Соседка сверху

За ее спиной, в гостиной, Лидия успела заметить перевернутый тяжелый журнальный столик и россыпь осколков на дорогом ковре — остатки какой-то массивной вазы.

— Виктория! — громко позвала Лидия, игнорируя угрожающе напрягшуюся фигуру Романа. — С вами всё в порядке?

Виктория вздрогнула и подняла глаза. В первый момент в ее взгляде мелькнуло узнавание и мольба о помощи — тот самый затравленный взгляд пациентки «Валерии». Она сделала неверный шаг вперед.

Но Роман Беляев медленно, не повышая голоса, произнес, не оборачиваясь:

— Вика. Иди в спальню.

Это прозвучало не как просьба. И даже не как приказ. Это прозвучало как щелчок хлыста.

И Лидия увидела, как на ее глазах происходит страшная метаморфоза. Виктория остановилась. Вся ее фигура внезапно подобралась. Страх в глазах сменился чем-то другим — отчаянной, фанатичной решимостью выжить любой ценой. Она вспомнила, что стоит перед мужем, который не должен ничего заподозрить. Она вспомнила, что Лидия — это не просто соседка, а психолог, который знает о ее тайнах. И если сейчас Виктория проявит слабость, если примет помощь — Роман начнет задавать вопросы. А вопросы Романа всегда заканчивались плохо.

Защитный механизм сработал мгновенно. Виктория расправила плечи, резким движением поправила халат, скрывая красную полосу на коже, и надменно вскинула подбородок.

— Что здесь происходит? — ее голос, еще минуту назад срывавшийся на истеричный крик, теперь звучал холодно и манерно. Она подошла ближе, вставая рядом с мужем.

— Наша новая соседка, Лидия, решила, что нас убивают, — губы Романа тронула ледяная, сардоническая усмешка. — Проявила бдительность.

Виктория посмотрела на Лидию. В ее голубых глазах стояли слезы, но лицо было искажено гримасой высокомерия и раздражения. Это был спектакль, разыгранный для одного зрителя — для мужа. И Лидия, к своему ужасу, стала в этом спектакле нежеланной реквизитной куклой.

— Слушайте, Лидия, — Виктория скрестила руки на груди. — Я понимаю, вы только переехали. Но у нас в доме не принято врываться к соседям посреди ночи из-за разбитой вазы. Мы с мужем повздорили из-за пустяка. Я неловко повернулась, зацепила стол. Такое бывает в нормальных семьях.

Лидия смотрела на нее, не веря своим ушам. Она видела, как дрожат пальцы Виктории, вцепившиеся в шелк халата. Видела, как тяжело вздымается ее грудь.

— Разбитая ваза не объясняет криков о помощи, Виктория, — спокойно, но твердо произнесла Лидия, не отводя взгляда от ее глаз. Она пыталась передать ей безмолвное сообщение: «Я здесь. Я всё вижу. Тебе не нужно притворяться». — Если вам угрожает опасность, вы можете пойти со мной прямо сейчас.

Но это была ошибка. Лидия, движимая профессиональным инстинктом спасателя, нарушила главное правило: нельзя насильно вытаскивать жертву, если она сама отказывается спасаться.

Слова Лидии подействовали на Викторию как красная тряпка на быка. В ее глазах вспыхнула настоящая, непритворная ярость — ярость загнанного в угол животного, чей единственный путь к спасению только что попытались перекрыть. Она смертельно боялась, что Лидия скажет лишнего при Романе. Боялась, что ее двойная жизнь вскроется прямо здесь, на пороге пентхауса. И она решила защищаться единственным доступным ей способом — нападением. Женщины начали обмениваться резкими словами.

— Какая опасность?! В своем ли вы уме?! — Виктория сорвалась на визг, делая шаг к порогу. Роман даже не шелохнулся, с интересом наблюдая за этой сценой. — Вы что, больная? Прибежали сюда в пижаме, строите из себя мать Терезу! Да кому вы нужны!

— Виктория, успокойтесь, — Лидия почувствовала, как внутри закипает ответная злость. Она пришла помочь, а на нее выливали ушат грязи. — Я просто выполняю свой человеческий долг. В отличие от некоторых, я не могу спать, когда за стеной кого-то убивают.

— Никто никого не убивает! — Виктория почти кричала, ее лицо пошло красными пятнами. — Занимайтесь своей жизнью! У вас там, кажется, коробки не разобраны? Вот идите и разбирайте! И не смейте больше лезть в мою семью со своими психоаналитическими бреднями! Вы мне никто! Просто соседка снизу!

Это было сказано с такой ядовитой, отчаянной злобой, что Лидия невольно отшатнулась. Виктория буквально выталкивала ее вон, выстраивая между собой и своим спасением непреодолимую стену из агрессии.

Роман Беляев слегка наклонил голову.

— Я думаю, Лидия, на этом инцидент исчерпан, — произнес он своим ровным, ледяным голосом. — Моя жена бывает... излишне эмоциональна. Благодарю за беспокойство. И настоятельно рекомендую впредь не нарушать наш покой. Спокойной ночи.

Он начал закрывать дверь.

Виктория стояла у него за плечом. В последнюю секунду, когда щель стала совсем узкой, их глаза с Лидией встретились. И в этом секундном взгляде Виктории Лидия прочитала такой бездонный, первобытный ужас, что у нее перехватило дыхание. Это был крик о помощи человека, который сам захлопывает крышку своего гроба.

Дверь с тихим щелчком закрылась.

Лидия осталась стоять в пустом, гулком коридоре пятнадцатого этажа. Ее трясло. Адреналин, бурливший в крови, теперь медленно отступал, оставляя после себя горький привкус поражения и унижения. Она хотела помочь, а в итоге оказалась выставлена сумасшедшей истеричкой.

Злость — горячая, обжигающая злость на Викторию за ее трусость, на Романа за его пугающую холодность, и на саму себя за то, что влезла в это болото — захлестнула ее с головой. Лидия резко развернулась и пошла к лестнице.

Спускаясь по ступеням, она чувствовала, как внутри всё клокочет. Она была профессионалом, она понимала механизмы поведения жертвы, но сейчас в ней говорила просто оскорбленная женщина. Тишина подъезда казалась ей издевательской.

Остановившись на лестничной площадке своего четырнадцатого этажа, Лидия обернулась и посмотрела наверх, на закрытую бронированную дверь, ведущую к лестнице пентхауса. В тишине ночного подъезда акустика была идеальной. Каждое слово, произнесенное здесь, разносилось по вентиляционным шахтам и гулким пролетам, многократно усиливаясь.

— Однажды это плохо кончится, — громко, отчетливо, с расстановкой произнесла Лидия в пустоту лестничного пролета.

Это была не угроза. Это был констатация факта. Профессиональный диагноз, брошенный в спину людям, которые отказались его слушать. Она знала, что такие токсичные, построенные на страхе и лжи отношения всегда приводят к катастрофе.

Ее голос, резкий и звонкий, эхом отразился от бетонных стен и улетел вниз, в колодец лестницы.

В этот самый момент где-то внизу, на тринадцатом этаже, тихо скрипнула приоткрываемая дверь лестничной клетки. Кто-то, разбуженный первоначальным шумом или привлеченный голосами, вышел послушать. Но Лидия этого не заметила.

Лидия толкнула дверь на свой этаж и пошла по мягкому ковролину к своей квартире. Шаги гасли в ворсе.

Вернувшись в свою спальню, она закрыла дверь на оба замка и прислонилась к ней спиной. Сердце всё еще бешено колотилось. В голове стоял ледяной взгляд Романа Беляева и перекошенное от манерной злобы лицо Виктории.

Она потерла виски, чувствуя, как начинает зарождаться тупая головная боль.

— Идиотка, — прошептала она самой себе. — Какая же ты идиотка, Морозова.

Она нарушила все возможные правила. Она смешала профессиональное и личное. Она засветилась перед Романом Беляевым, показав ему, что она — свидетельница их семейных проблем. А такие люди, как он, не любят свидетелей.

Лидия подошла к окну. Москва по-прежнему сверкала огнями, равнодушная к драмам, разворачивающимся за дорогими стеклами «Панорамы».

«Что я наделала? — думала она, глядя на свое отражение в стекле. — Виктория теперь не придет ко мне на сеанс. Она напугана до смерти. Она решила, что безопаснее оттолкнуть меня, чем позволить мужу узнать правду. А муж...»

От мысли о Романе по коже пробежали мурашки. Этот человек не был обычным домашним тираном, срывающим злость кулаками. Он был умнее, тоньше и гораздо опаснее. Он контролировал всё. И теперь он знал, что соседка снизу сует нос не в свои дела.

Лидия снова забралась на свой матрас, натянула плед до самого подбородка и выключила торшер. Квартира погрузилась во мрак. Но уснуть она уже не могла.

Она лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в абсолютную, давящую тишину, царящую наверху. Пентхаус безмолвствовал. Больше не было ни ударов, ни криков. Только глухое, тяжелое молчание, которое бывает после того, как кто-то произносит приговор.

«Однажды это плохо кончится», — вспомнила Лидия свои собственные слова.

Она была психологом и привыкла делать прогнозы. Но в эту долгую, тревожную ночь, глядя в потолок, Лидия даже представить себе не могла, насколько быстро сбудется ее пророчество, и какую страшную цену ей самой придется за него заплатить.

ГЛАВА 4

Утро после бессонной ночи всегда имеет привкус пепла и старого кофе. Лидия проснулась задолго до звонка будильника, с тяжелой, пульсирующей болью в висках. Ночные события крутились в голове бесконечной, заезженной пластинкой: ледяной взгляд Романа Беляева, перекошенное от отчаянной злобы лицо Виктории, звук захлопывающейся бронированной двери и ее собственные слова, брошенные в гулкую пустоту лестничного пролета.

«Однажды это плохо кончится».

Она лежала на матрасе, бездумно глядя в белый потолок, и ругала себя последними словами. Профессионал. Кризисный психолог. Женщина, которая учит других выстраивать личные границы и не впадать в треугольник Карпмана. И что в итоге? Влезла в классическую роль Спасателя, получила по лицу (пока только морально, слава богу) от Жертвы, и разозлила Преследователя. Блестяще, Лидия Сергеевна. Просто диссертацию можно писать.

Заставив себя подняться, она поплелась на кухню. Квартира, еще вчера казавшаяся ей убежищем, сегодня выглядела холодной и чужой. Неразобранные коробки напоминали молчаливых укоризненных свидетелей ее неустроенности. Кофемашина, к счастью, была распакована еще вчера. Лидия засыпала зерна, вслушиваясь в резкий жужжащий звук помола. Аромат горького шоколада и робусты немного примирил ее с действительностью.

Сегодня ей нужно было выглядеть безупречно. Это был ее рабочий панцирь, броня, за которой она прятала свои страхи и неуверенность. Она выбрала темно-синий брючный костюм тонкой шерсти, сидевший на ней как влитой, и шелковую блузу жемчужного цвета. Волосы забрала в строгий, низкий узел. Никакой расслабленности, никаких распущенных локонов. Сегодня она — скала. Опора для тех, кто в ней нуждается, даже если сама она внутри рассыпается на куски.

Накинув легкое кашемировое пальто — утро выдалось зябким, с типичным московским ветром, пронизывающим до костей, — Лидия вышла из квартиры.

Коридор четырнадцатого этажа встретил ее привычной, стерильной тишиной. Она нажала кнопку вызова лифта, глядя на свое нечеткое отражение в хромированных дверях. Бледная. Круги под глазами замазаны консилером, но взгляд выдает усталость.

Стеклянная кабина бесшумно поднялась из шахты и услужливо распахнула двери. Лидия шагнула внутрь, нажав кнопку первого этажа. Лифт плавно тронулся вниз, открывая обзор на внутренний двор «Панорамы» — идеальные газоны, подстриженные кусты и пустые скамейки.

Но на тринадцатом этаже кабина мягко затормозила. Двери разъехались.

На пороге стоял мужчина.

Лидия, привыкшая считывать людей за доли секунды, мгновенно просканировала вошедшего, и ее внутренний анализатор выдал ошибку. Этот человек абсолютно не вписывался в вылизанный, глянцевый контекст «Панорамы».

Ему было около сорока. Высокий, почти на голову выше Лидии, с широкими, развернутыми плечами и фигурой, которая не была результатом долгих часов в модном фитнес-клубе под руководством персонального тренера, а казалась природной, литой. На нем была потертая кожаная куртка, темные джинсы и простые ботинки. Никакого Бриони. Никаких часов Патек Филип, выглядывающих из-под манжеты.

Но главное — это было его лицо. Резкие, жесткие черты, коротко стриженные темные волосы, чуть тронутые сединой, и глаза... Умные, насмешливые, невероятно цепкие глаза цвета стали. В них не было того стеклянного холода, который Лидия видела вчера у Романа Беляева, но не было и суетливости консьержа. Это был взгляд человека, который видел в этой жизни всё, давно перестал строить иллюзии, но почему-то не потерял способности иронизировать.

— Доброе утро, — его голос оказался густым, низким, с легкой хрипотцой. От него пахло хорошим табаком, черным кофе и свежим осенним воздухом. Запах был настолько мужским, настолько настоящим, что Лидия, отвыкшая от присутствия в своей жизни мужчин, не пахнущих офисным парфюмом, на секунду растерялась.

— Доброе утро, — сдержанно кивнула она, отступая на полшага, чтобы дать ему место, хотя кабина была огромной.

Мужчина вошел, двери закрылись, и лифт продолжил свое скольжение вниз. Лидия смотрела прямо перед собой, сквозь стеклянную стену, но всем телом ощущала его присутствие. Пространство лифта вдруг показалось слишком тесным, воздух — слишком плотным. Между ними, как это иногда бывает между совершенно незнакомыми мужчиной и женщиной, мгновенно натянулась невидимая, тонкая струна напряжения.

— Четырнадцатый этаж, верно? — вдруг нарушил тишину мужчина. Он стоял чуть позади и сбоку, и Лидия видела его отражение в стекле. Он рассматривал ее, не скрывая интереса, но без всякой сальности. Изучал, как сложную головоломку.

Она чуть повернула голову, встречаясь с ним взглядом в отражении.

— Да. Мы соседи?

— Получается, что так. Максим. Тринадцатый этаж, прямо под вами.

— Лидия.

Она хотела отвернуться, считая правила вежливости соблюденными, но Максим не собирался заканчивать разговор. Он сунул руки в карманы куртки и чуть склонил голову.

— С новосельем, Лидия. И, пользуясь случаем, хочу выразить свое восхищение. У вас великолепно поставлен голос. Театральный факультет? Или просто природный дар?

Лидия непонимающе нахмурилась.

— О чем вы?

Максим усмехнулся. В уголках его глаз собрались морщинки, делая лицо неожиданно обаятельным.

— «Однажды это плохо кончится», — с идеальной, почти пугающей точностью скопировал он ее ночную интонацию. — Час ночи, акустика на лестнице нашей расчудесной «Панорамы» такая, что в Большом театре обзавидуются. Я как раз курил на балконе черной лестницы. Впечатляющий монолог. Трагично, емко, с нужной долей фатализма. Кому предрекали катастрофу, если не секрет?

Лидия почувствовала, как краска медленно, предательски заливает ее щеки. Она, взрослый, состоявшийся профессионал, стояла сейчас перед этим незнакомым насмешливым мужиком и краснела, как школьница, пойманная за курением за гаражами. Значит, он слышал. Слышал ее позорное отступление после скандала с Беляевыми.

— Вы, Максим, я погляжу, любите подслушивать за соседями? — она вздернула подбородок, переходя в контратаку. В ее голосе зазвенели профессиональные, холодные нотки, которые обычно ставили на место зарвавшихся клиентов.

Но Максима это ничуть не смутило. Напротив, в его глазах вспыхнул азартный огонек.

— В этом доме, Лидия, чтобы подслушивать, даже стакан к стене прикладывать не надо. Главное — вовремя оказаться на лестнице. Так что там случилось? Не сошлись характерами с царственным семейством сверху?

— Это не ваше дело, — отрезала Лидия, сжимая ручку своей сумки так, что побелели костяшки. Ей безумно хотелось, чтобы лифт поехал быстрее.

— Справедливо, — легко согласился Максим. — Не мое. Просто дружеский совет новоселу: с Романом Викторовичем Беляевым и его прекрасной супругой лучше общаться исключительно через адвокатов. Или вообще не общаться. Здоровее будете.

Лидия резко повернулась к нему.

— А вы, значит, знаток местных нравов?

Максим пожал плечами, и кожаная куртка скрипнула на его плечах.

— Я просто внимательный человек. И не люблю, когда люди, особенно такие... — он сделал крошечную паузу, скользнув взглядом по ее лицу, шее, идеальному крою костюма, — ...такие серьезные и собранные женщины, тратят свои нервы на тех, кто этого не стоит.

Лифт мягко звякнул, прибыв на первый этаж. Двери начали открываться.

— Спасибо за совет, Максим, — Лидия шагнула к выходу, чувствуя себя так, словно только что провела раунд на ринге. — Но я в состоянии сама разобраться, на кого мне тратить нервы.

— Не сомневаюсь, — он вышел следом за ней. — Хорошего дня, Лидия. Постарайтесь сегодня никого не проклинать на лестнице.

Он подмигнул ей — легко, почти по-мальчишески, развернулся и зашагал к выходу на подземный паркинг. Лидия смотрела ему вслед. У него была уверенная, пружинистая походка хищника, который точно знает, на какой территории находится.

«Кто он такой? — билась мысль в ее голове. — Точно не бизнесмен. Слишком расслаблен, слишком внимателен к деталям. Полиция? Военный? Служба безопасности?»

Она поймала себя на том, что этот короткий, колючий диалог в лифте внезапно заставил ее пульс участиться, а по телу разлилось забытое, будоражащее тепло. Максим вывел ее из равновесия, пробил ее броню парой ироничных фраз, и, что самое страшное, ей это понравилось. В нем была какая-то грубая, первобытная надежность. Словно, если бы потолок лифта вдруг начал рушиться, этот человек просто подставил бы плечо и удержал его.

Оба они в то утро, разойдясь в разные стороны от сверкающего холла «Панорамы», даже не подозревали, какая изощренная шутка судьбы ждет их впереди. Максим Орлов, оперативник убойного отдела уголовного розыска, ехал на службу, думая о том, что новая соседка сверху чертовски привлекательна в своем холодном гневе. А Лидия Морозова, кризисный психолог, шла к себе в кабинет, пытаясь выкинуть из головы образ мужчины в кожаной куртке. Никто из них не знал, что очень скоро этот легкий, искрящийся взаимный интерес разобьется о сухие строчки официального протокола допроса.

До психологического центра «Опора» Лидия дошла пешком. Осенний воздух немного остудил ее лицо, но внутри всё равно ощущалось непривычное волнение. У стойки администратора она столкнулась с Алёной. Подруга, как всегда укутанная в свой безразмерный вязаный кардиган, пила чай с ромашкой и болтала с девушкой на ресепшене.

Едва увидев Лидию, Алёна прищурилась, как сыщик, почуявший след.

— Морозова. Ты чего такая... взбудораженная? — Алёна отставила чашку и подошла ближе, бесцеремонно заглядывая подруге в глаза. — Щеки горят, глаза блестят. Колись. Встретила бывшего и переехала его на своей «Ауди»?

— Типун тебе на язык, Лена, — Лидия попыталась сделать строгое лицо, но губы сами дрогнули в полуулыбке. — Никого я не переезжала. Просто воздухом подышала.

— Воздухом она подышала. Ну-ну. Этот воздух, случайно, не мужского пола? — не унималась Алёна, идя за Лидией по коридору к ее кабинету.

— Сосед в лифте. Ничего интересного. Просто обменялись любезностями, — Лидия открыла дверь кабинета и бросила сумку на стол. — У меня в одиннадцать «Валерия».

Алёна мгновенно посерьезнела. Профессиональная этика и тревога за подругу перевесили любопытство.

— Думаешь, она придет? После того, что ты вчера рассказывала...

Лидия ничего не рассказывала Алёне про ночной скандал — это было бы грубым нарушением конфиденциальности и просто сплетней, но она поделилась своими опасениями относительно тяжести состояния клиентки.

— Я не знаю, Лен. Я очень надеюсь, что придет.

В 10:55 Лидия сидела в своем кресле, гипнотизируя стрелку настенных часов. Она подготовила всё: налила свежую воду в графин, проверила салфетки, достала блокнот. Но главное — она положила на край стола диктофон.

Ровно в 11:00 дверь тихонько приоткрылась.

Сердце Лидии екнуло.

На пороге стояла Виктория. Точнее, «Валерия».

Внешне она выглядела еще хуже, чем вчера. Если вчера это была испуганная светская львица, то сегодня в кабинет вошла тень. На ней были широкие, бесформенные брюки, скрывающие фигуру, и глухая, черная водолазка с высоким горлом, натянутым почти до самого подбородка. Лидия прекрасно понимала, что скрывает этот воротник. Красная, воспаленная полоса на шее, которую она видела ночью в пентхаусе, сейчас, скорее всего, превратилась в наливающийся синяк. Огромные темные очки по-прежнему закрывали пол-лица.

Лидия встала, приветствуя клиентку. В воздухе кабинета повисло густое, невыносимое напряжение.

Они обе знали правду. Они обе помнили вчерашнюю ночь. Лидия помнила истеричные крики Виктории: «Вы мне никто! Просто соседка снизу!», а Виктория помнила ледяной, пророческий диагноз Лидии: «Однажды это плохо кончится».

Слон находился в комнате, и он был огромен. Лидия должна была сейчас сказать: «Виктория, мы не можем продолжать. Я вижу вас вне кабинета. Я видела вашего мужа». Но она молчала. Если она сейчас разрушит эту хрупкую стену, за которой Виктория пряталась под именем «Валерия», женщина просто развернется и уйдет навсегда. Прямо в руки своего мужа.

Это было чудовищное нарушение правил, балансирование на грани фола, но Лидия сделала свой выбор. В этом кабинете она будет играть по правилам клиентки. Здесь не было соседки сверху. Здесь была только измученная, смертельно напуганная женщина, ищущая спасения.

— Здравствуйте, Валерия. Проходите, присаживайтесь, — мягко, ровно произнесла Лидия, указав на кресло.

Виктория кивнула, не снимая очков, и деревянной, скованной походкой подошла к креслу. Она села, обхватив себя руками за плечи.

— Я... я сомневалась, приходить ли, — ее голос дрожал, хрипел, словно ей было больно говорить.

— Я рада, что вы пришли. Это смелый шаг.

Лидия взяла со стола диктофон и показала его клиентке.

— Валерия, прежде чем мы начнем. То, о чем мы говорим, крайне важно. Иногда в процессе сессии ускользают детали, интонации, которые могут помочь мне лучше понять ситуацию. Я бы хотела, с вашего разрешения, записывать наши разговоры. Разумеется, записи будут зашифрованы и храниться только у меня. Никто не получит к ним доступа. Вы согласны?

Виктория долго смотрела на маленький черный прибор в руке психолога. За черными стеклами очков не было видно выражения ее глаз, но по тому, как напряглась ее челюсть, Лидия поняла: она раздумывает. Внезапно Виктория коротко, резко кивнула.

— Да. Записывайте. Пусть... пусть это где-то будет.

Она воспринимала этот диктофон не как терапевтический инструмент. Она воспринимала его как свой черный ящик. Как завещание.

Лидия нажала кнопку записи и положила диктофон на столик между креслами. Красный огонек индикатора тревожно замигал.

— Как вы чувствуете себя сегодня, Валерия? Что произошло со вчерашнего дня?

Виктория судорожно вздохнула.

— Вчера была ужасная ночь, Лидия Сергеевна. Самая страшная в моей жизни.

Она не стала упоминать инцидент на лестнице. Она филигранно вырезала Лидию-соседку из своего повествования, рассказывая всё так, словно они впервые видятся. И Лидия с замиранием сердца слушала то, что происходило за закрытыми дверями пентхауса до того, как она позвонила в звонок.

— Он пришел домой в бешенстве. Роман... мой муж. Он редко теряет контроль, но вчера он был как безумный. Кто-то из его окружения допустил ошибку. Я не знаю деталей, я сидела в гостиной, читала. Он ворвался, швырнул портфель. Я спросила, что случилось, и он... он просто взорвался.

Она инстинктивно потянулась к высокому воротнику водолазки, словно он душил ее, но вовремя одернула руку.

— Он кричал, что его предали. Что крысы завелись на его собственном корабле. И что он выжжет всё каленым железом. А потом... потом он посмотрел на меня.

Виктория замолчала. В тишине кабинета было слышно только легкое жужжание диктофона и тяжелое, свистящее дыхание женщины.

— Как он посмотрел на вас? — тихо подсказала Лидия.

— Как на крысу, — прошептала Виктория. — Впервые за все эти годы он посмотрел на меня не как на свою вещь, не как на красивый аксессуар, а как на врага. Я поняла, что он подозревает всех. И меня в том числе. Я пыталась его успокоить, подошла к нему, а он... он отшвырнул меня так, что я отлетела на журнальный столик. Стол перевернулся. Ваза разбилась. Было много шума.

Лидия мысленно перенеслась во вчерашнюю ночь, слыша этот звон бьющегося стекла и крик, который заставил ее выскочить из кровати.

— Мне очень жаль, что вам пришлось пережить это насилие, Валерия. Вы боитесь, что он сделает это снова?

— Я боюсь не побоев, — Виктория истерично мотнула головой. — Вы не понимаете. Физическая боль — это ерунда. Он никогда не распускал руки до вчерашнего дня. Он понял, что я что-то знаю. Он почуял это, как животное.

— Что именно вы знаете? — Лидия подалась вперед. — Вчера вы говорили про финансовые махинации, про фирмы.

Виктория оглянулась на дверь, хотя они были абсолютно одни в звукоизолированном кабинете. Она наклонилась к Лидии, понизив голос до шепота, так что микрофон диктофона едва улавливал звук.