждение.

Клим молча достал из портмоне монету и положил на прилавок. Хозяин лавки с поклоном протянул коробку.

Ардашев тотчас её раскрыл. Сигареты имели овальную форму и скручивались вручную, благодаря чему были плотно набиты табаком. По краю папиросной бумаги шло золотое тиснение.

Продавец с удивлением наблюдал, как покупатель перекладывал сигареты из жестяной коробки в серебряный портсигар. Ведь само имя дорогущих «Братьев Кириази» являлось синонимом роскоши, но Ардашеву не было никакого дела до хвастовства. Он не собирался выставлять напоказ ни статус, ни давно привычный достаток.

Дипломат покинул лавку и, сев на скамью под цветущим каштаном, закурил. Буквально с первой затяжки он почувствовал мягкий аромат восточной табачной смеси с характерным лакричным послевкусием. Густой дым слегка щекотал горло. «Ну что ж, – мысленно рассудил Ардашев, – вполне достойная замена „Скобелевским“». Он достал из жилетного кармана английский хронометр «Qte Сальтеръ» и щёлкнул крышкой: часовая и минутная стрелки уже почти сошлись на двенадцати. «Самое время появиться в консульстве», – решил он и поднялся.

Спустившись в хитросплетение улочек, Клим понял, что попал в самое сердце старого Неаполя – знаменитые Испанские кварталы. Ещё будучи слушателем разведочных курсов при Осведомительном отделе МИД России, он узнал, что этот район, построенный несколько веков назад для расквартирования испанских гарнизонов, теперь представлял собой густонаселённый лабиринт из узких, круто уходящих вниз переулков. Здесь над головой вместо неба висели гирлянды белья, а жизнь кипела прямо на порогах домов с облупившейся краской на стенах.

Неудивительно, что найти в этом бурлящем беспорядке фиакр оказалось делом непростым. Лишь шагов через двести ему попалась пустая коляска с залатанным кожаным верхом, запряжённая измождённой лошадью. Вскоре пегая кобыла вывезла седока на оживлённую Виа Толедо. Хаос узких переулков сменился грохотом омнибусов, криками лавочников и пёстрой суетой главной торговой артерии Неаполя. Миновав площадь Плебисцита с её королевским дворцом и колоннадой собора, экипаж свернул к набережной.

Подул морской ветер, ворошивший верхушки пальм. Коляска побежала по знаменитой Ривьера-ди-Кьяйя – парадному фасаду города. Слева тянулись элегантные палаццо, справа – пышная зелень парка Вилла Комунале, подходившего к самой кромке залива. Неаполь особенно прекрасен весною, когда лимонные, персиковые и апельсиновые рощи благоухают соцветиями, а заборы вилл оплетают, свешиваясь к прохожим, гирлянды роз, жасминов и тысяч других цветов. Именно эта красота и сопровождала Ардашева по дороге к российскому консульству. Мимо проносились дорогие кареты, прогуливались дамы под кружевными зонтиками и господа в светлых европейских костюмах.

Коляска остановилась перед монументальным зданием из охристого туфа, чей строгий неоклассический фасад выделялся на фоне соседних домов. На втором, парадном этаже длинный балкон с кованой решёткой был защищён от зноя высокими деревянными ставнями, выкрашенными в тёмно-зелёный цвет. Вверху развевался российский триколор, а над главным входом тускло поблёскивал массивный бронзовый герб с двуглавым орлом. У железных ворот начищенная медная табличка гласила: «Consolato dell'Impero Russo»[14].

Рассчитавшись с извозчиком, Клим направился к входной двери. Швейцар в форменной ливрее сделал шаг вперёд и вежливо, но твёрдо преградил ему путь.

– Вы к кому, сударь? – спросил он по-русски.

– К его превосходительству. По срочному делу, – спокойно ответил Ардашев.

Оценив уверенный тон и респектабельный вид визитёра, тот поклонился и сделал приглашающий жест рукой.

– Прошу вас.

Ардашев шагнул под своды широкой арки, ведущей во внутренний двор-колодец, типичный для неаполитанских палаццо. Солнечный свет падал сюда лишь в полдень, и потому здесь даже в летнюю жару всегда держалась спасительная тень. Вдоль стен стояли кадки с олеандрами, а из небольшого фонтана в виде львиной головы тихо журчала вода.

Из дальнего угла двора на второй этаж вела широкая мраморная лестница. Поднявшись по ней, Клим оказался в просторной приёмной. Ему показалось, будто он мгновенно перенёсся в один из коридоров родного Азиатского департамента на Дворцовой площади: тот же запах жжёного сургуча и натёртого воском паркета, та же гулкая тишина, нарушаемая лишь скрипом пера из-за приоткрытой двери соседнего кабинета.

За небольшим конторским столом сидел всего один человек – подтянутый господин с гладко выбритым лицом, второй секретарь консульства.

Он поднял голову от бумаг, оценивающе оглядев посетителя в статском платье.

– Слушаю вас, сударь, – выговорил он, не поднимаясь с места.

– Здравствуйте, – Клим приблизился к столу. – Чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел, титулярный советник[15] Ардашев. Мне необходимо видеть его превосходительство по срочному делу.

На лице секретаря не дрогнул ни один мускул, но он задержал взгляд на посетителе. Должность чиновника по особым поручениям объясняла и отсутствие мундира, и требование немедленной аудиенции. Однако коллега Ардашева, не желая отступать от заведённых правил, осведомился:

– По какому вопросу вы собираетесь обратиться к его превосходительству?

Клим положил на зелёное сукно стола развёрнутый телеграфный бланк и спросил:

– Полагаю, этого будет достаточно?

Секретарь с лёгким недоумением, но уже без тени высокомерия пробежал глазами короткий текст: «Немедленно выезжайте в Неаполь. Все детали узнаете у консула на месте. Клосен-Смит».

По мере чтения лицо чиновника преобразилось. Надменность сменилась почтительностью. Имя отправителя, очевидно, говорило ему о многом.

– Ожидайте, сударь, – взволнованно проговорил он и вместе с телеграммой скрылся за высокой дверью.

Через мгновение секретарь появился снова и, почтительно склонив голову, произнёс:

– Его превосходительство вас ждёт.

Клим вошёл в кабинет. Помещение оказалось просторным и светлым. Слегка прикрытые шторы создавали в нём атмосферу уединения и располагали к сосредоточенной работе. Вдоль правой стены тянулись массивные книжные шкафы, заполненные ежегодниками Министерства иностранных дел, дипломатическими справочниками и томами Свода законов Российской империи. Слева – карта мира. Прямо за спиной консула висел портрет молодого Государя Николая II в золочёной раме.

Из-за письменного стола, заваленного бумагами, навстречу Ардашеву поднялся действительный статский советник[16] Антон Адамович Сержпутовский. Взгляд Клима невольно задержался на фотографии в дорогой раме, стоявшей тут же: хозяин кабинета в парадном мундире был запечатлён рядом с императорской четой во время дворцовой церемонии. На его груди отчётливо виднелся золотой камергерский[17] ключ на голубой ленте.

Он снял очки и, потирая переносицу, вышел навстречу. Облачённый в строгий тёмно-зелёный министерский мундир с бархатным воротником, консул, вероятно, выглядел бы сухим бюрократом, если бы не открытое, удивительно доброе лицо с аккуратными седеющими усиками. И хоть на левой стороне его груди холодно блестела восьмиконечная звезда ордена Святого Станислава I степени, сам хозяин кабинета больше напоминал гимназического учителя, уставшего от проверки тетрадей, чем статского генерала.

– Господин Ардашев! Наконец-то! – воскликнул он радостно, но с едва уловимыми нотками тревоги. – Прошу вас, садитесь. Устали с дороги?

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – Ардашев слегка склонил голову, пожимая тонкую, сухую руку чиновника. – Добрался без приключений.

– И слава богу! – Он сел напротив и спросил: – Может быть, хотите чаю? Кофе?

– Нет-нет, не стоит беспокоиться. Я только что пил крепкий итальянский кофе.

– Вы курите?

– Есть грех.

– Так не стесняйтесь, – он придвинул массивную хрустальную пепельницу, – дымите, сколько душе угодно.

Но Ардашев, ещё зайдя в кабинет, поймал себя на мысли, что его хозяин не курит.

– Я не буду отравлять вам воздух, ваше превосходительство.

– Ну как угодно, – разведя руками, проговорил Сержпутовский, и в его глазах сверкнула искорка одобрения. – Вы уже нашли себе пристанище?

– Поселился в «Бристоле».

– О! Прекрасный выбор. Вероятно, раньше бывали в Неаполе?

– Нет, но, находясь в Ницце, увидел рекламу этого отеля в одной из местных газет.

– Там тоже были в командировке?

– Да, ваше превосходительство. Эту телеграмму мне принесли за несколько минут до отправления петербургского поезда. Я даже не успел сдать билет.

– Что ж, если вам нужны деньги, мы готовы оплатить все ваши расходы.

– Нет-нет, благодарю, ваше превосходительство. Средств у меня пока хватает.

– На какой период вы оплатили отель?

– Пока на неделю.

Консул покачал головой:

– Недели точно не хватит. Дело уж больно сложное.

– Я готов за него взяться.

– Мне, право, неудобно. Получается, вы из огня да в полымя… А может, отдохнёте, выспитесь хорошенько, а с утра я вас и озадачу? А то вижу: глаза у вас красные, уставшие, – с отеческой заботой вымолвил статский генерал.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, но я бы хотел уже сегодня приступить к выполнению вашего поручения.

– Ну что ж, так тому и быть. Три дня назад беда у нас стряслась. Наш соотечественник, крупный промышленник, купец I гильдии Платон Ерофеевич Чаплыгин брошен в зловонную тюрьму Викария при Кастель-Капуано. Его обвиняют в предумышленном смертоубийстве графа Винченцо Монтесано. Этот шестидесятилетний неаполитанский аристократ вознамерился устроить аукцион по продаже уникальных редкостей эпохи Ренессанса. Ещё месяц назад он дал об этом объявление во всех ведущих европейских газетах и указал список предназначенных для продажи раритетов. Петербургский негоциант узнал об этом и послал телеграмму, предложив встретиться с ним ещё до начала торгов и совершить сделку по приобретению одного артефакта. Оговорили цену. Тот согласился. Дело в том, что наш фабрикант заражён страстью к коллекционированию антиквариата. Значительную часть своего собрания он совершенно бескорыстно передал в Эрмитаж, чем заслужил благодарность государя. Платон Ерофеевич срочно выехал в Неаполь и навестил Монтесано. Сколько раз он приходил к нему, я точно не знаю. Но вот после одного из визитов Чаплыгина графа нашли мёртвым. Его зарезали каким-то странным средневековым кинжалом, а та самая ценная вещица, которую Платон Ерофеевич намеревался заполучить, исчезла. Соответственно, в преступлении заподозрили Чаплыгина и тотчас арестовали прямо в отеле. После допроса его препроводили в острог. И вам предстоит его оттуда вытащить. Я убеждён, что он невиновен. Этот фабрикант настолько богат, что мог бы купить городской музей. Он бы никогда не пошёл на душегубство ради какого-то там золотого креста-распятия. Да и в заключении он долго не протянет. В этом переполненном уголовниками узилище всем заправляет здешняя преступная организация – каморра. С его открытой душой и прямолинейным характером он быстро наживёт себе врагов. Платон Ерофеевич – человек, известный при дворе. И сам государь уже справлялся у министра о его судьбе. Вот поэтому вас так спешно и направили к нам из Ниццы.

– Простите, ваше превосходительство, адвокат у него есть?

– Мы его обязательно пригласим. Но в любом случае это будет местный присяжный поверенный. А я не особенно доверяю чужестранцам. Да и не пойдёт он против собственной власти. Обстановка в Италии неспокойная. В Королевстве бушуют протесты, нарастает влияние анархистов и социалистов, а в Африке того и гляди со дня на день война с эфиопами разразится. У тайной и уголовной полиции дел по горло. Никто не будет глубоко вникать в детали обвинения русского подданного. Тем более что квестура[18] Неаполя работает на износ, выискивая шпионов, смутьянов и врагов Короны. А делегат[19] Чезаре Червелло уже раструбил всем газетам, что преступник найден. Вот, – консул взял со стола свёрнутую Il Mattino[20] и протянул Ардашеву, – посмотрите, что в передовице. Там же внизу и фотография этого хвастливого сыщика.

Клим прочитал вслух:

– «Убийство графа Монтесано раскрыто! Мы поймали злодея с поличным! – заявил репортёрам Чезаре Червелло. – Руки русского купца по локоть в крови, и в этом нет ни малейшего сомнения! Да свершится правосудие!..»

– Кстати, Чезаре Червелло переводится как «царственный ум» или «императорский мозг». Лично я не сталкивался с этим субъектом, однако сдаётся мне, что его поступки не особенно сочетаются со смыслом имени и фамилии. Ну и каково вам дельце?

– Насколько я понимаю, суть моего поручения состоит в том, чтобы отыскать истинного убийцу графа Монтесано? – подняв глаза, спросил Ардашев.

– Совершенно верно!

– Не стану скрывать от вас, что сделать это будет непросто. Я ведь итальянским не владею.

– Я бы с радостью дал вам переводчика, но, признаться, у меня и так людей не хватает. Однако, – консул улыбнулся, – мы готовы оплатить услуги местного толмача.

– Пожалуй, это выход, – согласился Клим. – Деньги у меня ещё остались, не беспокойтесь. Но понадобится доверенность за вашей подписью и печатью, уполномочивающая меня от имени российского консульства принимать полное участие в судьбе Платона Ерофеевича Чаплыгина.

Статский генерал хитро улыбнулся, открыл ящик стола и передал Ардашеву конверт:

– Всё уже готово. Прошу.

Клим вынул бумагу, пробежал глазами по тексту и, довольно кивнув, сказал:

– Великолепно.

– Что-нибудь ещё?

– Ваше превосходительство, на адрес консульства могут приходить письма на моё имя. Прошу оставлять их мне.

– У вас какой номер в «Бристоле»?

– Семнадцатый.

– Не беспокойтесь, отправлю вам нарочным.

– Признательно вам благодарен, – вымолвил Клим и убрал документ во внутренний карман сюртука.

– Если не секрет, куда вы сейчас собираетесь направиться?

– В полицейское управление. Познакомлюсь с этим «царственным умом» – Чезаре Червелло.

– Мой кучер вас туда отвезёт. Я распоряжусь. Подождите во внутреннем дворике. Покурите. А то ведь битый час без табака мучаетесь.

– Благодарю, ваше превосходительство!

Сержпутовский поднялся со своего места, следом встал и Ардашев.

– У меня к вам, Клим Пантелеевич, тоже есть две небольшие просьбы: во-первых, хотя бы раз в неделю появляйтесь у меня, дабы я знал, как идут ваши дела; а во-вторых, обращайтесь ко мне по имени-отчеству, договорились?

– С радостью, Антон Адамович.

– Желаю вам удачи! – протянув руку, проговорил консул.

– Спасибо! Всего доброго! – ответил на рукопожатие Клим.

Ардашев вновь оказался в прохладном патио. Тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием фонтана, казалась приятной и успокаивающей после серьёзного разговора. Он достал из портсигара сигарету и закурил. Но не успел Клим сделать и трёх затяжек, как из-за арки донёсся цокот копыт и в ворота вкатилась карета тёмно-вишнёвого цвета. На лакированной дверце, под небольшой императорской короной, тускло поблёскивал золотой двуглавый орёл.

С козел легко спрыгнул кучер – пожилой итальянец с выправкой старого солдата, облачённый в строгий тёмный сюртук и цилиндр. Он с поклоном распахнул перед Ардашевым дверцу.

– К вашим услугам, синьор.

Клим кивнул, бросил окурок в кадку с песком и сел на мягкое сиденье. Внутри ощущался едва уловимый аромат духов, которыми, вероятно, пользовалась супруга консула. Слегка покачиваясь на рессорах, карета вновь выкатилась на набережную и побежала в обратном направлении.

На этот раз парадный фасад Неаполя сменился его деловым, бурлящим центром. Экипаж скользнул в проезд между Королевским дворцом и знаменитым театром Сан-Карло. Клим понимал, что местоположение квестуры было выбрано не случайно. Здесь, на пространстве в несколько сотен шагов, сосредоточилась вся власть города: мэрия и префектура в Палаццо Сан-Джакомо, главный банк, портовая таможня и полиция. Это был мозговой центр, управлявший Неаполем.

Наконец они выбрались на широкую Виа Медина. Здесь грохотали по брусчатке омнибусы, звенели колокольчиками конки, бежали фиакры, пролётки и корриколо. Дух этого места, казалось, состоял из криков разносчиков лимонада, запаха жареной рыбы из ближайшей траттории, аромата крепкого кофе и неизбежного для любого большого города амбре – конского навоза.

– Приехали, синьор, – доложил кучер и услужливо открыл дверцу.

Ардашев благодарно кивнул и вышел.

Здание квестуры возвышалось над остальными. Массивное монастырское строение переделали под нужды государства без особых изысков. Его строгий неоклассический фасад выглядел солидно, но несколько угрюмо. Полукруглые и высокие окна верхних этажей равнодушно взирали на суету города, а нижние, как и следовало ожидать, были забраны толстыми чугунными решётками. У входа толпились чиновники в потёртых костюмах, городовые в форме, просители и свидетели. Двое стражников ввели юношу в ручных кандалах, испуганно озиравшегося по сторонам.

Клим поправил запонки на белоснежных манжетах и решительно зашагал на встречу с итальянским сыщиком.

Глава 5

Кровь в доме Божьем

26 апреля 1478 года

Воскресное утреннее солнце заливало Флоренцию ярким светом. Казалось, весь город стянулся к своему каменному сердцу – Соборной площади. Толпы людей, которым не хватило места внутри, запрудили пространство перед храмом, превратив его в живое море. Они благоговейно ловили звуки службы, льющиеся из гигантских распахнутых врат. А внутри, в необъятном чреве Санта-Мария-дель-Фьоре, спроектированном так, чтобы вместить целую нацию, под гениальным куполом Брунеллески[21] колыхалось плотное море из десяти тысяч голов. Здесь запахи ладана, воска и пота тысяч тел смешивались с хоровым пением, возносящимся к расписанным небесам свода. Шла торжественная месса.

Лоренцо Медичи стоял в окружении друзей и придворных. Его младший брат, красавец Джулиано, находился чуть поодаль, ближе к хорам. В их лицах читалась привычная благочестивая скука, подобающая правителям, вынужденным демонстрировать народу почтение к Богу. Они не замечали напряжённых взглядов, бросаемых на них из разных концов собора. Не видели, как Франческо Пацци нервно переминается с ноги на ногу, как священник Антонио Маффеи поправляет под рясой спрятанный кинжал, как Бернардо Бандини хищно щурится, высматривая жертву. Заговорщики ждали сигнала.

И вот момент настал.

Священник у алтаря закончил молитву. В наступившей тишине раздался пронзительный звон серебряного колокольчика. Десять тысяч человек, как один, преклонили колени. В воздетых руках священника взмыла над алтарём гостия[22] – Тело Христово. В этот миг абсолютной духовной сосредоточенности, когда сердца флорентийцев устремились к небу, на земле разверзся ад.

Это и был сигнал.

Атака началась одновременно с двух сторон, подобно удару молнии.

Сначала настигли Джулиано. Словно из-под земли вырос Бернардо Бандини, а следом за ним, с лицом, искажённым гримасой ненависти, ринулся Франческо Пацци. Джулиано, атлетически сложенный и сильный, попытался выхватить клинок, но первый удар Бандини в спину заставил его согнуться. А затем на него обрушился град ранений. Франческо Пацци, обезумев от ярости, резал и колол, не разбирая куда. Сталь входила в тело молодого Медичи снова и снова – девятнадцать раз. В слепом исступлении, нанося очередной выпад, Пацци промахнулся и с животным рыком вонзил кинжал в собственное бедро. Но боли он не почувствовал. Джулиано рухнул на мраморный пол в лужу мгновенно растекающейся крови. Жизнь покинула его прежде, чем тело коснулось камня.