Хищник в зеркале. Возвращение

– Почему не раньше?

– Потому что раньше я был бессилен. Гаррисон был слишком силён, у него были везде свои люди. Любая моя попытка приблизиться к вам могла стоить вам жизни. Я должен был ждать.

– И ты ждал пятнадцать лет?

– И я ждал пятнадцать лет, – кивнул он. – Каждый день, каждую ночь. Думал о вас, молился за вас, надеялся, что вы выживете. И вы выжили. Вы сильнее, чем думаете.

Позади, со стороны сторожки, вдруг раздались выстрелы – резкие, хлёсткие, разрывающие ночную тишину. Крики, топот, треск веток.

– Они здесь! – крикнул отец. – Быстрее!

Они побежали в лес, туда, где в зарослях был спрятан старый джип. Ветки хлестали по лицу, ноги увязали в мокрой траве, но страх гнал их вперёд. Сзади слышались выстрелы и крики – нападавшие уже были у сторожки.

– Сюда! – крикнул отец, показывая на просвет между деревьями.

Они выбежали на небольшую поляну, где стоял старенький внедорожник, замаскированный ветками. Отец запрыгнул за руль, Элис и Лина – на заднее сиденье. Мотор завёлся с пол-оборота, и машина рванула с места, подпрыгивая на корнях и камнях.

В зеркале заднего вида Элис видела, как сторожка загорается ярким пламенем. Огонь взметнулся к небу, освещая лес зловещим оранжевым светом. А на фоне этого огня мелькали чёрные фигуры – люди Гаррисона, оставшиеся ни с чем.

– Они не отстанут, – сказала Лина, глядя назад.

– Не отстанут, – согласился отец. – Но у нас есть фора. И есть план.

– Какой план? – спросила Элис.

– Увидишь. – Он посмотрел на неё в зеркало заднего вида, и в глазах его мелькнуло что-то, чего она не видела никогда – надежда.

Машина углублялась в лес, унося их от опасности, от прошлого, от всего, что они знали. Впереди была неизвестность. Но впервые за долгие годы Элис чувствовала, что она не одна. Рядом были те, за кого стоило бороться.

И ради этого стоило жить.

Глава 3. Семейный совет

«Семья – это не те, с кем ты связан кровью. Это те, ради кого ты готов умереть. И те, кто готов умереть ради тебя. Мы сидели в тесной лесной хижине, пятеро людей, разбитых жизнью, но связанных чем-то большим, чем любые узы. И впервые за долгие годы я почувствовала, что значит быть дома».

Из дневников специального агента Элис Вуд

Джип продирался сквозь лесные заросли, подпрыгивая на ухабах и корнях. Отец сидел за рулём, сосредоточенно вглядываясь в темноту, освещаемую только тусклым светом фар. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, Лина не отрываясь смотрела на его профиль, словно пытаясь запомнить каждую чёрточку, каждую морщинку, каждую седую прядь в волосах. Элис сидела сзади, сжимая в руке пистолет и поглядывая в заднее стекло – не мелькнут ли среди деревьев фары преследователей.

– Сколько у нас времени? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Час, может быть, два, – ответил отец, не оборачиваясь. – Гаррисон не дурак. Он поймёт, что мы ушли недалеко. У него люди по всему лесу.

– Откуда у него столько людей? – Лина повернулась к нему. – Он же беглец, его ищет полиция.

– У него деньги. Много денег. И связи, которые не исчезают даже после приговора. Он купил себе новую жизнь, новые документы, новую армию. – Отец тяжело вздохнул. – Я недооценил его. Думал, что после того, как вы его разоблачили, он исчезнет. А он только окреп.

– И всё это время ты следил за нами? – Элис подала голос, и в нём зазвучала горечь. – Знал, где мы, знал, что Гаррисон охотится за нами, и ничего не делал?

Отец молчал долгую минуту. Потом остановил машину на небольшой поляне, заглушил двигатель и повернулся к ним. В свете луны его лицо казалось высеченным из камня – старое, усталое, но с глазами, в которых горел всё тот же огонь, что и на детской фотографии.

– Ты хочешь знать правду, Элис? – спросил он тихо. – Всю правду, без прикрас?

– Давно хочу.

– Тогда слушай. И постарайся понять, прежде чем осуждать.

Он вышел из машины, жестом приглашая их следовать за ним. Лес встретил их сыростью и тишиной. Где-то вдалеке ухала сова, пахло прелой листвой и дымом – может быть, от костра, может быть, от пожара, оставшегося позади.

– Пятнадцать лет назад, когда Гаррисон поджёг наш дом, я думал, что потерял всех, – начал он, глядя куда-то в темноту. – Я выбрался из огня последним, когда уже не мог дышать. Меня нашли случайные люди, отвезли в больницу. А когда я очнулся, мне сказали, что моя жена и трое детей погибли.

– Но мы были живы, – прошептала Лина.

– Я не знал. – Он повернулся к ним, и в его глазах блестели слёзы. – Гаррисон подделал документы, тела, всё. Он хотел, чтобы я думал, что вы мертвы. Чтобы я не искал вас. Чтобы я исчез из его жизни навсегда.

– И ты исчез, – голос Элис звучал обвиняюще.

– Я искал. Боже, как я искал! – Он сжал кулаки. – Годы я потратил на поиски. Нанял детективов, объездил полстраны, перерыл горы документов. Но Гаррисон был умён. Он менял вам имена, перевозил с места на место, прятал в клиниках и приютах. Я не мог вас найти.

– А потом?

– Потом, лет через пять, я случайно наткнулся на след Лины. Она уже была в «Тихой гавани». Я пытался подобраться к ней, но Гаррисон всё контролировал. Любая моя попытка могла стоить ей жизни. Я решил ждать.

– Ждать? – Лина шагнула к нему. – Ты знал, что я в подвале, и ждал?

– Я не знал про подвал. – Он покачал головой. – Я думал, она просто пациентка. Что она под надзором, но в безопасности. Если бы я знал, что Гаррисон с ней делает… я бы убил его голыми руками.

– А я? – спросила Элис. – Ты знал про меня?

– Тебя я нашёл только три года назад. – Он посмотрел на неё с такой болью, что у Элис перехватило дыхание. – Ты была агентом ФБР, у тебя была новая жизнь, новая семья. Я думал, что, появившись, разрушу всё. Что ты не поверишь, что прогонишь меня. Я решил наблюдать издалека.

– Наблюдать, – повторила Элис горько. – Как зритель в театре.

– Как отец, который любит своих детей больше жизни и готов на всё, лишь бы они были счастливы. – Он подошёл к ней, взял за руки. – Прости меня, Элис. Прости, что не был рядом. Прости, что не защитил. Но я здесь сейчас. И я сделаю всё, чтобы спасти вас.

Элис смотрела на него, и в душе боролись гнев и жалость, обида и понимание. Она вспомнила все свои кошмары, все ночи, когда она просыпалась в холодном поту, все годы одиночества. И рядом с ними – его лицо, его слёзы, его мольба.

– Я не знаю, смогу ли простить, – сказала она наконец. – Но сейчас нам нужно думать о другом. Где Миранда и Алекс?

– В двадцати минутах езды отсюда. – Он отпустил её руки и направился обратно к машине. – Поехали. Они ждут.

Хижина, где прятались Миранда и Алекс, оказалась ещё меньше и убоже, чем лесная сторожка. Вросшая в землю, с покосившейся крышей и заколоченными окнами, она пряталась в глубине оврага, почти незаметная со стороны. Когда джип остановился у входа, дверь распахнулась, и на пороге появилась Миранда.

Она изменилась за год. Исчезла та затравленность, та пустота в глазах, которая была в подвале. Она выглядела старше, увереннее, сильнее. Но при виде Элис и Лины лицо её осветилось такой радостью, что у обеих сжалось сердце.

– Вы вернулись! – закричала она и бросилась к ним.

Они обнялись втроём, прямо посреди леса, под холодным осенним небом. Слёзы смешались, и никто не стеснялся их.

– Я думала, вы не приедете, – шептала Миранда, прижимаясь к Элис. – Я думала, мы больше никогда не увидимся.

– Мы всегда вернёмся, – ответила Элис. – Всегда.

Из хижины вышел Алекс. Он заметно хромал – сказывалось ранение, полученное год назад. Но в глазах его горел всё тот же огонь, который Элис помнила по их первой встрече.

– Сестра, – сказал он просто, протягивая руку. – Рад тебя видеть.

– И я тебя, брат.

Они обнялись. Потом Алекс перевёл взгляд на отца, и лицо его изменилось – стало жёстким, настороженным.

– А это кто? – спросил он, не скрывая враждебности.

– Наш отец, – ответила Лина. – Филип Новак.

Алекс замер. Потом медленно подошёл к нему, вглядываясь в лицо.

– Ты мёртв, – сказал он. – Тебя убили пятнадцать лет назад.

– Я жив, – тихо ответил отец. – И я хочу помочь.

– Помочь? – Алекс горько усмехнулся. – Где ты был, когда Лина сидела в подвале? Где ты был, когда Элис искала себя? Где ты был, когда Миранда теряла память? Где ты был, когда я убивал людей, думая, что я один?

– Я был рядом, – ответил отец. – Все эти годы я был рядом. Следил, ждал, надеялся. Я не мог вмешаться, не подвергая вас ещё большей опасности. Но теперь – могу.

– Чем ты докажешь?

– Ничем. – Отец развёл руками. – Только тем, что я здесь. Только тем, что я рисковал жизнью, чтобы найти вас. Только тем, что я готов умереть за вас.

Алекс долго смотрел на него. Потом протянул руку.

– Посмотрим, – сказал он. – Времени у тебя будет немного.

Отец пожал его руку, и в этом рукопожатии было столько боли, столько надежды, столько прощения, сколько не вместила бы ни одна книга.

Они вошли в хижину. Внутри было тесно, но уютно – самодельные кровати, печка-буржуйка, запах сушёных трав и старого дерева. На столе лежала карта, испещрённая пометками.

– Мы разрабатывали план, – сказал Алекс, указывая на карту. – Гаррисон, скорее всего, базируется где-то в этом районе. У него есть люди, оружие, деньги. Нападать в лоб – самоубийство.

– А что предлагаешь ты? – спросила Элис.

– Заманить его в ловушку. – Алекс ткнул пальцем в точку на карте. – Здесь старый завод, заброшенный. Место глухое, но с несколькими входами и выходами. Мы можем устроить засаду.

– Слишком рискованно, – покачал головой отец. – Гаррисон не дурак. Он не пойдёт туда без подготовки.

– А если у него не будет выбора? – спросила Лина.

Все обернулись к ней.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Элис.

– Если у него будет то, что он хочет больше всего на свете. Документы отца.

– Но у нас их нет, – напомнила Миранда. – Кто-то их украл.

– Знаю. – Лина посмотрела на отца. – Но он не знает. Мы можем сделать вид, что они у нас. Назначить встречу. А когда он придёт…

– Попадёт в ловушку, – закончил Алекс.

– А если он приведёт людей?

– Тогда нам придётся быть готовыми ко всему.

Отец долго молчал, обдумывая план. Потом медленно кивнул.

– Это может сработать, – сказал он. – Но нам нужно оружие. Много оружия. И связь с внешним миром на случай, если что-то пойдёт не так.

– Я могу связаться с Марти, – предложила Элис. – Он поможет.

– Ты уверена, что ему можно доверять?

– Это Марти. Я доверяю ему как себе.

– Хорошо. – Отец встал. – Тогда давайте готовиться. Времени у нас мало.

Они просидели до утра, обсуждая детали. Каждый внёс свою лепту – Лина предлагала варианты отступления, Миранда рисовала схему завода по памяти, Алекс распределял роли, Элис продумывала связь с внешним миром, а отец координировал всё, поражая детей знанием местности и психологии врага.

Когда за окном забрезжил рассвет, они наконец закончили. Усталые, но полные решимости, они смотрели друг на друга, и впервые за долгие годы каждый из них чувствовал, что он не один.

– Мы справимся, – сказала Элис. – Потому что мы семья.

– Семья, – эхом отозвались остальные.

За окном вставало солнце. Новый день принёс новые надежды и новые страхи. Но они были вместе. И это было главное.

Глава 4. Возвращение сестры

«Есть встречи, которые невозможно описать словами. Когда две души, разлученные годами боли и молчания, наконец находят друг друга – это похоже на возвращение домой после долгой войны. Ты пахнешь порохом и кровью, ты изранен и сломлен, но порог, который ты переступаешь, принимает тебя таким, какой ты есть. И ты знаешь – здесь тебя не осудят. Здесь тебя любят. Здесь ты можешь упасть и знать, что тебя поднимут. Здесь ты можешь плакать и знать, что слёзы твои разделят. Здесь ты можешь молчать – и это молчание поймут без слов. Потому что они – твоя семья».

Из дневников Лины Новак

Утро после бессонной ночи выдалось холодным и ясным. Таким, какими бывают только осенние утра в глубине леса, когда воздух прозрачен до звона, а каждый звук разносится на мили вокруг. Осеннее солнце медленно поднималось над верхушками вековых сосен, окрашивая лес в золотисто-багряные тона – багрянец клёнов, золото берёз, тёмную зелень елей, – но в маленькой хижине, затерянной среди этого великолепия, никто не замечал красоты. Все были слишком погружены в свои мысли, в свои страхи, в свои надежды, в ту тягучую смесь эмоций, которая называется ожиданием.

Лина вышла на крыльцо первой. Она всегда любила встречать рассвет – даже в клинике, даже в подвале, где рассвет был только в её воображении. Теперь же, когда она могла видеть его по-настоящему, это стало ритуалом, почти священнодействием. Она стояла, вдыхая свежий, чуть морозный воздух, и чувствовала, как прохлада проникает под тонкую куртку, заставляя кожу покрываться мурашками. Где-то вдалеке перекликались птицы, пахло прелой листвой и дымом – может быть, от костра, может быть, просто осенью, тем особенным запахом увядания, который одновременно печалит и успокаивает.

Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод уже пробрался внутрь, поселился в костях, напоминая о всех тех зимах, которые она провела в бетонном мешке без окон. И вдруг почувствовала, как на плечи ложится что-то тёплое, тяжёлое, уютное – чей-то плед, пахнущий лавандой и домом.

– Замёрзнешь, – сказала Миранда, садясь рядом на ступеньку. Она была в тёплом свитере, с распущенными волосами, которые ветер тут же начал трепать, бросая пряди на лицо. – Ты всегда забывала одеваться по погоде. Помню, в детстве ты могла выбежать босиком по снегу, если тебя что-то увлекало. Мама кричала, ругалась, а ты смеялась и бежала дальше.

Лина улыбнулась, кутаясь в плед. Улыбка вышла грустной, но тёплой.

– Ты помнишь детство? – спросила она, поворачиваясь к сестре. – Не то, что тебе внушили, не то, что ты видела в кошмарах, а настоящее?

– Кусочками, – ответила Миранда, глядя на лес. Глаза её были спокойны, но в глубине их тлел огонёк – тот самый, который гас в подвале и теперь разгорался снова. – Как пазл, который постепенно складывается. Иногда ночью, перед сном, приходит картинка – качели, солнце, чей-то смех. Иногда запах – сирени, свежего хлеба, маминых духов. Я хватаюсь за эти ощущения, боюсь потерять, боюсь, что это снова уйдёт. Но чем больше я вспоминаю, тем больше понимаю, что мы были счастливы. До всего этого ужаса.

– Были, – согласилась Лина. Голос её дрогнул. – Отец… он был хорошим отцом. Любящим. Заботливым. Несмотря на все свои ошибки, на свою одержимость работой, на то, что не всегда был рядом. Я помню, как он качал нас на качелях – деревянных, старых, скрипучих. Мы визжали от восторга, требовали: «Выше! Выше!», а он смеялся и говорил, что мы вырастем и улетим. Я помню, как он читал нам сказки на ночь – у него был такой голос, глубокий, спокойный, от которого становилось тепло и безопасно. Я помню, как он учил нас плавать в озере – держал над водой, пока мы болтали руками и ногами, а потом вдруг отпускал, и мы плыли. Сами. Впервые.

– А я помню, как ты учила меня читать, – сказала Миранда, и в голосе её появились слёзы – не горькие, а светлые, благодарные. – Мне было лет пять, я не могла запомнить буквы, путала «б» и «д», злилась, плакала, бросала книжки. А ты сидела со мной часами, показывала картинки, придумывала истории, где каждая буква была героем. Помнишь? «А» была акулой, «Б» – бегемотом, «В» – вороной. Ты говорила: «Если научишься читать, откроешь целый мир». Я тогда не понимала, но запомнила. И когда потом, в подвале, я смотрела на стены и видела буквы, которые складывались в слова, я вспоминала тебя. Твой голос. Твоё терпение.

Лина посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Миранда изменилась – это было видно невооружённым глазом. Исчезла та забитость, та вечная готовность съёжиться, спрятаться, исчезнуть, которая была в подвале. Исчезла пустота в глазах, то жуткое отсутствие жизни, которое пугало больше любых ран. Она выглядела старше, увереннее, сильнее. Год нормальной жизни – с заботой, с вниманием, с любовью – сделал своё дело.

– Ты стала другой, – сказала Лина. – Сильнее.

– Пришлось, – Миранда пожала плечами, но в этом жесте не было равнодушия – только принятие. – Когда ты переживаешь такое, у тебя есть два пути: сломаться или стать сильнее. Я была на грани, много раз. Хотела умереть, честно. Думала, что легче не быть, чем чувствовать эту боль каждую секунду. Но Алекс… он не дал мне сломаться.

– Алекс? – Лина подняла бровь, вглядываясь в лицо сестры. – Вы сблизились?

– Он был рядом, когда мне было плохо. – Миранда отвела взгляд, но на щеках её появился румянец – не от мороза. – Когда я просыпалась ночью с криком, когда не могла дышать от кошмаров, когда казалось, что стены снова сжимаются вокруг меня – он был рядом. Просто сидел, держал за руку, молчал. Иногда рассказывал о своём детстве, о том, как Гаррисон его сломал. О том, как он выживал, как ненавидел, как мечтал о мести. Я слушала и понимала: я не одна. Моя боль – не единственная в мире. Есть кто-то, кто чувствует то же самое.

– Ты его любишь?

Вопрос повис в воздухе, прозрачный и острый, как осенний воздух. Миранда покраснела густо, до корней волос.

– Я не знаю, – призналась она тихо. – Может быть. Это так странно – любить после всего, что было. Иногда мне кажется, что я разучилась чувствовать. Что внутри меня пустота, выжженная земля, на которой ничего не растёт. А иногда – что сердце разорвётся от нежности, когда он рядом. Я боюсь этого чувства. Боюсь, что оно обманчиво, что это просто благодарность, что я путаю одно с другим.

– Это и есть любовь, – улыбнулась Лина. – Когда не знаешь, что чувствуешь, но без человека уже не можешь. Когда боишься потерять, но ещё больше боишься признаться. Когда думаешь о нём каждую минуту, даже когда пытаешься не думать.

– Откуда ты знаешь? – Миранда подняла на неё глаза. – Ты же говорила, что у тебя никого не было.

– Было. – Лина отвела взгляд. – Давно. Ещё до клиники. Мальчик из соседнего городка, красивый, дерзкий, старше меня на пару лет. Мы встречались тайком, прятались от родителей, писали друг другу записки. Я думала, что это навсегда. А потом случился пожар, и я оказалась в подвале. Он приходил первое время, пытался прорваться, но Гаррисон его прогнал. А потом он перестал приходить. Я не знаю, что с ним стало. Может быть, жив, может быть, нет. Но чувство осталось. То самое – когда сердце болит, даже если прошло много лет.

Они помолчали, глядя на лес. Где-то вдалеке послышался шум мотора – машина, далеко, может быть, на старой лесовозной дороге. Звук быстро затих, растворился в утренней тишине, но осадок остался – тревожный, липкий.

– А ты? – спросила Миранда, поворачиваясь к Лине. – У тебя сейчас кто-то есть?

– Нет. – Лина покачала головой. – После всего, что было, я не могу. Я пыталась, честно. В Канаде, пока мы скрывались, был один мужчина, местный, добрый, заботливый. Он ухаживал за мной, носил цветы, говорил красивые слова. А я сидела и думала: зачем? Зачем ему это? Что он хочет от меня? Когда он пытался меня поцеловать, меня чуть не вырвало от страха. Я закрываюсь, Миранда. Каждый раз, когда кто-то приближается, во мне включается защитный механизм. Боюсь.

– Чего?

– Что снова потеряю. Что снова останусь одна. Что меня снова предадут. Что он окажется таким же, как Гаррисон, как те санитары, как все, кто делал мне больно. Я не умею доверять. Совсем.

– Тебя никто не предаст, – твёрдо сказала Миранда, беря её за руку. – Мы здесь. Мы с тобой. Всегда. И если когда-нибудь ты встретишь человека, который захочет быть с тобой по-настоящему – мы поможем тебе поверить. А если он окажется не тем – мы поможем его прогнать.

Лина посмотрела на неё, и в глазах её блеснули слёзы.

– Ты правда так думаешь?

– Я знаю. – Миранда сжала её руку. – Потому что ты моя сестра. И я никогда не дам тебя в обиду.

Они обнялись, и в этом объятии было столько тепла, сколько не могли дать все костры мира. Две женщины, пережившие ад, нашедшие друг друга и держащиеся друг за друга, как за единственный якорь в штормовом море.

Дверь хижины открылась, и на крыльцо вышел Алекс. Он хромал сильнее обычного – сказывалась усталость, бессонные ночи и, возможно, начинающаяся простуда. Но глаза его светились тем особенным светом, который появляется, когда знаешь, что рядом те, кто дорог.

– Элис зовёт всех, – сказал он, останавливаясь в дверях. – Новости от Марти. Похоже, Гаррисон объявился.

– Плохие? – спросила Лина, поднимаясь.

– Всякие. – Алекс пожал плечами. – Но лучше узнать сразу, чем гадать.

Они вернулись в хижину. Внутри было натоплено, пахло травами и сосновой смолой. Элис сидела за столом с ноутбуком, на экране мерцал защищённый канал связи. Рядом стоял отец, вглядываясь в карту, разложенную на столе. Лицо его было сосредоточенным, но в глазах читалось то же напряжение, что и у всех.

– Марти подтвердил, – сказала Элис, поднимая глаза. Голос её звучал ровно, но Лина знала сестру достаточно, чтобы уловить в нём металлические нотки. – Гаррисон действительно в этом районе. У него база в старом охотничьем домике, километрах в тридцати отсюда, вот здесь. – Она ткнула пальцем в карту. – Около десяти человек, хорошо вооружены, обучены. Это не случайные бандиты, а профессионалы. Наёмники.

– Десять на пятерых, – присвистнул Алекс, разглядывая карту. – Неплохие шансы, если учесть, что мы на своей территории, а они – на чужой.

– У нас есть преимущество – внезапность, – добавил отец. – Они не знают, что мы здесь. Не знают, что мы в курсе их планов. И не знают, что у нас есть информация изнутри.

– А что значат? – спросила Лина, вглядываясь в карту. – Его планы? Чего он хочет?

– Он хочет нас всех, – ответила Элис. – Не просто убить. Уничтожить. Стереть с лица земли. По его словам, которые передал Марти, он считает, что мы разрушили его жизнь, и теперь он хочет разрушить нашу. Медленно. С наслаждением.

– Он всегда был садистом, – тихо сказала Лина. – Я помню, как он смотрел на меня в клинике. Как улыбался, когда мне делали больно. Для него страдание – это искусство.

– Значит, мы не имеем права проиграть, – твёрдо сказала Элис. – Потому что проигрыш для нас будет означать не просто смерть, а нечто худшее.

– То есть мы будем нападать? – спросил Алекс, поглаживая рукоять пистолета.

– Нет. – Элис покачала головой. – Мы не будем нападать. Мы заманим их в ловушку. Вот сюда. – Она указала на точку в глубине леса. – Старый карьер, заброшенный, с одной дорогой на вход и одной на выход. Если они войдут туда, выбраться будет трудно. Марти вызовет спецназ, они перекроют оба выхода. А мы будем внутри, как приманка.

– То есть мы будем живцом? – уточнила Миранда. – Они увидят нас и пойдут?

– Они увидят то, что захотят увидеть. – Элис усмехнулась. – Бумаги, которые Гаррисон ищет. Мы сделаем муляж, оставим в машине, а сами спрячемся. Они клюнут.

– А если не клюнут?

– Тогда у нас будет бой. Открытый, честный, без хитростей. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

Повисла тишина. Каждый думал о своём, но мысли сходились в одной точке – завтрашний день может стать последним. Последним рассветом, последним закатом, последним вздохом.

– Я хочу сказать тост, – вдруг произнесла Миранда. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. Все удивлённо посмотрели на неё. – У нас нет вина, но есть вода. Чистая, родниковая, настоящая. Я хочу выпить за нас. За то, что мы нашли друг друга. За то, что мы семья. За то, что, что бы ни случилось завтра, мы сделали это правильно. Мы не сдались. Мы не предали. Мы были вместе.

Она подняла кружку с водой. В свете керосиновой лампы вода казалась золотистой, как самое дорогое вино. Остальные последовали её примеру.

– За семью, – сказала Элис, и голос её звучал твёрдо, как никогда.

– За семью, – эхом отозвались остальные.