Светлый Майк где ты РОДИНА моя 3.0.

– Партизаны, говорите? – спросил он уже миролюбивее, облизываясь и делая шаг к бабушке. – А я как раз к партизанам иду. Из- под Бреста. Третьи сутки пру, лесами, болотами, немцев обхожу, как зайцев. Наши… наших… – голос его дрогнул, но он взял себя в руки. – Короче, немцы уже близко. Танки прут, сил нет. Мост через реку бомбили, связь нарушена. Говорят, в этих лесах отряд майора Воронова держится. Слыхали про такого? Говорят, он толковый командир, из окружения людей выводит, партизанский отряд организует, немцам житья не дает.

Мы переглянулись. Воронов. То самое имя, которое мы уже слышали в том, другом, варианте прошлого. В той жизни, которую мы прожили, когда попали сюда в первый раз? Или это уже новая реальность, очередная ветка мультивселенной? Время, оно такое – запутанное, как дедовы провода в мастерской.

– Слыхали, – коротко ответил Громов. – Веди, парень. Мы с тобой.

Парень, которого звали, как выяснилось, Егором, кивнул и, махнув рукой, нырнул обратно в лес. Мы, подхватив свои нехитрые пожитки, двинулись за ним. Дед, на ходу продолжая колдовать над кофеваркой, споткнулся о корягу и выругался, но уже не так витиевато.

– Игнат, – шикнула на него бабушка, – не богохульствуй! Не ровен час, услышит кто сверху!

– Да кто услышит, Зина? – огрызнулся дед, потирая ушибленную ногу и пытаясь одновременно не уронить кофеварку. – Кроме фрицев, тут и слушать некому. А им на наши молитвы плевать с высокой колокольни, у них своих забот полно, они тут, понимаешь, мировое господство пытаются установить.

– А Бог? – строго спросила бабушка.

– А бог, Зина, – вздохнул дед, глядя на небо, где все еще гудели самолеты, – он, наверное, сейчас тоже занят. У него тут, понимаешь, фронт работ непочатый край. Тут не до нас, грешных. Тут, можно сказать, генеральное сражение добра со злом, а мы так, мелкие сошки.

Лес кончился внезапно, как обрезанный ножом. Мы выбежали на небольшую, уютную поляну, залитую утренним солнцем, которое казалось здесь, в этом аду, злой насмешкой. На поляне стояло несколько аккуратных, крытых лапником шалашей, горел костер, над которым висел закопченный до черноты солдатский котелок. Вокруг костра сидели люди – человек двадцать, а может, и больше, все в разной степени потрепанности и усталости, кто в военной форме, кто в гражданском, кто босой, кто в обмотках, с винтовками, охотничьими ружьями, а кто и просто с вилами и топорами. Вид у всех был сосредоточенный и суровый, но при этом в глазах горел тот самый огонек, который не погасить никакими бомбежками.

– Свои! – крикнул наш проводник Егор. – Товарищ майор, тут это… люди. Гражданские, из- за Урала, заблудились, к партизанам хотели. Странные какие- то, но вроде не диверсанты. И пирожки у них есть. Много пирожков! Вкусно пахнут!

При слове «пирожки» несколько голов, как по команде, повернулось в нашу сторону. Из- за костра, хромая, поднялся высокий, сутулый, но крепкий мужчина с усталым, обветренным лицом, покрытым глубокими морщинами, и седой, небритой щетиной на впалых щеках. На нем был военный китель без знаков различия (видимо, тоже «посрывал», чтобы не выделяться), перетянутый широким ремнем с тяжелой кобурой на боку. Глаза у него были умные, цепкие, но страшно усталые. Это был тот самый майор Воронов. Только моложе, чем мы его помнили по тому, другому времени.

– Из- за Урала, говорите? – спросил он, внимательно, профессиональным взглядом оглядывая каждого из нас. Взгляд его задержался на дедовой дымящейся кофеварке, на бабушкином рюкзаке, из которого торчало горлышко заветной фляги и выглядывал краешек сковородки, на моих джинсах и кроссовках, на модном Анином сарафане, на Полозове с блокнотом. – А поконкретнее можно? Кто такие? Откуда? И почему одеты, как на карнавале в честь Первомая? Или это новая форма такая? Мода из- за Урала?

– Можно, – Громов вышел вперед и встал рядом с бабушкой. – Только давайте сначала определимся, где мы конкретно находимся и что здесь происходит. Времени у нас мало, а объяснение будет долгим. Очень долгим. И, возможно, вы нам не поверите. Но пирожки у нас настоящие, можете не сомневаться.

Майор усмехнулся. Усмешка вышла невеселой, даже горькой.

– Где мы? – он обвел рукой поляну, шалаши, усталых людей у костра. – В аду мы, товарищи. В самом настоящем, кромешном аду, из которого, кажется, нет выхода. Немцы сегодня, на рассвете, войну начали. Вероломно, без объявления, сволочи. Бомбят города, танки прут, наших бьют почем зря. Я командир разбитого стрелкового батальона, майор Воронов. С остатками людей вышел из окружения. Теперь вот собираем всех, кто может оружие держать. Будем партизанить, гадам кровь портить, покоя не давать, спать по ночам не давать. А вы, простите, кто будете?

Громов глубоко вздохнул, собираясь с духом.

– Мы Светловы, товарищ майор. Семья. Мы… – он на секунду замялся, подбирая слова, – из будущего мы. Из 2025 года. Попали сюда случайно. Очень долгая и нелепая история, замешанная на гениальности одного пожилого инженера и его кофеварки, которая, кстати, сейчас пытается прийти в себя после гиперпространственного скачка.

Майор Воронов уставился на нас так, будто мы сказали, что мы делегация с Марса, прибывшая на драконе для заключения мирного договора и обмена кулинарными рецептами, а заодно и технологиями по выращиванию марсианской картошки. Он перевел взгляд на бабушку, на ее рюкзак, на деда с кофеваркой, которая в этот момент тихо пискнула и выпустила струйку пара, похожую на мысль.

– Из будущего? – переспросил он медленно. – Это что, шутка такая, товарищи? Шутка юмора? Если шутка, то не смешно. Война, сами понимаете, не до шуток. Тут люди гибнут, а вы тут со своим будущим.

– Да какие уж тут шутки, товарищ майор, – вздохнула бабушка и, не дожидаясь приглашения, тяжело опустилась на пенек, скинув рюкзак. – Вы бы присели. И людей своих покормить бы надо, пока возможность есть. Вон, смотрите, какие у меня пирожки. – Она ловко, не глядя, расстегнула рюкзак и извлекла оттуда огромный, завернутый в чистую тряпицу сверток. Запах от него разнесся по поляне такой умопомрачительный, такой родной, такой невозможный здесь, в этом лесу, полном смерти и отчаяния, что у бойцов, сидевших у костра, кажется, слюни потекли ручьем, а в глазах загорелся почти звериный голодный блеск.

– Раздай, Михаил, – кивнула мне бабушка. – Пусть люди поедят, сил наберутся. Война долгая, дорога дальняя, а на голодный желудок воевать – только портить статистику и зря расходовать патроны.

Я взял сверток и пошел к костру. Через минуту вокруг меня собралась плотная толпа, и пирожки исчезали с невероятной, прямо- таки космической скоростью. Бойцы, вчера еще бывшие на передовой, а сегодня оказавшиеся в лесу, в окружении, ели жадно, молча, только изредка причмокивая и зажмуриваясь от удовольствия. Кто- то даже всхлипнул, уткнувшись в пирожок, и это были не просто эмоции – это было что- то большее.

– Ты посмотри, – сказал дед, наблюдая за этой умиротворяющей картиной и довольно поглаживая бороду, из которой торчали кусочки припоя и мелкие винтики. – А они, оказывается, еще ничего. Живые. Не сломленные. Не сдаются, гадам. Пирожки жуют и не сдаются. Хороший признак.

– Не сдадутся, – тихо, но твердо сказал майор Воронов, садясь на пенек рядом с бабушкой и принимая из ее рук дымящийся пирожок. – Русские не сдаются. Это не в нашем характере. Ладно, – он махнул рукой Громову, – рассказывайте, товарищи будущие. Только коротко. Время не ждет, немцы наступают.

Громов начал рассказывать. Он говорил коротко, четко, сухо, по- военному, без лишних эмоций, но с долей иронии, присущей всем Светловым. О нашей войне с Коршуновым, о путешествии в Элиос, о возвращении, о портале и о том, как мы сюда попали благодаря дедовой тяге к «улучшайзингу». Майор слушал молча, не перебивая, только изредка качая головой и поглаживая седой подбородок, на котором уже начала пробиваться щетина. Бойцы у костра тоже притихли, слушая эту невероятную историю, забыв даже о пирожках.

Когда Громов закончил, на поляне повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает костер да где- то далеко ухают разрывы.

– Верить или нет – не мне решать, – сказал наконец майор, доедая пирожок и облизывая пальцы. – Дело темное, не наше, не солдатское. Но пирожки у вас, бабушка, отменные, спору нет. Таких даже в мирное время не всегда отведаешь, а уж в военное – и подавно. И одёжа у вас чудная, нездешняя, и приборы эти, – он кивнул на дедову кофеварку, которая все еще попискивала, – явно не в нашей стране деланы. Ладно, допустим, что не врете. А что нам с этого, с вашего появления, польза? Кроме пирожков, конечно.