Адам, космический инженер 2

Он подобрал осколок, отколовшийся от основания, — кусок не больше кулака — и сунул в карман куртки. Он унесёт его домой. Он будет его изучать. Он выучит его язык.

По дороге к отцовскому дому он прошёл мимо гавани. Рыбацкие лодки возвращались, осев в воде под тяжестью улова, и мужчины на причале перекрикивались на том лёгком, бессловесном языке людей, что каждый день своей жизни делают одно и то же. Адам смотрел на них и чувствовал нечто, чему не мог дать имени, — не презрение, не жалость, что-то ближе к головокружению.

Они не знали. Никто из них не знал.

Он крепче сжал в кармане осколок лунного камня и пошёл домой. У него были опыты, которые предстояло начать.

Лунный камень привлёк его внимание. Ему было шесть лет, когда, играя в заповеднике, он взобрался на лунный камень — загадочный монолит, вздымавшийся из пейзажа. Он коснулся его грубой, пыльной поверхности, и в тот же миг сознание его сдвинулось, ум расширился, восприятие переменилось так, как он ещё не мог осмыслить. Прикосновение к камню дало ему силу мысли и небывалые способности. Словно сам камень высек в нём искру, пробудив дремлющую силу, скрытый потенциал. Он открыл в себе необычайный дар — интуитивный разум, превосходивший простое эмпирическое знание, дар, что позволял ему видеть за завесой обыденного, постигать сокрытые истины вселенной. Он мог отличать правду от лжи с почти тревожащей ясностью и понимал природу интуитивным чутьём, не вязавшимся с его возрастом. Он мог предсказывать будущее и, что удивительнее всего, постигать невозможное — как одно семя может вырасти в могучее древо, а буря — родиться из единого порыва ветра; как гром, зарождающийся в тени туч, готов грянуть в любой миг. Он оглядывался — на землю под ногами, на растения и животных, что благоденствовали в этом южном уголке мира, — и чувствовал глубокую любовь, кровное родство с самой сутью жизни. С поразившей его ясностью он осознал, что в, казалось бы, будничной почве, камнях и песке столько науки, столько чуда. Он жаждал понять состав пород, процессы выветривания, из которых рождается песок, элементы и минералы, что наделяют землю её живой энергией. Он хотел стать геологом, хотя ещё не знал, как назвать эту зарождающуюся страсть. Он чувствовал с почти сокрушительной уверенностью, что способен что-то изменить, что может обратить своё новообретённое знание на благо острова, сделать столько добра и раскрыть тайны земли. Адам смотрел на лунный камень, этот загадочный монолит, где началось преображение, и пытался понять его силу, его влияние, но встречал лишь молчание, глубокую, непроницаемую тайну. Это был просто камень, но он изменил его — необратимо, до самой глубины. Потом он поднял взгляд к небу — к безбрежной шири, усыпанной мерцающими звёздами, простиравшейся за пределы человеческого разумения. Вид бесконечного пространства пленил его ум, и лунный камень, точно ключ к неведомому, зажёг в нём новую, ещё более дерзкую мечту. С ясностью, что бросала вызов логике, он увидел, что есть другие планеты, другие миры — обители неведомых форм жизни. Существа, подобные ему, но за пределами его понимания, что могли бы учить его, наставлять и раздвигать его горизонты ещё шире. Адам был заворожён ночным небом. Всё чаще он ложился на спину на заднем дворе и смотрел на звёзды, и воображение его парило среди далёких галактик. Однажды ночью, лёжа на крыше и глядя на мерцающие звёзды, он ощутил странное чувство. Словно сама вселенная нашёптывала ему, открывая сокрытую истину. Он мог сказать, что есть планеты, такие же, как та, на которой он жил, и на них будут люди, такие же, как он. У них будет знание, которого он не знал, и они смогут научить его тому, чего он не ведал. Он чувствовал, как мечта его взмывает к новым высотам. Адам хотел большего, чем просто строить небесные тела. Адам мечтал открыть космическую гравитацию и другие звёзды. И с возрастом его увлечённость космосом обернётся одержимостью. Он мог не просто строить небесные тела — он мог творить жизнь на других звёздах, мог устроить самозарождение бытия — подвиг, что никогда прежде не был совершён, вызов, что нашёл ответ в самой сути его существа. Совсем как когда он играл на пляже, только грандиознее! Нечто, чего никогда прежде не бывало во всей вселенной. Он хотел стать космическим инженером. Мечтой его было дотянуться до звёзд, преодолев пределы земного света. Он овладеет силой космической мощи, станет космическим инженером, творцом миров, творцом жизни. Он воображал, что небеса над ним — больше, чем карта созвездий. В его воображении звёзды складывались в живую, пульсирующую картину, в динамичный, слаженный узор небесных тел, каждое из которых движется своим путём, вплетая историю вселенной. Все звёзды во вселенной влияют друг на друга, притягиваясь и отталкиваясь снова и снова. Каждая сверкающая точка ночного неба могла быть миром для миллионов удивительных созданий. Он представлял себе, какое разнообразие жизни могло существовать на всех этих звёздах по ту сторону вселенной, населённых сотнями отдельных существ на своём крохотном острове. Он видел карту неба, живое, светящееся отображение вселенной, показывавшее волшебные звёзды, их движение, взаимодействие и судьбу. С интуитивным пониманием, не вязавшимся с его возрастом, он осознал, что эти звёзды смотрят друг на друга, тянут и толкают, и их гравитационные силы скованы в вечном танце. Он видел, как одни звёзды мерцают, отражая свет и открывая целые вселенные. Порой, когда их энергия рассеивается, наступает миг смерти и возрождения. Он чувствовал, как жизнь проявляется в бессчётных формах, расцветая на далёких мирах, и каждая планета — уникальное прибежище бытия, что превосходило самые смелые его фантазии. «Моя звезда — надёжное солнце, крепкая звезда, очаг, колыбель жизни», — думал он. Он смотрел, как мерцают одни звёзды, зная, что некоторые из них погибнут, высвободив колоссальную энергию, а другие столкнутся, породив новую вспышку света, — так же как лунный камень перед ним был некогда отброшен могучими силами. С интуицией, не вязавшейся с его возрастом, он понимал, что космические силы, гравитационный танец планет и звёзд, в конечном счёте благотворны для жизни, что хрупкое равновесие небес необходимо, чтобы бытие могло цвести. Он видел, что катастрофические столкновения небесных тел способны нарушить это равновесие, превратив яркие звёзды в блуждающие кометы, угрожая хрупкому порядку вселенной. Он осознал, что и в нашей солнечной системе, и за её пределами есть другие планеты, уязвимые миры, нарастающие разрушительные силы метеоритов. С растущим чувством неотложности он понял, что эти небесные тела несут в себе возможную пользу, но уязвимы, что им угрожают хаотические силы вселенной, астероиды и блуждающие кометы, несущиеся сквозь пустоту. Ему нужно было понять эти силы, овладеть ими, защитить эти хрупкие миры от гибели. Он хотел быть не просто наблюдателем, но хранителем жизни и защитником космического равновесия. Чтобы застраховаться от падения лунных камней и разрушений, что они могли причинить, Адам знал: ему нужно более глубокое понимание солнечной системы, знание, что выходило за пределы того, чем ограничивались его невооружённый глаз и примитивный телескоп. С неустанным прилежанием средневекового монаха, изучающего священную рукопись, он принялся составлять карты небес — сначала чертя их палкой по песку, а затем перенося на драгоценные клочки бумаги, создавая свою личную космографию. Космические силы неизменно влияют на жизнь, воздействуя на её развитие и равновесие. Важно, чтобы небесные тела оставались в устойчивом состоянии, ибо их движение, излучение и взаимодействие создают условия, необходимые для существования миров. Ради безопасности солнечной системы, ради сохранения самой жизни Адам знал, что должен укрепить пояс астероидов — небесную преграду, что оберегает планеты от хаоса блуждающих камней-изгоев. Он мечтал об этом всякий раз, глядя на ночное небо, чувствуя себя крохотной частицей в необъятной вселенной и в то же время сознавая своё великое предназначение. Задача казалась огромной, почти невыполнимой, но в сердце его жила убеждённость: он, и только он, способен сохранить равновесие небесных сфер. Несмотря на отрезанность и огромное давление, Адам ощущал глубокое чувство предназначения. Он знал, что может стать избранным хранителем солнечной системы, тем, кто защитит равновесие небесных тел. Казалось, никому больше нет дела до этой хрупкости равновесия, до возможности космических катастроф, но он, Адам, должен был обеспечить его устойчивость. Говоря его же словами, он был защитником вселенной, единственным, кто по-настоящему ценил красоту и потенциал, сокрытые в устройстве мироздания.

Ему было девять лет в ту ночь, когда с ним заговорил голос.

Он забирался на крышу уже год — с тех пор как обнаружил, что дымоход на северной стороне даёт идеальную опору для ноги. Он дожидался, пока отец уснёт, тихонько приоткрывал окно и карабкался, осторожно ступая по замшелой черепице, к коньку, где мог сесть, прислонившись спиной к трубе, и видеть всё небо целиком.

Небо над Кармёем в ясные ночи было необыкновенным. Звёзды спускались низко и густо и отражались в море внизу, так что сидел ты между двумя ликами одной и той же тьмы, а остров, казалось, парил между ними, точно затаённый вдох.

Он картографировал один и тот же участок неба уже одиннадцать месяцев. Он нашёл семь ошибок в популярной звёздной карте, которую фру Андерсен приколола к стене классной комнаты. Он написал в университет в Бергене. Ему не ответили.

Сегодня он не картографировал. Он сидел с закрытой тетрадью и смотрел на небо, ничем не заслонённое, и чувствовал ту особую одинокость человека, который единственный из всех, кого он знал, видел то, что видел он, поднимая взгляд.

Все остальные смотрели и видели украшение. Красоту, может быть, или средство навигации. Они не видели того, что видел он: систему под напряжением. Звёзды, догорающие к собственному концу, пока ближайшие их соседи дрейфуют, безразличные к равновесию. Пояс астероидов, тонкий и недостаточный. Мёртвые миры.

Он ощущал этот груз физическим давлением, словно небо легло ему на грудь.

— Хоть что-то из этого настоящее? — сказал он вслух.

Ему было девять лет, и он был один на крыше в темноте. Ответ пришёл изнутри него — так он и понял, что это не воображение.

Это была мысль, что не принадлежала ему, приходящая с той властностью, какая бывает у чего-то, что существует очень давно.

«Всё это настоящее, — сказал голос. — Всё до последнего. Больше, чем ты пока можешь видеть».

Он не запаниковал. Он вслушался — так, как вслушивался во всё, что стоило понять.

«Ты боишься, что ты в этом один. Ты не один. Но работа ещё долго будет казаться такой».

— Что за работа? — спросил он.

«Ты уже знаешь. Ты знаешь с тех пор, как коснулся камня».

А потом всё исчезло — не растаяло, а просто перестало быть.

Адам долго сидел на крыше. Он решил, что разница между настоящим, болезненным и чем-то ещё значит не так много, как принято полагать. Послание оставалось тем же, кто бы ни был вестником.

Он открыл тетрадь и написал: «Сегодня ночью я нечто услышал. Я не уверен, что́ я услышал. Я всё равно продолжу».

Он дважды подчеркнул написанное и спустился обратно.

С той ночи чувство одинокости его не покидало — голос был на этот счёт честен, — но оно переменилось по природе. Оно стало не столько отрезанностью, сколько одиночеством того, кто вышел в долгий путь очень рано, пока все, кого он знает, ещё спят.

С этим он мог жить.

* * *

Обеспокоенная его нестандартным поведением, учительница Адама послала записку Кристоферу, и тот привёл Адама к пастору Эрикссону в церковь святого Олафа.

Кабинет пастора Эрикссона был интереснее самой церкви — ботаника, навигация, скандинавская геология и небольшая книга в кожаном переплёте, на корешке которой выцветшими золотыми буквами значилось: «О строении звёзд». Взгляд Адама то и дело возвращался к ней.

Пастор проследил за его взглядом.

— Можешь взять почитать, — сказал он, — если разговор пойдёт хорошо.

Глаза у него были бледно-голубые, цвета морского льда, — не суровые, но чрезвычайно внимательные.

— Твоя учительница говорит, что у тебя есть мнения насчёт школы, — сказал он.

— Моя учительница велит мне заучивать наизусть, — ответил Адам. — Это не то же самое, что учиться.

— Не то же, — согласился пастор. — Это верно. Чему ты хочешь научиться?

— Всему про лунный камень, — сказал Адам. — А потом — всему остальному.

Он рассказал пастору о лунном камне — о мгновении прикосновения и о том, что оно с ним сделало, об опытах у себя в комнате, о звёздных картах на клочках бумаги. Пастор слушал не перебивая.

— Что значит для тебя лунный камень? — спросил пастор, когда Адам закончил.

— Это запись, — сказал он. — Как книга, только из камня. Когда-то он был чем-то другим — чем-то гораздо большим, пылающим, живым по-иному, — а потом попал сюда и с тех пор ждёт. Большинство проходит мимо и видит камень. Но это не камень. Это послание. От чего-то, что умерло. К чему-то, что ещё не поняло, что оно такое.

Пастор долго молчал.

— В древних текстах, — сказал он, — есть понятие. Dominus stellarum. Хранитель звёзд. Тот, чьё дело — не поклонение и не завоевание, а попечение. Уход за вещами. Починка того, что сломалось. — Он посмотрел на Адама. — Не думаю, что ты нечестив. Думаю, ты смотришь на то же небо, что и все мы, и видишь то, на что все мы решили не смотреть.

Адам почувствовал, как в груди у него что-то отпустило, и опустил взгляд на свои руки, чтобы пастор этого не увидел.

— Можно взять книгу? — сказал он.

Пастор вложил «О строении звёзд» ему в руки. Она была тяжелее, чем казалась.

— Возвращайся, когда дочитаешь, — сказал он. — У меня есть вопросы, которые мне хотелось бы тебе задать.

Кристофер шёл домой с сыном в непривычном молчании. У калитки он остановился.

— Он считает тебя одарённым, — сказал Кристофер. Это был голос человека, свыкающегося с фактом, которого он надеялся избежать.

— Я знаю, — сказал Адам. И пошёл в дом читать.

Позже, в разговоре с отцом Адама, пастор сказал с ноткой веселья в голосе: «Адам не похож на других детей, нет, сударь. Он витает в облаках, грезит о далёких галактиках и звёздах, и пока в этом нет ничего дурного». Обсуждая своеобразный взгляд Адама на мир, отец припомнил, что говаривала его бабушка: «Этот мальчишка так высоко задирает голову, что того и гляди споткнётся!» Они посмеялись вместе, признавая чудаковатость возвышенных устремлений Адама, и условились поддерживать связь, чтобы следить за тем, как Адам продвигается к своим небесным целям. Адам, воодушевлённый божественной встречей и мягкой поддержкой пастора, удвоил усилия. Ему нужны были образцы; он знал, что сам лунный камень пришёл с небес, откуда-то из этой галактики. Он понимал, что это осколок более крупного тела, и начал обдумывать, как собрать минеральную породу заново и вызвать её последующую кристаллизацию. Если бы только он мог отыскать другие части, он сложил бы их, как головоломку. Другие лунные камни, вероятно, упали где-то ещё — скорее всего, на других островах, — но на этом острове был лишь один, а значит, чтобы найти прочие, ему нужно было покинуть Кармёй. Он никогда прежде этого не делал, но ему нужно было увидеть больше вещества и понять разницу между метеоритами и астероидами, если он собирался найти способ предотвращать опасные столкновения в космосе. Адаму нужно было научиться отличать метеориты от астероидов, а затем восстанавливать упавшие астероиды. Если бы он мог отыскать другие куски, другие осколки этого утраченного небесного тела, он собрал бы их, как космическую головоломку, в первоначальную форму, раскрыв тайны, хранимые на его кристаллической стадии. Он верил, что может восстанавливать звёзды из метеоритных осколков и давать им вторую жизнь. Он видел себя в будущем, где упавшие астероиды можно вернуть на их законные места в небесах, восстановить разбитые звёзды, дать им вторую жизнь — космическое воскрешение. Он рассуждал, что другие лунные камни, другие осколки этой разбитой звезды, должны были упасть в других местах — быть может, на других островах, — рассеянные по земному шару капризной рукой судьбы. Но на Кармёе был лишь один — одинокий маяк, указывающий путь к его предназначению. Ему нужно было увидеть больше, узнать больше, расширить своё понимание космоса. Ему нужно было научиться различать метеоры и астероиды, понять их состав, их траектории, их потенциал и к созиданию, и к разрушению. Он должен был овладеть научным исследованием, чтобы достичь своей главной цели: предотвращать опасные катастрофы в космосе, оберегать хрупкое равновесие солнечной системы. Это грандиозное видение, эти дерзкие устремления наполняли его глубоким чувством неотложности и пьянящим ощущением предназначения. Он, Адам, был отягощён славным предназначением, судьбой, которую никто больше на планете не мог даже постичь. Он был избранным, самопровозглашённым хранителем солнечной системы, защитником всего живого — и известного, и неведомого. Ему предстояло восстановить разбитые небесные тела, используя метеоритные осколки как строительные кирпичи, отстроить заново то, что было сломано, привнести порядок в хаос космоса. Смиренно сознавая пределы своих возможностей, он понимал, что он — крохотное, ничтожное пятнышко в необъятности вселенной, всего лишь смертный перед задачей неохватного масштаба. Он понимал, что попросту слишком мал, слишком неопытен, чтобы в одиночку осуществить свой великий замысел. Ему предстояло столько узнать, столько освоить, прежде чем он смог бы хотя бы начать постигать размах затеянного им дела. Он превратит клочок камня в космосе, бесплодные пустоши — в живые обители, кишащие жизнью, — подвиг космической инженерии, что превзошёл бы все достижения цивилизации. Ему предстояло столько понять, столько научных трудов освоить, прежде чем он смог бы хотя бы вообразить подобное начинание. И, что, быть может, важнее всего, ему нужно было определить, какие планеты, какие небесные тела пригодны для этого великого опыта, какие миры обладают потенциалом поддерживать жизнь. Он бережно собирал осколки лунного камня, аккуратно хранил их дома, превратив свою тесную комнату в самодельную лабораторию, святилище научного поиска. Он внимательно наблюдал за ними, изучал различные воздействия, испытывал их свойства, следил за реакциями, пытаясь разгадать их тайны, понять суть их существования. Он хотел быть уверен, совершенно уверен, что понимает эту единственную осязаемую часть космоса, прежде чем осмелится вмешиваться в неведомые области развития вселенной. Адам знал, что он — крохотная, ничтожная точка во вселенной, и знал, что попросту слишком мал, чтобы сделать то, что ему предстояло. Ему предстояло столько сделать, чтобы хотя бы начать понимать размах затеянного им дела. Он собирался превратить мёртвый камень в космосе в обитель для живых, дышащих созданий. Ему предстояло столько понять, прежде чем он смог бы хотя бы вообразить подобное начинание. И, не в последнюю очередь, его задачей было определить, какая планета идеально подойдёт для того, чтобы даровать жизнь. Однажды, поклялся он, он соберёт все разбитые звёзды — рассеянные останки небесных тел, что бесцельно дрейфуют сквозь пустоту, — и вернёт их на законные места, восстановив гармонию небес. Он вернёт каждую раздробленную звезду, каждый блуждающий осколок и приведёт их туда, где им положено быть. Он позаботится о том, чтобы солнечные системы содержались в порядке, чтобы жизнь на всех планетах — и известных, и ещё не открытых — цвела, защищённая от хаоса космоса. Он вглядывался в ночное небо, и глаза его были полны изумления и решимости; он видел вселенную такой, какой она могла бы быть, — царством совершенного порядка, приютом для бессчётных цивилизаций, свидетельством того, за чем он наблюдал в своём внешнем управлении. Он видел место, кишащее жизнью, планету с разнообразными экосистемами, цивилизации, что восстают и рушатся, развиваются, приспосабливаются и процветают под его бдительным оком. Он станет силой добра, вершителем справедливости в несправедливой вселенной, восстановителем равновесия в хаотичном танце небесных тел. Адам, самопровозглашённый космический инженер, хранитель солнечной системы, стоял там — маленький мальчик под равнодушным звёздным небом — и чувствовал, как груз его судьбы опускается на его юные плечи, бремя его славного предназначения, которое он понесёт с тихим упорством, со страстью, что горела ярче любой звезды. Он был готов — или, во всяком случае, хотел начать своё великое космическое приключение. Он принялся ставить собственные опыты, превратив тесную спальню в хаотичную лабораторию. Он смастерил самодельный телескоп из добытых где-то линз и картонных трубок и проводил бессчётные ночи, вглядываясь, картографируя движения созвездий и планет, тщательно занося наблюдения в потёртый журнал в кожаном переплёте. Он собирал камни и минералы по всему острову, анализируя их состав и строение, пытаясь разгадать тайны, сокрытые в их кристаллических решётках. Он даже пытался построить модель генератора магнитного поля из медной проволоки от старых радиоприёмников и батарей, украденных с рыбацкой лодки отца, — свидетельство его изобретательности и безоглядной преданности делу. Адам взял несколько образцов лунного камня и держал их дома, тщательно изучая, испытывая в разных условиях, чтобы увидеть, как они себя поведут. Он хотел убедиться, что способен понять единственный камень, к которому имел доступ, прежде чем попытается помочь сотням других где-то там. Адам вглядывался в небо, размышляя, как будет выглядеть вселенная, когда он завершит своё дело. Он создаст место, что станет домом для великого множества, с планетами, полными и кишащими всевозможными формами жизни. Он будет смотреть, как их цивилизации вырастают из ничего и становятся целыми империями. Он будет творить добро, устанавливая справедливость в несправедливой вселенной и, главное, устанавливая равновесие в мироздании. Он позаботится о том, чтобы системы были в добром здравии, а жизнь на всех планетах продолжалась так, как ей и положено. Отец, человек, привыкший к практическим реалиям земледелия, наблюдал за всеми чудаковатыми занятиями сына со смесью недоумения и тревоги. Он видел страсть Адама, его непреклонное упорство, но ему трудно было принять, что мальчик тянется к чему-то неосязаемому, по причинам, не связанным с осязаемым делом выживания. Он тревожился, что голова Адама слишком полна грёз, слишком далека от настоящей жизни на Кармёе. Одним пасмурным днём, когда снаружи выл ветер и волны разбивались о каменистый берег, Кристофер не выдержал и возразил. Он подошёл к сыну, который в очередной раз был поглощён своими камнями.

— Адам, — начал он, и голос его был хриплым от морского воздуха и долгих лет тяжкого труда, — эти звёзды, эти камни… не наполнят твою жизнь и не залатают твоих сетей. Ты должен сосредоточиться на насущном, освоить ремесло, обеспечить себе будущее здесь, на Кармёе.

Адам слушал внимательно, но мысли его уже неслись дальше — за пределы острова, сквозь бескрайнюю ширь вселенной. Он должен был понять её и защитить. Кармёй был лишь отправной точкой. Истинное знание ждало его за его пределами: в университетах, обсерваториях и лабораториях, где раскрываются тайны вселенной. Его призвание было не в сетях и полях, а там, где рождаются звёзды. Ему нужно было найти наставников, получить доступ к средствам, которых не было на этом отрезанном от мира клочке земли. Ему нужно было выйти за пределы привычного, чтобы обрести истинное знание, что помогло бы ему исполнить своё предназначение. Адам, не отрывая глаз от подвижных узоров на кварцевом кристалле, что держал в руке, ответил со спокойной серьёзностью, не вязавшейся с его возрастом:

— Отец, я понимаю твои тревоги, но моё будущее зависит не только от Кармёя, но и от его связи с космическими пространствами. Мне суждено не только рыбачить и пахать. Я должен понять вселенную и защитить её.

Отец устал от этого порабощения. Ему хотелось возразить, объяснить, что жизнь на Кармёе — не бремя, а естественный порядок вещей, что именно здесь его корни. Он знал, что не сможет сломить дух сына, не сможет погасить огонь, что горел в нём. Он мог лишь надеяться, что грёзы Адама не заведут его слишком далеко, что он найдёт способ примирить свои небесные устремления с требованиями земного существования. Несмотря на тревоги отца, Адам продолжал учиться и исследовать, неустанно тянясь к знанию. Он знал, что должен покинуть Кармёй, чтобы найти наставников, получить доступ к средствам, недоступным на отрезанном от мира острове. Он слышал, что в университетах, обсерваториях и лабораториях, оснащённых передовым оборудованием, есть места, где он мог бы по-настоящему раскрыть свой потенциал. Кармёй, что некогда был для него целым миром, теперь казался золочёной клеткой, и сама его красота стала лишь напоминанием об огромной вселенной за его берегами. Адам жаждал знания, которого не могли дать ни маленькая школа, ни скудные средства острова. Он уже прочёл все книги по астрономии, геологии и физике, какие только смог найти, нередко тайком привозя их с материка; жажда знания была неутолима. Страницы, испещрённые уравнениями и схемами, становились для него вратами в иные миры, питая его грёзы о космической инженерии.