Опять не могу без тебя

И неожиданно все вопросы куда-то пропали.

Как идиот, Гилберт застыл рядом с кроватью, забыв о сценарии в руках. Хватило одного взгляда, и он оказался не там, где стоял на самом деле; почувствовал себя не тем, кем всю жизнь был. Это было не просто актёрство, когда ты долго обдумываешь персонажа, а потом долго встраиваешь то, что чувствуешь, в такую же обдуманную игру коллег. Это было похоже на вспышку, на лучшую в мире идею, на большую волну. Всего одна секунда, и он оказался в новом, более счастливом мире. Всего одна секунда, и жизнь вокруг перевели на новый премиум уровень.

Бруклин смотрела на него, и строчки сценария оживали с её голосом. Никогда Гилберт раньше не играл ни с кем, кто умел переключаться между мирами так быстро и так полноценно. Гилберт подался к ней вперёд, даже не подумав противиться первому порыву утешить её, защитить от терзаний и разочарования, сохранить её такой влюблённой, доброй, ещё не познавшей ни одного предательства и обиды. Он был в её глазах чудом, красотой из другого мира, прекрасного и чужого; она признавалась ему в любви и теми же словами навеки прощалась с ним. Всепроникающая грусть от крушения её чистых надежд вызывали боль, как вызывает у оторванного от родины изгнанника забытая колыбельная матери, сыгранная на чьей-то далёкой скрипке. С радостью необъяснимой и нежданной он понимал каждый оттенок того, что чувствовали они оба, и нырял в это понимание с жадностью и восторгом.

Но дело было не только в Бруклин. Пока он, запинаясь и запыхавшись, как после долгого бега, нащупывал голос своего персонажа, сама история этих героев тоже показалась ему другой. Исчерканные его непутёвыми исправлениями поля измятой книжки заплясали перед глазами, пока Бруклин протягивала ему руку, и всё встало на свои места, всё, что он не смог понять в этом тексте и пытался исправить, не заметив крывшегося в нём смысла.

Этот текст был не такой, как все; его нельзя было рассматривать под лупой и оценивать по научным критериям. Все его недочёты, длинноты и слащавые повторения были всего лишь деталями, за которыми он не смог увидеть суть, а увидел только теперь. Это был текст, в который хотели верить те, кто доверился кому-то и был отвергнут. Это был текст, в котором хотелось жить, укрыться и зализывать раны, которые нанесла реальность. Это был текст, создававший новый мир, в котором всё было так, как мечталось в детстве, и у каждого был друг, родственная душа и счастливый конец. Текст, который помогал от тошноты и безнадёжности, как лекарство. Текст, который мог повернуть время назад, расставить всё по местам, не дать совершить прошлых ошибок – и давал надежду на то, что эти ошибки удастся исправить.

В этом тексте была та магия, которую он потерял. И в том, как хмурая женщина с тёмными глазами доверяла ему придуманные секреты, была магия. И в том, как они чувствовали друг друга, была магия, и магия была повсюду, и казалось, что пока она здесь, нет ничего, что нельзя было бы исправить и залечить.

- Ты не представляешь, как долго я ждал тебя, - выговорил он, несмело целуя её сложенные на животе руки. Бруклин переплела их пальцы, и было так хорошо; он так давно ждал с кем-то такого полного, счастливого понимания. Они улыбались друг другу, и всё казалось таким близким – его былые радости, покинутые надежды, та магия, которую он потерял.

- Маргарет, дальше такой убогий текст, что у меня зубы сводит, - Бруклин высвободила руки и перелистнула сценарий, и Гилберт поспешил сделать то же самое. Когда он поднял глаза, она снова была тёмной, угрюмой, ненавидящей всех вокруг, начиная с себя. – Давай попробуем другой эпизод, Гилберт. Из начальных. Не против?

- Я за, - ответил он. Спать хотелось по-прежнему, затекла спина и болел живот. Не обращать внимание на всё это оказалось непривычно просто. Только что он об этом забыл, как будто этого не было. Гилберт даже не чувствовал, что играл что-то. Ни с одним партнёром он раньше не чувствовал такой окрыляющей, обманчивой силы, ни с кем ещё не ощущал этой гулкой творческой радости. Актёрского умения Бруклин с лихвой хватило бы вытянуть обе их роли и ещё с десяток ролей сложнее; но он не поддавался её манере, а встраивал её в свою, и от этого казалось, что вдвоём они могли сыграть что угодно. – Выбирай, какой хочешь. Мне понравилось.

Она кивнула, тяжело смотря на него усталыми глазами.

Глава 7. "Что сам себе ответил". Часть 3

Они репетировали до глубокой ночи, уже не для кастинга, а для удовольствия, перебивая друг друга в веселых импровизациях и замирая в сладковато-горьком томлении ключевых сцен, которое было таким настоящим, что его не хотелось отпускать. Закончили только тогда, когда Бруклин заснула, свернувшись клубком на измятых подушках, и Гилберт понял, что он совершенно обессилел от их полунаписанных, полупридуманных на месте диалогов. Маргарет ни с того ни с сего долго обнимала его, снова напомнив маму, которая по очереди обнимала на ночь каждого из своих детей.

Почти весь следующий день Гилберт проспал в гостевой комнате в бунгало Маргарет; периодически порывался, но никак не мог окончательно проснуться – давно он не спал так глубоко и крепко. Что-то здесь напоминало ему дом, хотя ничего похожего не было совершенно. Светлый солнечный простор, удобный минимум мебели и глубокая тишина, такая незнакомая для того, кто привык слушать ночами шум большого города - от всего этого веяло чем-то новым, незнакомым и смутно хорошим. Неожиданно спокойно выспавшись в уютной спальне, Гилберт наконец поднялся, чуть поплутав, по запаху кофе не без труда нашел кухню, и Бруклин деловито пододвинула ему завтрак, тут же отвернувшись.

- Маргарет ушла на встречу с продюсерами. Наказала мне не дать тебе уйти и заставлять поесть всеми возможными способами, включая садистские.

Неожиданно оголодавший, Гилберт не дал предлога для крайних мер. Непонятная запеканка из чего-то вкусного и румяные блинчики исчезли с рекордной скоростью.

- В США вкусно кормят и отлично спится, - ляпнул он просто так, чтобы разогнать тишину. Бруклин хоть и жевала рядом с ним – он уничтожил штук десять блинов, а она все ещё клевала один блин-мученик – но всячески старалась показать, что разговоров за столом не поощряет. – Теперь я понимаю, почему все так хотят в Голливуд.

- Не обольщайся, ты просто плохо пока знаешь Маргарет, - без улыбки сообщила Бруклин, поднимая на него глаза и сразу же опуская взгляд. – Она заманивает тебя в свой роскошный отель, а потом мучает оптимизмом и пытает едой.

- Я знавал пытки и похуже. Операми Вагнера, например.

- Ты так говоришь, потому что сегодня она не включила в пять утра буддийскую музыку для медитаций.

- А ты давно мотаешь срок?

- Недавно, - она откинулась на спинку стула, отодвигая тарелку, как будто не в силах была доесть эту огромную порцию в пол-блина. – Мне отсюда путь уже заказан, а сейчас она примется за тебя.

- Может, нет. Может, сейчас все продюсеры скажут ей, что этот актёр не подходит, и где она нашла такого урода.

- Все уже знают, что мы не будем работать ни с кем, кроме тебя, - сообщила Бруклин, не поднимая глаз.

Гилберт заварил им обоим чаю, а пока они молчали, с интересом смотрел при дневном свете на её лицо. Природная угловатость её лица была чуть сглажена беременностью, и за завесой густых волос почти не было видно убитое выражение её глаз. Он не мог сказать, казалась ли она ему красивой или нет. Казалось бы, всё для красоты точно было при ней, но она так старалась сделаться незаметной – безуспешно – что и красота её как будто стеснялась самой себя.

- А когда мы будем украшать твою темницу голубыми шариками?

Бруклин вздрогнула, как будто он её ударил, и все остатки красоты совершенно исчезли под маской несчастной озлобленности.

- Ладно, ладно, можешь не говорить, если не хочешь, - тут же дал задний ход Гилберт. – Я просто обожаю шарики воздушные. Думал, будет предлог накупить и поиграться с ними. Не всё ж мне принца на белом коне играть.

- Откуда ты знаешь? – буркнула Бруклин, не поднимая взгляда.

- Что мальчик? А я всегда знаю. Не знаю, как. Просто чувствую. Про дочку друга точно знаю, про сына сестры заранее знал. Может, конечно, я пятьдесят на пятьдесят угадываю, но ещё ни разу не ошибся.

Бруклин сглотнула, а потом с усилием втянула через нос воздух. Гилберт всегда делал так же, когда боролся с тошнотой.

- Не ошибся, - неохотно бросила она.

- Ты тоже девочку хотела, да? Точно как сестра моя. Не расстраивайся, мальчики же лучше! Им можно покупать радиоуправляемые вертолёты и конструкторы «Лего» в неограниченном количестве.

– Это твоя старшая сестра?

- Младшая. Ей восемнадцать, как тебе.

- Мне девятнадцать.

- Да? Я бы сказал, что ты выглядишь младше, но…

Брови у Бруклин чуть дернулись, как будто она обрадовалась. Злобно прищурилась, впиваясь в его спокойный, заспанный взгляд. И отвернулась, то ли найдя, то ли не найдя подтверждения своим мыслям.

- Ты специально прилетел ради роли?

- Роли… Или нет. Не знаю, - он неопределенно пожал плечами. – Не хочу возвращаться. Бывает, знаешь… когда всё вокруг напоминает только об одном, и хочется бежать и спрятаться от этого куда подальше.

- Как это бывает, можешь мне не рассказывать, - серо-зелёные глаза Бруклин вдруг посмотрели прямо на него, и в них было столько страха не оправдать собственных ожиданий, что он как будто взглянул в зеркало. Смотря на собеседника, она продолжала буравить ненавистью саму себя.

Гилберт молча взял ещё один блин. После целой ночи репетиций он, по крайней мере, уже почти не боялся ее показной свирепости.

- А кто пытал тебя оперой? – вдруг спросила она.

- А, это мы на школьных каникулах гостили у моего друга. Его бабушка с дедушкой фанаты Вагнера. Они с утра до ночи ставили оперу на полную громкость, а за обедом устраивали викторины по либретто. Если ты плохо знал матчасть, вечером тебя заставляли прослушать всю оперу ещё раз и не отпускали играть в футбол.

- Какое ужасное детство, - откомментировала она бесстрастно, и Гилберт во весь голос рассмеялся и почему-то понял, что, хотя сейчас Бруклин совсем не засмеялась и почти не улыбнулась, ему совсем не сложно будет её рассмешить.

Маргарет пришла, когда он мыл посуду после позднего завтрака. У неё уже все было решено, все готово и продумано, и от её кипучей деятельности у Гилберта кружилась голова. Она обрушила на них лавину своих мыслей о решении той или иной сцены, маркетинговом бюджете, способах улучшить удачные продюсерские идеи и обойти неудачные требования; озвучила примерное расписание съёмок, как будто завтра собралась уже приступать. Гилберт слушал её, пытаясь поспеть за её темпом, Бруклин вертела в руках молчащий телефон и не смотрела никому в глаза. Гилберт понял только то, что роль он получил, и то, что Бруклин попросила никому не рассказывать о том, что он здесь видел. Понял, что Маргарет болеет этим проектом, как могут болеть своей идеей увлекающиеся люди, что каждый день она читает отрывки из «Холодного горизонта», когда ложится спать, а тисканная-перетисканная книжечка не вылезая живет в её сумке. Понял то, что Маргарет Бруклин не мама, но обращается с нею, как с дочерью; что Бруклин живет в её доме и больше, кажется, ни с кем не общается. Понял, что они очень долго искали ей партнёра, и очень обрадовались, что нашли.

- С вами двоими, ребятки, у нас все получится! – ликовала Маргарет, рассказывая о своих многочисленных планах. – С вами двоими у нас всё будет прекрасно.

Гилберт вернулся к себе в квартиру поздно, когда уже снова было темно. Секс-десант был дома – как раз обсуждалось, куда пойти тусоваться. Он не сказал им, что получил роль – отчего-то не смог. О том, где он был ночью, не сказал тем более. Соврал, что встретил в баре девчонку и был с нею в её квартире…

Ту ночь он запомнил на всю жизнь. Ребята порасспрашивали его о несуществующей пассии, он наплёл им что-то, что пришло в голову, и пошёл к себе - после всех впечатлений остро требовалось побыть наедине с собой. Секс-десант наконец выбрал себе клуб, и привычный гул мужских голосов затих. Старенький, довольно-таки убитый от слишком частого использования компьютер долго пыхтел, пытаясь словить неверную общую сеть вайфая.

Гилберт пил чай и смотрел в окно; по-прежнему новый пейзаж большого чужого города расцвечивался длинными линиями огней. Меньше недели назад он был в Лондоне. Засыпал на лекциях в колледже, ходил на ковёр к своему агенту и ворочался по ночам от бессонницы в измятой постели крысятника. Если бы ему сказали, что на четвертый день своего пребывания в Голливуде он будет обсуждать главные роли с курирующим многообещающий проект режиссёром, он бы рассмеялся этому человеку в лицо, дословно приведя слова из прощальной отповеди Оливии.

Оливия. Сколько усилий он ни прилагал, он по-прежнему постоянно видел перед собой её лицо. Сколько бы ни старался, ассоциировал с нею любую деталь, даже то, что никогда и близко не было с нею связано. Изживал и старался избавиться от этого, как от настырной болезни – но что бы он ни делал, все равно в конце концов понимал, что по-прежнему очень, очень болен.

Гилберт сел на ковёр, чтобы хорошо видеть панораму ночного Лос-Анджелеса. Крысятник был крысятником, но там хоть письменный стол стоял – в этом павильоне реалити-шоу про роскошную жизнь о письменном столе наверняка не слышали. Горячий ноутбук грел ноги даже через джинсы.

Сначала он думал, это будет просто абзац. Клочок, огрызок, как все прошлые годы. Потом клочок стал приобретать более законченную форму; Гилберт заново увидел прежний конфликт и знакомый способ его разрешения, увидел вглубь каждого человека, который появлялся в тексте, предугадал, как каждый будет вести себя и что станет с каждым из них в конце. Как в лихорадке, увидел дорожку, которая вела к финалу, и, сам не веря себе, почувствовал в себе силы пройти этот путь от начала до конца, встретиться с каждым из людей, которые появлялись на этом пути, и помочь каждому из них дойти до точки в своей истории. Строчки путались в голове, пальцы не успевали выстукивать мысли, атакующие воображение. Как будто кто-то убрал заслонку, и всё, что копилось и томилось и тосковало, не находя выхода, валом вырвалось наружу, устремившись к свежему воздуху.

Это было как откровение после невежества, как симфония после глухоты, как счастье после безвкусного существования без надежды на радость. Гилберт боялся пошевелиться, боялся встать за водой, боялся переменить позу, чтобы не спугнуть чудо, которого уже не ждал и на которое больше не смел надеяться. Всё, что раньше делало его собой, все образы, которые он видел, то чувство текста, которое он старался развить и думал, что навсегда потерял – всё это по-прежнему жило в нем, по-прежнему позволяло чувствовать смутную, копящуюся где-то силу, которую он мог обрушивать на чистый лист электронной бумаги. Долгие годы немоты как будто оттягивали резинку рогатки, чтобы выстрелить сейчас, когда он совсем было отказался от себя, когда он уже совсем готов был сдаться и камнем пойти на дно собственной обыкновенности.

Взошло солнце, перешло в зенит, стало клониться к закату, а Гилберт всё сидел, временами прощупывая в голове текст, словно бы боялся, что стоит отвлечься, и всё снова начнется заново. Но немоты больше не будет – он знал это, чувствовал это и поклялся в этом себе самыми важными своими святынями. То, что делало его собой, он больше никому не отдаст. Никому не позволит заставить себя сомневаться в своей силе. Даже если его текст никогда не будет завершён, даже если он никогда не увидит свет, даже если никто, кроме него, никогда не прочтёт его. Он будет писать, чего бы это ни стоило; он будет писать, пока может, и никому не позволит отобрать у него его собственное, выстраданное счастье. У него будет его собственный мир, его собственные друзья и счастливый конец. У него будет его магия, от которой будет лучше жить ему, а может быть, и кому-нибудь другому тоже. Он больше никогда не будет один.

Глава 8. "Увидимся скоро". Часть 1

«Другим говори, нашу тайну храня, Что нет тебе дела совсем до меня. Но, даже шутя, берегись, как огня, Чтоб кто-то не отнял тебя у меня». Роберт Бёрнс (перевод С.Маршака)

- Вот так. Воспитываешь вас, воспитываешь… С таким же успехом можно было бы и рукой махнуть. Ну как вы себя ведёте? Быстро мыть руки и за стол!

Бруклин отвлеклась на строгий голос Нэнни, и Бобби воспользовался моментом и снова начал её щекотать. Они уже с полчаса всё валялись на ковре, возились, бесились и вели себя в высшей степени невоспитанно. Ещё неизвестно, кто из них громче визжал от восторга: Бобби или она.

- А мы не можем за стол, мы ждем Барби.

- Его машину только что пропустили, он едет от ворот. Ну, приводите себя в порядок! Безобразие…

Нэнни сокрушенно взмахнула руками и снова сделала вид, что недовольна. На самом деле было наоборот; Бруклин знала её выражения лица, как свои пять пальцев. Такой тон она выбирала всегда, когда в глубине души одобряла что-то, что выходило за рамки строгих приличий. Во всяком случае, шумная возня и перестрелка из водных пистолетов прямо в гостиной под понятие «строгое воспитание» подходило слабо. Дожидаясь, пока в гости приедет приглашённый к ужину друг, Бруклин с Бобби заняли стратегические укрепления по разные стороны дивана и по очереди пытались обхитрить друг друга неожиданными манёврами. Поле битвы было усыпано игрушками и безвременно павшими фигурками мультяшных героев, которых Бобби ревностно коллекционировал. Нэнни застала их в самом разгаре схватки, когда опустевшее оружие уже было брошено, и они сцепились в жаркой рукопашной на полу, сменив амуницию на диванные подушки. Бобби был в полном восторге и, пока они переодевались, всё время повторял, что завтра он хочет взять реванш.

- Мам! А Барби останется после ужина?

- Останется. Он уедет только завтра после обеда.

- А Нэнни с Дэннисом уже вернутся?

- Нет, они улетают на неделю, помнишь? У мамы Нэнни юбилей.

- А Гилберт?

- Гилберт пока работает, Бобби. Он ещё не скоро приедет.

Бобби с младенчества привык, что все вокруг вечно куда-то едут, и всегда старался чётко выстроить порядок отъездов и приездов. Он и сам часто уезжал, но, когда совсем долгих съёмок не было, Бруклин всё же старалась чаще держать его дома. Он ходил в группу частного детского сада, и ей казалось важным, чтобы он понимал разницу между жизнью «дома» и «рядом с мамой, когда она работает». А этим летом ей и самой хотелось проводить каникулы, никуда не отлучаясь. Всех немногочисленных друзей, с которыми ей хотелось увидеться, она настоятельно приглашала к себе домой.

- А ты? Ты пока не уезжаешь, мам?

- Нет, Бобби. Я пока буду с тобой.

— Это хорошо, - торопясь скорее встретить Барби и Дэнниса, которые всегда с удовольствием устраивали друг с другом бои без правил ему на потеху, Бобби коротко и крепко прижался к ней влажной после битвы головой. – Я люблю, когда ты не уезжаешь, мам.

Бруклин иногда почти пугалась от того, как она любила быть дома. Самые незначительные детали, сущие мелочи казались ей невероятно ценными, и дни, которые она целиком проводила у себя, она отмечала в ежедневнике красным цветом, как праздник. Она всей душой любила свою работу, получала удовольствие от атмосферы съёмочных площадок, от процесса создания персонажей и командной работы, от чувства принадлежности к тому миру, о котором так безнадежно мечтала в детстве. Стоило зажечься софитам, и в ней просыпался ненасытный трудоголик; хотелось работать, работать как можно больше, добиваясь до победного лучшего из возможных результатов. Ей нравилось находиться в центре внимания, нравилось играть со зрителями, а больше всего - в очередной раз осознавать в себе странную, необъяснимую актёрскую силу каждый раз, как режиссёр говорил «мотор».

Но после работы чувство дома казалось ещё незаменимее. После съёмок и публичных мероприятий не хотелось не переживаний, ни адреналина, ни чужих взглядов, и так приятно было наслаждаться тем, что по праву можно было назвать её собственной жизнью. Тёплым покоем в собственном доме, где открыты все двери, а входная надежно отгораживает от внешнего мира. Уютной расслабленностью выходного дня, когда не нужно принимать никаких решений. Нарочитой обычностью ничем не примечательного ужина.

Вернувшись из Франции, Бруклин позволила себе полностью сосредоточиться на своих домашних радостях. Перерывы между проектами выдавались нечасто, и тем больше ей хотелось ловить момент. Она отвозила Бобби в детскую группу и ждала его после занятий, с радостью распахивая ему дверь тонированной машины, когда он с такой же радостью бежал к ней из толпы других детей. Она с удовольствием возилась на кухне и радовалась, что знает, что её ребёнок ел на завтрак, обед и ужин. Она подключалась во все его игры и проверяла его домашнее задание по математике, укладывала спать и будила на следующее утро. И когда он тянулся к ней, шумно возился рядом и спрашивал, точно ли она не уедет на работу завтра, Бруклин казалось, что больше ей не нужно ничего на свете.

- Бруклин, милая Бруклин. Спасибо. Эти сутки были самыми приятными и продуктивными с самых новогодних каникул.

- Не смущай меня, Барби. Так хорошо, что ты выбрался. А Бобби-то как был рад. Я давно не видела его в таком восторге, как когда вы с Дэннисом вчера демонстрировали ему все боевые искусства мира.

- А уж я был в каком восторге. Я почти смог одолеть твоего непобедимого телохранителя!

Белозубая улыбка Барби казалась совсем ослепительной на вечернем солнце. Бруклин не видела его несколько месяцев – они вместе снимались в фильмах «Холодного горизонта», а потом праздновали Новый год в компании Гилберта – и после разлуки он казался ей повзрослевшим и погрустневшим. Она переживала, что вечно вешала на всех свои переживания, но сейчас была спокойна – всё время, пока Барби гостил в её доме и не играл с Бобби, они обсуждали свои переживания и проблемы, радуясь, что им есть, с кем их обсудить.

- Ты приезжай ещё. Лето же длинное. Можешь остаться в гостевом домике на той стороне. Будем сидеть там на веранде и раскладывать карты Таро на своё невесёлое будущее.

- Да, в этот домик меня уже приглашали. Вы с Гилбертом вечно говорите одно и то же.

- Хочешь верь, хочешь нет, но мы с ним ни разу не сговаривались.

На самом деле Барби звали Кэн – этим прозвищем выросший среди сестёр Гилберт ещё много лет назад наградил их друга, который играл третьего главного персонажа во всех частях «Холодного горизонта». После первого фильма, где весь сюжет развивался относительно двух главных героев, в остальных частях на первый план вышло некое подобие любовного треугольника. В начале второго фильма героиня Бруклин отправлялась в таинственное путешествие на поиски своего возлюбленного, благородного принца сказочной страны, загадочно пропавшего в первых же сценах. По дороге она встречала персонажа Кэна, наследника престола соседнего государства, скрывающегося от врагов. Их встреча давала толчок целому вороху приключений, которые так или иначе вертелись вокруг этих троих и лишь по касательной раскрывали какие-то государственные перевороты, сказочные линии и второстепенные сюжеты. Бруклин очень любила все книги «Холодного горизонта» и по-прежнему могла читать их, не переставая, но к теме любовного треугольника относилась скептически. Ей казалось, что отношения двух главных героев настолько верны, что появление персонажа Кэна служит исключительно для того, чтобы, помимо любовного, в книгу могли поместиться и другие сюжеты.

За пять лет Кэн прошел путь от нескладного отличника до нового секс-символа, чья армия фанаток находилась в постоянной войне с армией фанаток Гилберта. Роль королевича в бегах была для него первой главной ролью и первой ролью в кино вообще – Маргарет наткнулась на него случайно, когда приходила к своей подруге, ставившей любительскую постановку в его школе. Кэн был у них в команде младшим и переживал неожиданную славу слегка иначе, чем они с Гилбертом, и проблему будущего тоже воспринимал острее. Проблема подбора проектов была знакома им всем, а Кэну было непросто вдвойне, потому что на этот раз он впервые пытался делать это самостоятельно. Совершеннолетним он стал недавно, и раньше все его контракты заключал отец, который к карьере единственного сына относился крайне серьёзно и курировал все проекты, в которых Кэн принимал участие. Собственно, именно отцовское кураторство сейчас и стало основной проблемой Кэна. Взгляды на то, какую роль считать стоящей, у них с отцом оказались почти противоположными, и принимать решения спокойно Кэну не давали. Он уже сыграл в паре боевиков, про которые отец говорил «многообещающие», а на самом деле ничего из талантов Кэна, кроме умения драться и демонстрировать мускулы, в этих сценариях востребовано не было. Кэну же хотелось и развиваться, как актёру, и наконец добиться возможности принимать собственные решения, и сложность поиска ролейдля него осложнялась семейным диктатом. Гилберт и Бруклин его волнения прекрасно понимали – и то, что они могли со всех сторон обсудить эту проблему, как и многое другое, Кэн очень ценил.