Велес. Две жизни, девять хвостов и мороженное

Анатолий Шигапов

Велес. Две жизни, девять хвостов и мороженное

Посвящается, Любе.

Той, кто приносила сметану, заботилась обо мне и называла меня «Принц».

Той, кто переживала за меня, когда думала, что я сплю, и всегда гладила, когда я подходил.

Ты ушла, но запах твой остался в моей памяти навсегда.

Сметану теперь я буду есть сам, но помнить тебя – буду всегда.

Твой Велес.

От автора

Эту книгу написал не я.

Ну, то есть формально – я. Сидел за компьютером, стучал по клавишам, правил запятые, мучился с диалогами. Но на самом деле всё это время рядом сидел серый кот с жёлтыми глазами и терпеливо ждал, когда я запишу то, что он мне надиктовывает.

Иногда он терял терпение и начинал орать. Тогда я откладывал клавиатуру, шёл на кухню, открывал холодильник, доставал мороженое. Мы ели его вместе – я откусывал вафлю, он орал, я давал ему кусочек. Ритуал был нерушим. Потом он садился мне на колени, мурлыкал, и мы продолжали.

Если вы ждёте от этой книги глубокого философского трактата о смысле жизни – не ждите. Здесь нет никакого смысла, кроме одного: кот. И человек. И сметана. И мороженое. И перчатка, которую он драл когтями с такой яростью, что я боялся за свои пальцы. И Люба, которая приносила сметану и читала по вечерам, пока Велес спал у неё на коленях.

Эта книга – для неё. Для Любы. Для женщины, которая кормила кота сметаной и называла его «наш Принц». Для той, кого больше нет, но чей запах до сих пор живёт в памяти серого нахала, спящего сейчас на моей клавиатуре.

Я не знаю, как Велес отнёсся к тому, что я записал его историю. Наверное, он считает, что я всё переврал. Что я недостаточно ярко описал его охоту за воробьями, недостаточно эпично – битвы с перчаткой, недостаточно вкусно – мороженое. Возможно, он прав. Но я записал, как смог. Остальное пусть додумает читатель. Или сам кот, если захочет написать продолжение.

А я пока пойду открою холодильник. Мороженное стынет, а Велес уже орёт.

Глава 1. Гаррисон Виер и явление меня миру

Я не помню момента, когда я открыл глаза. Не потому, что это было слишком давно, а потому, что первые недели жизни – это сплошной туман, состоящий из тепла, молока и толкотни. Говорят, люди помнят себя с трёх, четырёх лет. Я – с трёх недель. И то только потому, что мне пришлось бороться за место у самого вкусного соска, а такие унижения забывать не положено аристократу.

Всё началось с того, что я был. Просто был – маленький, мокрый, слепой и страшно возмущённый тем, что меня куда-то вытолкнули из тёплого, тесного, идеального пространства. Первое, что я ощутил, – холод. Второе – язык. Большой, шершавый язык, который прошёлся по моей морде, по ушам, по животу, и холод отступил. Это была мать. Я не знал тогда, что её зовут Герцогиня Элинор фон Блю, что у неё родословная в три страницы и она – победительница выставки в Санкт-Петербурге. Для меня она была просто теплом, которое пахло молоком и безопасностью.

Я слеп, глух и ничтожен – таково первое впечатление от мира. Но инстинкт, древний, как сам кошачий род, шептал мне: найди сосок, сожми, глотай. Я пополз. Вокруг меня копошились другие тёплые комочки. Я чувствовал их запахи, их дыхание, их борьбу. Мы были выводком – восемь котят. Четыре девочки, четыре мальчика. Я был где-то в середине, ни первым, ни последним, но очень настойчивым.

Первые дни я не различал ничего, кроме маминого живота. Мы спали, ели, пищали, снова спали. Иногда пространство вокруг нас менялось: мать уходила, и тогда наступала тишина, нарушаемая только нашим беспокойным копошением. Но она всегда возвращалась, и мир снова становился правильным.

Я быстро понял, что в этой куче-мале есть иерархия. Самые крупные котята – два моих брата, которых я про себя называл Толстый и Длинный, – захватывали лучшие места у самых молочных сосков. Они отпихивали нас задними лапами, и мы, мелюзга, довольствовались тем, что оставалось. Я был не из мелких, но и не из крупных. Я был… стратегом. Я ждал, когда Толстый насытится и отвалится, и тогда проскальзывал на его место. Иногда Длинный пытался меня оттолкнуть, но я вцеплялся в сосок мёртвой хваткой и не отпускал, даже когда меня подвешивали в воздухе. Мать терпела.

– У этого характер, – говорила она, наверное, про себя. А может, и вслух – я тогда ещё не разбирал слов.

А потом, где-то на десятый день, мои глаза начали открываться. Сначала одна щёлочка, потом другая. Мир ворвался в меня мутным, размытым пятном. Я не понял ровно ничего. Свет. Большой свет. И тени. Я зажмурился и решил, что слепота была лучше.

Но постепенно я привык. Глаза прояснились, и я увидел свою семью. Мать – большая, серая, с благородным разрезом глаз и спокойным, чуть надменным выражением морды. Она была красавицей. Настоящей аристократкой. Братья и сёстры – серые комочки, все на одно лицо, но каждый со своим характером.

Я пересчитал их. Восемь. Четыре мальчика, четыре девочки. Я запомнил каждого. Не по именам (имена нам дадут потом, когда станет ясно, кто на что годится), а по запахам и повадкам.

Толстый брат – его позже назовут Маркизом. Он был самым крупным, самым сонным, самым флегматичным. Он первым находил самый удобный сон, последним просыпался к кормёжке, но когда просыпался – отпихивал всех локтями. Он не злился, он просто был большим и медленным, как лавина.

Длинный брат – будущий Блэкмор. Он был худым, угловатым, вечно куда-то лез. Он первым научился вылезать из нашей корзины, первым открыл глаза, первым начал ходить. Он был исследователем, и я его уважал, даже когда он наступал мне на хвост.

Третий брат – его назовут Графом. Он был незаметным. Серый на сером. Он всегда держался в тени, ел последним, спал с краю. Я иногда забывал, что он существует, а потом вдруг замечал его сидящим в углу и смотрящим на всех немигающим взглядом. В нём была какая-то древняя мудрость, которая меня пугала.

И я – четвёртый брат. Меня пока никак не называли, но я уже знал, что я особенный. Моя шерсть была чуть темнее, чем у остальных, лапы чуть длиннее, а взгляд – я это чувствовал – был таким же надменным, как у матери.

Четыре сестры. Самую крупную звали Виолетта. Она была задиристой, вечно лезла в драку с мальчиками и часто побеждала. Вторую – Камелия, тихая, ласковая, она любила забираться на мамину шею и спать там. Третью – Арабелла, пугливая, она вздрагивала от каждого шороха и пищала громче всех. И четвёртую – Снежинка. Она была единственной, у кого на лапке было белое пятнышко, за что Гаррисон потом будет её особенно ценить.

Мы жили в вольере. Так Гаррисон называл огромную конструкцию из сетки и дерева, которая занимала полкомнаты. Там были лежанки, кормушки, лоток, игрушки и куча свободного пространства для беготни. Сначала нам, слепым котятам, было всё равно, где мы. Но когда мы прозрели и окрепли, вольер стал нашим миром. Мы изучали каждый угол, каждую щель. Мы играли в догонялки, учились охотиться на игрушечных мышей, дрались за самые высокие лежанки.

Мать наблюдала за нами с философским спокойствием. Она позволяла нам лазать по ней, кусать её за уши, дёргать за хвост. Иногда, когда мы слишком шумели, она лениво приоткрывала один глаз и издавала короткое «мр-р-р», что означало: тише, маленькие идиоты. Мы на секунду замирали, а потом начинали снова.

Где-то на четвёртой неделе в нашу жизнь вошёл Он. Человек. Я уже слышал его раньше – тяжёлые шаги, низкий голос, запах табака и чего-то ещё, что я потом научился называть «одеколон». Но до этого он не вмешивался. Теперь же он начал появляться в нашей комнате регулярно.

Его звали Гаррисон Виер. По крайней мере, так он представлялся всем, кто звонил ему по телефону. Для нас, котят, он был просто «Человек с холодными руками». Он подходил к нашему вольеру, открывал дверцу и запускал внутрь свои огромные лапищи. Он брал нас по одному, вертел, заглядывал в глаза, щупал животы, раздвигал шерсть и что-то бормотал.

– Маркиз – крупный, хороший костяк, в разведение пойдёт, – говорил он, держа Толстого брата за шкирку. Тот висел сонный и равнодушный, как мешок с картошкой.

– Блэкмор – перспективный, но слишком худой, надо откормить.

– Граф… хм, экстерьер слабоват, возможно, пет-класс.

– А этот, – он взял меня, и я впервые почувствовал его холодные пальцы на своём животе, – отличный мальчик. Посмотрите на голову, на уши, на окрас. Шоу-класс, однозначно.

Я не понимал слов, но я понимал интонации. И я понимал, что он оценивает нас. Как заводчик оценивает свой товар. Потому что Гаррисон Виер был не просто человеком, который любил кошек. Он был тем, кто делал на них бизнес.

Позже, когда я вырос и научился анализировать, я понял, что Гаррисон был не плохим человеком. Он был хорошим заводчиком – чистоплотным, ответственным, он кормил нас лучшим кормом, возил к ветеринару, следил за прививками. Но для него мы были не личностями. Мы были носителями крови, экстерьера, окраса. Мы были «британские голубые, линия Челси-Блю, потомки того самого кота с выставки в Милане».

Кстати, о том самом коте. Отец.

Я видел его редко. Он жил в другой части дома, в отдельном вольере. Гаррисон выпускал его иногда в общую комнату, и тогда отец проходил мимо нашего вольера с видом римского императора, обходящего свои владения. Это был огромный кот, серый, с тяжёлой головой и жёлтыми глазами, в которых застыло вечное презрение ко всему сущему. Его звали Лорд Виндзор Блю. Он был чемпионом. У него были кубки. Он был аристократом до мозга костей.

Отец никогда не обращал на нас внимания. Он проходил мимо, даже не поворачивая головы, и его запах – мужественный, резкий, с нотками победителя – оставался в воздухе ещё несколько минут. Мы, котята, замирали, когда он проходил. Даже Толстый брат переставал жевать. Это было благоговение. Или страх. Я до сих пор не решил.

– Он наш отец? – спросил я как-то у матери, когда она вылизывала мне ухо.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и ответила:

– Он – твоя родословная, мальчик. Он – то, ради чего тебя будут покупать. Запомни это.

Я запомнил. Но тогда мне было важно другое: почему он нас не замечает? Почему не играет с нами, не учит охотиться, не защищает? Позже я понял: у аристократов свои правила. Отец сделал своё дело – дал нам кровь, окрас, форму ушей и длину хвоста. Всё остальное – не его забота.

Наши дни текли однообразно и счастливо. Мы ели, спали, играли, дрались, учились у матери уму-разуму. Она показывала нам, как правильно точить когти (о специальную доску, а не о лежанку, хотя доску мы игнорировали), как пользоваться лотком (это было сложно, но мы освоили), как умываться (языком, снизу вверх, тщательно). Она была строгой, но справедливой. Если кто-то из нас слишком больно кусал брата, она брала его за шкирку и оттаскивала в угол. Если кто-то отказывался от еды – она вылизывала его с таким усердием, что бедолага потом молил о пощаде.

А потом начали приходить чужие люди.

Первыми исчезли сёстры. Сначала Камелия. Пришла молодая пара, долго сюсюкала с ней, Гаррисон достал бумаги, и Камелию унесли в переноске. Я помню, как мать смотрела ей вслед. Её глаза были спокойны, но хвост дрогнул.

– Куда она? – спросил я.

– В свой дом, – ответила мать. – У каждого кота должен быть свой человек.

– А почему не у нас?

– Потому что здесь – питомник. Это не дом. Это место, откуда мы уходим.

Я не понял тогда. Но запомнил.

Потом исчезла Виолетта. Её взяла женщина с громким голосом, которая уже брала котят у Гаррисона раньше. Потом Арабелла. Её забрал мужчина с бородой, который долго мялся и спросил: «А она не будет бояться?» Гаррисон заверил, что не будет. Я думаю, он соврал. Арабелла боялась всего.

Потом исчезла Снежинка, та, что с белым пятнышком. За неё Гаррисон запросил больше денег, и её увёз человек в дорогой машине. Я смотрел, как переноска исчезает за дверью, и чувствовал, как внутри меня разрастается пустота. Нас было восемь. Стало четыре.

Сёстры ушли все до одной. Остались только мальчики.

Следующим ушёл Толстый брат, Маркиз. Его взял заводчик из другого города – для разведения. Гаррисон долго обсуждал с ним условия, показывал родословную, говорил о будущих помётах. Маркиза упаковали в переноску, и он даже не проснулся, когда его уносили. Я завидовал его спокойствию.

Потом Длинный брат, Блэкмор. Его взяла семья с детьми. Дети визжали от восторга, Блэкмор вырывался, но его засунули в переноску и унесли.

Потом Граф. Его долго никто не брал. Он был незаметным, и Гаррисон уже начал говорить, что оставит его себе. Но пришла пожилая женщина, посмотрела на Графа, и сказала: «Этот – мудрый. Мне нужен мудрый кот». Графа унесли.

Нас было восемь. Потом четыре. Потом два. Потом один.

Я остался.

Я остался один в огромном вольере, где раньше копошились восемь котят, а теперь только мать и я. Мать смотрела на меня с какой-то новой грустью, которой раньше не было. Она стала чаще меня вылизывать, чаще прижимать к себе.

– Ты особенный, – сказала она однажды. – Гаррисон готовит тебя к выставке. Ты должен стать звездой.

– А потом?

– А потом – свой дом. Свой человек.

– А ты?

– А я останусь здесь. Это моё место.

Я не хотел своего человека. Я хотел, чтобы все вернулись. Чтобы снова было шумно, тесно, чтобы кто-то наступал мне на хвост, а я отпихивал его лапой. Но мир не спрашивал, чего хочу я.

Гаррисон начал готовить меня к выставке. Это было изнурительно. Меня мыли специальным шампунем, который пах так, что у меня щипало в носу. Меня расчёсывали металлической щёткой, выдирая лишнюю шерсть. Меня учили стоять на столе, не двигаясь, пока Гаррисон водил вокруг меня руками. Меня кормили каким-то особенным паштетом, который был вкусным, но я отказывался есть из принципа.

– Ты должен быть в форме, – говорил Гаррисон, запихивая мне в рот кусочек. – Ты – шоу-класс, парень. Не подведи.

Я не знал, что значит «шоу-класс», но понял, что это важно. Потому что Гаррисон относился ко мне теперь иначе. Он не просто хватал меня холодными руками, он говорил со мной, смотрел в глаза, даже иногда чесал за ухом, когда думал, что никто не видит.

– Хороший мальчик, – бормотал он. – Красивый мальчик.

Я начинал привыкать к нему. Начинал даже доверять. Но где-то глубоко во мне жило предчувствие, что это ненадолго.

Выставка, на которую меня готовили, должна была быть в Москве. Гаррисон говорил по телефону о бронировании, о документах, о том, что «этот котёнок точно возьмёт приз». Я слушал и думал, что, может быть, Москва – это моё будущее. Может, я стану чемпионом, как отец. Может, у меня будут кубки.

Но судьба распорядилась иначе.

За три дня до выставки в дом пришёл человек. Я не слышал разговора – я спал на лежанке, свернувшись клубком. Но я почувствовал запах. Новый запах. Не такой, как у Гаррисона. Этот пах усталостью, кофе, бумагой и ещё чем-то… одиноким, что ли. Я приоткрыл глаз.

В комнату вошёл молодой мужчина. Высокий, темноволосый, с усталым лицом. Он был одет в простую куртку и джинсы, и он смотрел на меня. Не на мать, не на кубки, не на вольер. На меня.

– Это тот самый? – спросил он.

– Да, – ответил Гаррисон. – Лучший из помёта. Шоу-класс. Я его на выставку хотел, но… – он вздохнул. – Ладно, если тебе нужен кот, бери. Другу отдам.

Я навострил уши. Другу? Этот усталый человек – друг Гаррисона? Они были непохожи. Гаррисон – шумный, деловой, пахнущий табаком и успехом. Этот – тихий, словно потухший.

Человек подошёл к вольеру и наклонился. Я смотрел на него снизу вверх. Он протянул руку. Я не зашипел. Я втянул носом его запах и почуял что-то странное. Он пах домом. Не питомником, не выставкой, а домом. Местом, где можно спать, где никто не тыкает тебя холодными пальцами, где есть своя территория.

– Можно? – спросил он у Гаррисона.

– Бери.

Человек открыл дверцу вольера и осторожно, почти благоговейно, взял меня на руки. Я впервые был так высоко – выше, чем когда меня поднимал Гаррисон. Я смотрел на мир с высоты человеческих плеч, и мир казался огромным.

– Как его зовут? – спросил человек.

– Мы его не называли ещё, – сказал Гаррисон. – Ждали результатов выставки. Хотели дать победную кличку.

Человек посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

– Велес, – сказал он вдруг. – Будет Велес.

– Почему Велес? – удивился Гаррисон.

– Славянский бог. Скотий бог. Покровитель домашнего скота и… – он усмехнулся, – вообще всего, что движется.

Я не понял, что такое «скотий бог», но слово мне понравилось. Велес. Твёрдое, звучное. С достоинством.

– Ладно, – кивнул Гаррисон. – Велес так Велес. Только ты с ним аккуратно, Иван. Он у меня шоу-класс, аристократ. К нему подход нужен.

– Найду подход, – ответил Иван.

Он убрал меня в переноску. Я не сопротивлялся. Впервые в жизни я не хотел сопротивляться. Я только оглянулся на мать. Она стояла в вольере, смотрела на меня, и её глаза были спокойны. Она слегка прищурилась – это был её способ сказать «прощай, будь счастлив».

Я ответил ей таким же прищуром.

Глава 2. Коробка, тряска и тёплая куртка

Первое, что я осознал, когда мы вышли из дома Гаррисона, – это воздух. Он был другим. Не тем спертым, пахнущим кормом и кошачьей шерстью воздухом питомника, а настоящим, живым, огромным. Он дул откуда-то сбоку, касался моей морды через дырочки в переноске, и я втягивал его с ужасом и восторгом одновременно. В нём было столько всего! Бензин – резкий, химический, от которого хотелось чихать. Трава – зелёный, свежий запах, которого я никогда не знал. Дым – горький, далёкий. И ещё сотни, тысячи других, которые у меня не было названий, но которые въедались в память навсегда.

Переноска качалась в такт шагам Ивана. Я пытался удержать равновесие, цепляясь когтями за пластиковое дно, но каждый шаг отбрасывал меня то вперёд, то назад. Я решил, что это самое ужасное испытание в моей жизни. Я ошибался. Самое ужасное было впереди.

– Ничего, маленький, – услышал я голос Ивана. Он звучал приглушённо, через пластик, но я различал интонацию – он пытался меня успокоить. – Сейчас сядем в машину, и поедем.

Машина. Я не знал, что это такое. Я слышал это слово от Гаррисона, когда он говорил по телефону: «Машина сломалась», «На машине доберусь». Но что это за зверь, я не представлял. Теперь я узнал.

Иван остановился. Я услышал какой-то щелчок, потом скрип, и меня поставили на твёрдую поверхность. Переноска перестала качаться. Я замер, прислушиваясь. Вокруг было тихо, но эта тишина была не домашней, не уютной. Она была чужой, напряжённой.

– Ну, поехали, – сказал Иван, и в тот же миг что-то громко заурчало прямо подо мной.

Я подпрыгнул, ударился головой о крышку переноски и зашипел. Урчание было низким, вибрирующим, оно проходило сквозь пластик, сквозь мои лапы, сквозь всё моё тело. Это был не живой звук. Это было чудовище. Металлическое чудовище, которое дышало огнём и дрожало от нетерпения.

– Тш-ш-ш, – донёсся голос Ивана. – Это мотор. Не бойся.

Не бойся? Легко ему говорить. Он сидит где-то там, наверху, а я заперт в пластиковой коробке, и подо мной ревёт дракон. Я забился в угол переноски, свернулся клубком и решил, что если мне суждено погибнуть, то хотя бы с достоинством.

Чудовище дёрнулось. Я вцепился когтями в дно, но меня всё равно бросило вперёд, потом назад, потом в сторону. Переноска заскользила по сиденью – я почувствовал, как она ударилась о что-то мягкое и остановилась. Иван что-то сказал, но я не разобрал. Все звуки смешались в один сплошной гул.

А потом мы поехали.

Это было не похоже ни на что, что я испытывал раньше. Мир за пластиковыми стенками превратился в сплошной поток звуков и вибраций. Меня бросало из стороны в сторону, подбрасывало, опускало. Я пытался найти точку опоры, но её не было. Мои лапы скользили, когти царапали пластик, я снова и снова падал на бок.

Я закрыл глаза. Может быть, если не видеть этого кошмара, он исчезнет? Не исчез. Вибрация стала только сильнее. Я чувствовал, как переноска дрожит вместе с машиной, как эта дрожь проникает в мои кости, в мою голову, в мой желудок. Меня начало подташнивать. Я никогда раньше не знал, что такое тошнота, но сейчас понял: это когда весь мир внутри тебя переворачивается, и ты хочешь, чтобы он остановился.

Запахи тоже изменились. Через вентиляционные отверстия просачивались новые, незнакомые: горячий металл, разогретый пластик, что-то сладкое и одновременно противное – наверное, освежитель воздуха, который Иван повесил в салоне. Я зажал нос лапой, но запахи всё равно проникали, смешивались, вызывали головокружение.

Я попытался вспомнить, что говорила мать. Она рассказывала, что котята покидают дом, когда приходит их человек. Она говорила, что это нормально, что так устроен мир. Но она не говорила, что этот мир трясётся, ревёт и пахнет так, будто его облили бензином и подожгли. Наверное, она сама никогда не ездила в машине. Её мир заканчивался вольером и редкими прогулками по дому Гаррисона.

– Скоро приедем, – сказал Иван. Я услышал его сквозь шум, и почему-то мне стало чуть легче. Голос был рядом, совсем близко. Я почувствовал, как его рука легла на переноску, и вибрация чуть утихла. Он держал меня, прижимал к себе, и это было первое хорошее ощущение за всё время путешествия.

Я попробовал расслабиться. Не получилось. Каждый поворот, каждая кочка, каждый сигнал светофора – всё было новым и пугающим. Я пытался представить, где мы едем, но моё воображение рисовало только бесконечную дорогу, по которой мчит железный дракон, а я – его пленник, запертый в пластиковой темнице.

Сколько это продолжалось? Я не знал. Время в переноске текло иначе. Минуты казались часами, часы – вечностью. Я уже начал привыкать к тряске, когда она стала усиливаться. Машина, видимо, выехала на плохую дорогу. Меня подбросило так, что я ударился о крышку, потом о стенку, потом о дно.

Я не выдержал.

Сначала это был тихий, жалобный писк. Я сам удивился, что издал такой звук. Я – аристократ, сын чемпиона, гордый британский кот – пищу, как последний новорождённый. Но я не мог остановиться. Писк становился громче, настойчивее. Я звал мать. Я звал Гаррисона. Я звал кого угодно, кто мог бы остановить этот кошмар.

– Велес? – голос Ивана был обеспокоенным. – Ты чего?

Я не ответил, потому что не умею говорить по-человечьи. Я продолжал пищать. Мой писк перешёл в жалобный вой. Я царапал стенки переноски, пытаясь выбраться, найти выход, сбежать.

И тут произошло неожиданное.

Машина начала замедляться. Урчание мотора стихло. Тряска прекратилась. Мы остановились. Я слышал, как Иван вздохнул, как открылась дверца, как он вышел. Потом открылась задняя дверь, и переноску снова поставили на что-то твёрдое.

– Тихо, тихо, – сказал Иван. Я чувствовал, как его пальцы нащупывают замок переноски. – Сейчас, сейчас.

Замок щёлкнул. Крышка открылась.

Свет ударил в глаза. Я зажмурился, отпрянул назад, но куда там – меня уже взяли тёплые руки. Иван вытащил меня из переноски, и я оказался на свободе. Я дрожал всем телом, мои лапы болтались в воздухе, я пытался вырваться, но он держал крепко, не больно, но надёжно.

– Испугался, да? – сказал он. – Я дурак, надо было сразу догадаться.

Я не понял, что он имел в виду, но в следующую секунду он начал расстёгивать свою куртку. Она была тёмная, плотная, пахнущая чем-то мужским и надёжным. Он распахнул её, и я увидел под ней футболку, а под футболкой – живое, тёплое тело.

Иван засунул меня внутрь куртки.

Я оказался в тесном, тёмном, но невероятно тёплом пространстве. Моя спина прижалась к его груди, я чувствовал, как бьётся его сердце – ровно, спокойно, не как моё, которое колотилось где-то в горле. Мои лапы утопали в мягкой ткани футболки. Я попытался зарыться глубже, спрятаться от всего этого страшного мира.

Иван застегнул молнию, оставив снаружи только мою голову.

– Так лучше? – спросил он.

Я не ответил. Я просто сидел в его куртке, как в норке, и впервые за всё время перестал дрожать. Тепло разливалось по моему телу, прогоняя страх. Сердце Ивана стучало рядом, и этот ритм успокаивал лучше любых материнских вылизываний.

– Тогда поехали, – сказал он и пошёл обратно к водительскому месту.

Я сидел, высунув голову из куртки, и смотрел на мир. Мир изменился. Он больше не был враждебным пластиковым адом. Теперь он был огромным, светлым и… красивым, что ли?

Иван сел за руль, и машина снова заурчала. Но на этот раз урчание было не страшным. Оно отдавалось в его груди, в моей спине, и превращалось в низкое, уютное гудение, как у мамы, когда она мурлыкала перед сном.

Мы тронулись.

Я прищурился от света. Солнце стояло высоко, и его лучи падали прямо мне на морду, заставляя жмуриться и щурить нос. Я попытался спрятаться обратно в куртку, но любопытство оказалось сильнее. Я оставил нос снаружи и стал смотреть.