Сказание о Ямата Кагура

— В этом смотре сойдутся воины великих кланов! Сацума против Кадзиро! Три мишени. Ошибки не прощаются!

На помосте Сенсуке медленно кивает Тенгоку. " Не подведи! Иначе беды не миновать.", - читаю в глазах брата. Вассал клана Сацума тоже сигналит своему стрелку, жестко раскрывая веер: «Не вздумай дать осечку! На кану честь нашего клана»!

Первой выезжает лучница клана Сацума. Ее конь, словно пушечное ядро, срывается с места. Всадница бросает поводья и буквально парит над седлом на полусогнутых ногах. Натягивает стрелу. Кричит:

— «Ин- Е, Ин- Е!» (инь-ян)

БУМ! Первая квадратная доска разлетается в щепки. Не снижая скорости, женщинами зубами выхватывает вторую стрелу, накладывает на лук.

БУМ! Снова прямое попадание! Клан Сацума на трибунах ликует. А я сжимаю зубы. Ну промахнись же ты! Промахнись!

Третий заход. С нескрываемым облегчением, замечаю, что конь соперницы несется слишком близко к ограждению. Лучнице приходится сильно отклониться вправо, ломая ось прицеливания. Выходит так, что она стреляет навскидку. И стрела скалывает лишь край мишени. Доска падает. Браво! Хочется кричать, что есть мочи. Теперь у Тэнгоку есть шанс на безоговорочную победу.

Судья поднимает белый веер. Три попадания, но последнее — не идеальное. Я смотрю на дайме клана Сайуме. Тот сжал губы так, что они побелели. Пытаешься скрыть разочарование? Как бы не так! Трибуну не обманешь маской молчания. Уголки губ Сенсуке, напротив, вздрагивают вверх. Он как может скрывает преступную радость.

Теперь на старт выходит Тенгоку. Ее серая кобыла срывается вперед — не так взрывно, как конь соперницы, но ровно, словно плывет по колее. Молодец! Она учиться на чужих ошибках! Всадница плавно поднимает лук. Сухой щелчок и доска раскалывается на двое. Великолепно!

Вторая мишень. Женщина закидывает руку за спину, и стрела — на тетиве. БУМ! Мишень уничтожена.

Дайме клана Сацума тихо сжимает кулаки, видя безупречную тактику нашего самурая.

Финальная мишень. От нее зависит победа. Задерживаю дыхание. И тут… резкий порыв ветра поднимает песок, видимость пропадает! Проклятье! Ее конь пугается и виляет в сторону. С трибуны слышны издевательские смешки клана Сацума.

До третьей мишени остается всего пять метров. Давай, Тенгоку, ты справишься! И вдруг…воительница делает то, чему учат мастера только высшего ранга! Она перекладывает лук ниже, меняет угол и стреляет под брюхо своей лошади. Сложнейший прием «инуомоно»! Третья мишень разлетается на мелкие куски. Полный триумф!

Судья поднимает красный веер. Трибуны взрываются аплодисментами. Соперница с черной завистью смотрит на Тенгоку, но подчиняется этикету, делает короткий поклон. Так держать, Сенсуке! Выдержать бы еще два последних испытания!

На смену лучникам приходят мечники. Они одеты в кимоно, подпоясанное сзади, и широкие брюки хакама. Обуви нет. Только плотные белые носки с раздельным большим пальцем(«тоби»)

Из рассказов папы, помню, что «искусство меча» — одно из главных достоинств любого самурая. Именно в мече обитает душа самого воина. Меч подбирается под рост и длину руки воина. Он уникален так же, как человеческое тело. Великие мечники присваивают катане имена или слоганы, отражающие боевые качества оружия и заслуги в битвах. Получить такое имя означает навсегда остаться легендой в истории фехтования. Бывали случаи, когда знаменитые клинки крали из-за их боевой славы.

Помню, как отец показывал свою катану. Ростом примерно с человека, того и гляди больше. Удержать такой меч все равно что справиться с серебряным чешуйчатым драконом. Я тайком наблюдала, как отец тренируется до часу ночи. Его меч, как жидкое пламя, мягко двигался в сумерках, словно это не битва, а танец - грациозный, искусный, высокий. Это зрелище до сих пор стоит у меня перед глазами, оставляя мурашки по телу.

Состязаются обычно на деревянных или бамбуковых катанах. Бамбук такой тяжёлый, как клинок. Он бьет сильно и больно. А при скрещивании двух таких мечей раздается характерный треск дерева.

Противники выходят на арену. Один из них Юкимуро, крупный свирепый самурай в потертых темных одеждах, друг и верное плечо моего отца. Ветеран школы Ягю Синг-рю. Его стиль — жесткий сокрушительный натиск, где меч используется как топор, готовый прорубить любую защиту. Я глубоко уважаю Юкимуро.

Второй мужчина — беловолосый, элегантный, молниеносный, в безупречно белой кейкоги. Не знаю ни его школы, ни стиля, но могу догадаться, что он делает ставку на уклоны в битве и один сокрушительный удар.

Судья громко объявляет:

— Школа Синкаге против школы Ягю-Синган! До одного решающего удара в голову! Начали!

И тут беловолосый срывается с места и наносит мощный рубящий удар сверху вниз! Вот это да! Это настолько быстро, что клинок, подобно змее, оставляет после себя дугообразное мерцание. Кажется, я ошиблась насчет ученика школы Синкаге! Он, скорее, нападающий, чем уклоняющийся.

Но Юкимуро уверенно выстраивает блок, принимая удар на середину своего клинка. Миг. И треск разрывающихся щепок оглушает павильон. Противник с тяжелой злостью смотрит в лицо соперника. Глаза в глаза. Лезвие клинков со скрежетом скрещиваются в центре.

Юноша не теряется, он отводит свой меч в сторону для горизонтального замаха. Но Юкимуро снова парирует атаку. Опускается на колено и делает шаг в бок, уходя из зоны поражения. Это уже не состязание, а игра в дразнилку!

Мальчишка отчаянно ускоряется, бьет противника касательным ударом по ребрам. Сильно. Боец старой закалки отшатывается и разрывает дистанцию.

Тут лицо Юкимуро темнеет от злобы. Он издает утробный рык, будто дикий кабан. В ответ его соперник пускает целую серию атак! Первый удар приходится в голову. Ветеран войны умело отбивает, уходя влево. Второй удар - в ноги. И тут старик перепрыгивает клинок, еще и успевает нанести ответный удар сверху! Блондин блокирует этот удар, клинки самураев снова скрещивается в центре. ТР-Р-Р-Р-Р! Звук разрывающихся щепок пробирает до самых мозгов. Давай, Юкимуро, я в тебя верю!

Противники совершают обоюдный замах, их клинки соприкасаются прямо перед ними. Но Юкимуро больше не защищается. Он нападает. Синхронно, словно два отражения, они отталкиваются от противоположных клинков, одновременно делают шаг назад и падают на одно колено, тяжело дыша. Вот это да! Похоже, оба мужчин выдохлись.

Взгляд юнца насмешливый, он будто спрашивает: «Ну, что, старик, выдохся?». Взгляд Юкимуро тяжелый, с темной ненавистью и самурайской суровостью. Наконец один из них - мальчишка - срывается с места, совершая колющий выпад в грудь. И тут…Закрываю рот ладонью. Невозможно! Как такое может быть? Юкимуро применяет знаменитый прием «тай-собаки», которому меня пытался обучить отец! Он разворачивается по диагонали, пропускает лезвие под своей рукой и плавно приставляет рукоять к незащищённой шее ученика. Вот и все! Противник попал врасплох! Браво!

Мальчишка замирает, замечая безупречную атаку. Наступает полная тишина. Через губу противнику приходится опустить меч и поклониться.

— Побеждает Юкимуро.

Слезы счастья застыли в моих глазах. Разве можно быть настолько счастливой? Юкимуро и Тэнгоку сделали то, что не смогла я. Они принесли честь моей семье, но главное - покойному батюшке. Спасибо вам, преданные воины!

Глава 6. Разоблачение

БУМ! БУМ! БУМ! Звучат ритуальные барабаны тайко. Трибуна ревет. Весь замок сегуна чествует имя моего отца! Я как в сказочном сне! Сбылись все мои мечты! Но почему-то чувствую, что не может быть так хорошо. Есть какой-то подвох? Стоит ли бояться, что хрупкое счастье разобьется вдребезги о серую реальность?

— Стойте! Стойте! Этот фестиваль — фарс!

Пронзает трибуну рев. Словно это громовая молния. Этот голос до боли мне знаком. Точно! Это Рютаро? Но что он делает? На фоне парадных одежд грязные лохмотья ронина выглядят куда более жалко, чем на том базаре. Неужели он думает, что его слова возымеют вес на сегуна?

— Вы чествуете имя великого генерала Кадзема. Но его род давно прогнил!

Упорно кричит ронин. Охрана выхватывает мечи, но советники подают знак рукой, и оружие тут же опускают. Слышу голос откуда-то сверху, ровный, глубокий, раздающийся по всей широте, по всему замку. Неужели это говорит сам сёгун? Точно, он!

— Говори, бродяга! Если твои слова окажутся пустой бранью, твоя голова украсит эти ворота!

Рютаро, оборванный, с диким, безумным взглядом, указывает грязным пальцем на меня. Пытаюсь уйти, но меня тут же хватают люди, заставляя предстать перед человеческим судом. А справедлив он - этот суд?

— Видите эту девчонку? Она дочь генерала Кадзема! И его личный позор! Она не умеет держать меч и позорит память предков, скрываясь, как трусливая крыса!

Вокруг проносится ропот. Мне ничего не остается, как признать этот грех - да, я та самая дочь, что скрывалась 18 лет от сегуната. Отец учил меня не бежать от опасности, принимать ее с достоинством, без страха в глазах. Снимаю шляпу и показываю лицо.

— Да. Это так. Я действительно дочь генерала Кадзема. Но вы ошиблись. Я не скрываюсь. Лишь смотрю, способы ли те, кто называют себя воинами, заметить врага у себя под носом. Ты, ронин, заметил.

У Рютаро вылезают глаза, белки его глаз наливаются кровью. Он брызжет слюной, трясет катаной, безумно, оглушительно кричит на весь двор:

— Я вызываю тебя на бой! Докажи, что в твоих венах течет кровь воина или твой клан будет распущен сегодня же!

Конечно, Рютаро нечего терять. Он потерял своего господина и его поместье вместе с доходом. Осталась лишь честь. Неужели самурай, клявшийся в преданности моему отцу, нарушит слово, подведет под конвой его дочь?

Сегун мягко, снисходительно кивает, словно дает игрушку капризному истеричному ребенку. Его голос низкий, глубокий, разносящийся по всему двору:

— Генерал Кадзема был моей правой рукой…Если его дочь всего лишь слабая женщина, скрывающаяся за чужими именами, земли Кадзема отойдут государству. Мне не нужны слабые наследники.

Смотрю на брата, а тот чернее тучи. Молчит. Он ведь тоже безвольная пешка, как я. Он не может меня спасти. Тем временем голос сегуна продолжается разлетаться по замку:

— Я даю разрешение на бой. Проверим, течет ли кровь генерала или ты действительно лишь тень в одежде прислуги. Дайте ей меч.

Мне подносят родовую катану моего отца. Смотрю на нее, как на реликвию. Дрожащими руками беру меч, но от волнения выскальзывает из моих рук, падает с глухим стуком на землю. Самураи, ранее чествующие мой клан, теперь издевательски смеются.

— Жалкое зрелище, девочка! Подними твой меч! Попробуй хотя бы замахнуться.

Смеется Рютаро. А мне хочется плакать. Поднимаю меч и прижимаю к груди, словно щит, а не оружие. Со стороны я действительно такая жалкая?

Ронин делает шаг вперед, наносит ленивый, но мощный удар сверху. Удар мгновенно приходится по моему клинку. И тут мне бы блокировать, но.. от страшной отдачи падаю на колени, ломая ногти о камни арены. Как же больно!

— Сдавайся! Уползай назад к своим обязанностям служанки!

Рявкает Рютаро. Сегун хмурится. Толпа ревет и смеется. Сенсуке бледнее Луны. Бедный брат, я знаю, что разрушаю его репутацию. Простит ли он мне сегодняшний позор? А может умереть? Это единственное, что я могу сделать правильного в этой ситуации. Говорю:

- Бей, Рютаро. Чего мух ловишь? Или не можешь справиться с девчонкой?

Глаза наемника вспыхивают огнем. Словно бык, разъяренный местью, он замахивается на меня голым кулаком. Электрический разряд боли оглушает меня. Падаю навзничь. Темные пятна крови крупными каплями падают на мои руки. Это из носа. На арене повисает тишина. Самураи перестают смеяться.

А я встаю. Что мне еще остается? Я всегда вставала, когда мне было больно. Когда отец умер. Когда брат отвернулся от меня. Когда родное поместье превратилось в место, где я больше не чувствую безопасность.

— Ты что дура?

Кричит ронин под ухо.

- Я же убью тебя! Ударь меня! Сделай хоть что-нибудь!

Рютаро поднес меч прямо к моему горло. Больно вжал. Кровь мелкой струйкой затекает в ключицы и грудь. Лениво смотрю в глаза своей смерти - там, в отражении клинка - вижу женщину, усталую и абсолютно безразличную к внешнему шуму. Ухмыляюсь. Это даже забавно. Впервые так свободно и легко.

— Рютаро, я не умею драться, ты это знаешь. Так зачем притворяться той, кем я не являюсь? Я не воин. Я просто служанка, которая всю жизнь училась терпеть и молчать.

Сейчас все закончит. Сейчас...Прямо сейчас. Ронин, наверняка, разозлиться, закатит истерику, начнет кричать, что я - никчемная тень великого родителя, и в конце концов, отрубит мне голову. И я жду. Своего освобождения. Но вместо того, чтобы замахнуться мечом, ронин недоуменно замер. Постояв так пару минут, мужчина плюется в землю, будто увидел что-то мерзкое, и с чувством произносит:

- Я не могу убить эту сумасшедшую! Боги посмеялись надо мной!

Похоже, победа над немощной полоумной девкой, принесла мужчине большой позор и ударила по чувству собственного достоинства. Даже ронин плюется с меня, не решаясь освободить от жизни полоумную дочь самурая. Получается, я даже смерти не достойна?

Советники сегуна изучающе всматривается в мое лицо. Наконец один из них говорит:

— Господин, дочь великого самурая проявила храбрость, но мы не можем пощадить ее — противник не просто обычный воин, а ронин, политический преступник и ваш заклятый враг. Что было бы, если замок действительно нуждался в защите? Дочь великого Кадзема, вашей правой руки, не смогла бы защитить внутренний двор, не то что отомстить виновнику обиды! Вассалы могут решить, что законы бусидо ничего не значат для вашего дома!

Повисает мертвая тишина. Задерживаю дыхание в ожидании вердикта. Вот сейчас...он скажет, что меня надо казнить. Публично или дома, в поместье. Мне бы хотелось, лежать в могиле вместе с моим отцом. Но получится ли?

И вдруг…не верю своим глазам! Сёгун в сопровождении кольца элитных гвардейцев медленно спускается по массивной деревянной башне. Ко мне. Каждый его шаг сопровождается глухим ударом барабана. Я тут же бросаюсь на колени. Слышу все тот же голос, низкий, глубокий, пробирающий до мурашек:

— Подними голову!

Что он только что сказал? Попросил поднять голову? Но младшим по чину запрещено смотреть сегуну в глаза. Нет. Мне послышалось. Он не мог такое сказать.

- Подними голову! Как тебя зовут?

Поднимаю голову. Нерешительно смотрю в подбородок сегуна. А у самой желудочки свело, низ живота щекочет, подмывает освободить желудок.

- М-м-меня зовут Хотару.

- Хотару? Пишется как "светлячок"? Хорошо. Красивое имя. Твой отец его выбрал неслучайно.

О чем он говорит? Причем здесь имя?

- А теперь скажи, Хотару, честно. Ты боялась умереть там, в грязи?

Повисает гробовая тишина. Боялась ли я? Нет. Не боялась. Мне впервые было легко.

— Нет. Напротив, я испытала легкость. Без меня всем будет только легче. Так лучше.

Сёгун проводит рукой по запекшейся ране на моем лбу.

— Посмотрите на нее. Она ранена, истощена, но ее дух не сломлен. Убить ее сейчас — значит выбросить редкий алмаз только потому, что он еще не огранен. Наказание будет другим.

Не верю своим ушам! Он точно сейчас говорит обо мне? Сегун поворачивает ко мне и говорит:

— Ты отправишься в провинцию Этиго и будешь до последней капли пота оттачивать искусство меча. Твой мастер — Масао, опытный воин, ныне — садовник риса. Он имеет скверный характер, так что подойдёт — вобьет в тебя толк. А если нет, ты навсегда станешь изгоем без рода и имени.

- Господин, я не подведу!

Кланяюсь до земли так, что окровавленный лоб грязниться о рыхлую землю. Как еще могу выразить ту благодарность, что испытываю сейчас? Сегун подарил мне шанс на новую жизнь. И сделал это изящно, подав все как ссылку в целях моего воспитания. Он заметил во мне что-то, чего я сама пока не вижу в себе. Можно ли быть настолько счастливой?

Глава 7. Дальняя дорога

За окном — теплая осень, сакура облетает и оставляет свои следы на воде. Но в моем доме — трудное прощание. Домашний доктор уже осмотрел мои раны и дал понять ясно — ничего не угрожает моей жизни. Брат нервно ходит из стороны в сторону, волоча за собой тяжелые полы роскошной одежды, нервно постукивая веером по своей ладони. Он даже не смотрит на меня. Сейчас его занимают тяжелые думы о будущем — борьбе за репутацию нашей семьи.

— Я до сих пор не могу поверить, что это случилось! Как глава клана, я опозорен! Наш отец, великий дайме, в гробу переворачивается, зная, что его дочь уезжает в эту проклятую глушь!

Говорю тихо, как будто извиняюсь:

— Ты сам говорил, что мне нужно закалить характер.

— Закалить характер?! Ты, кровь знатного рода, будешь жить в хижине, пачкать руки в земле и сажать рис вместе с вонючими крестьянами! Ты хоть понимаешь, что станет с твоей кожей? А если соседи узнают, что моя сестра — обычная грязная жрица рисовых полей?! Это же пятно на всей нашей семье!

— Брат, я сделаю все, чтобы не посрамить честь семьи.

Фусума с шумом захлопывается, и я остается одна. За окном — приятная трель птиц. На сердце — рваная рана, которую нанес мне брат.

Расстилаю на татами два больших квадратных куска ткани «фуросики» — один синий с узором, второй — плотный, промасленный, для защиты от дождя. Аккуратно расправляю по швам запасное дорожное кимоно из плотной хлопчатобумажной ткани касури темно-синего цвета. Путь до провинции Этиго долог. Дороги полны бродяг и разбойников. Скромность в одежде — это не выбор, а необходимость, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Достаю из шкатулки гребень для волос и несколько шпилек «кандзаси». Это мамины. Впервые беру их в руки. По случаю отъезда. Затягиваю тугой хвост над головой, убираю волосы.

Беру в руки небольшой тяжелый предмет, завернутый в шелковую ткань с традиционным орнаментом. Разворачиваю. Это кайкэн — изящный, но смертоносный кинжал в ножнах из белой магнолии. Теперь, когда моя личность раскрыта, честь обязывает носить оружие, хотя бы на случай самозащиты. Кладу кинжал в самый центр первого фуросики, рядом с дорожной аптечкой, где лежат сушеные корни женьшеня, бинты и целебные мази.

Так, теперь — дорожное снаряжение. Поверх кимоно повязываю гэтры «кехян», защищающие икроножные мышцы. На плечах — легкая соломенная накидка мино, которая спасет от проливного дождя, а на голове — широкая соломенная шляпа амигаса, скрывающая лицо от солнца и любопытных взглядов. Обуваю прочные соломенные сандалии «варадзи». В дорожный узелок прячу запасные пеньковые веревки к ним — в пути обувь быстро изнашивается. Туда же укладываю ценную рисовую бумагу, на вес золота, тушь и кисти для писем, а также семейный свиток, подтверждающий мою личность. Вот и все. Накидываю мешок за спину и окидываю взглядом поместье. Жалко прощается с местом моего детства, но еще хуже не воспользоваться шансом на новую жизнь. Делаю первый шаг.

Проходит много дней, прежде чем дни сливаются в недели, недели — в месяцы. Я проделала огромный путь, но так и не добралась до провинции Этиго. Весь день идет дождь, молотит, как из ведра. Глиняный тракт размыт. Иду под проливным дождем. Худой соломенный плащ, и без того невесть какая защита, совсем потемнел от воды и превратился в гирю. Шляпа амигасо пока скрывает поникшее лицо путника, но уже не знаю — двигаюсь ли в правильном направлении или сбилась с пути. Мне хочется есть. Дрожу от холода. Почему я вообще решила, что осилю в одиночку? Может, брат был прав и я всего лишь избалованная кукла, не нюхавшая пороху?

Но вдруг…перед моими глазами воздух начинает дрожать. Мир теряет краски, становясь черно-белым. Что происходит? Может, я умираю? Нет. Я все еще хочу есть, мне холодно и мокро. Значит, жива.

Осматриваюсь. Мимо ковыляет нищий. Почему возле его головы горит мягкое теплое свечение? Это похоже на нимб. У что меня галлюцинации или я правда вижу святого?

Вместо ответа меня озаряет вспышка — не то воспоминание, не то галлюцинации от недоедания и тяжелой дороги. Вижу это проклятый дождь. Он льет, как из ведра. Нищий сидит у стены заброшенного храма, сжавшись в комок. На нем грязное, некогда богатое кимоно, превратившееся в лохмотья. Наверное, он ронин, как и Рютаро.

В руках крошечный, завернутый в грязный лоскут конопли узелок. Мужчина бережно разворачивает его. Внутри — половина холодного, засохшего рисового колобка (онигири), испачканного золой. Бродяга подносит онигири к губам, собираясь откусить.

Рядом слышится тихое, жалобное поскуливание. Из-за угла храма, пошатываясь от слабости, выходит пес. Из его пасти идет пар. Ребра животного обтянуты кожей. Пёс останавливается в трех шагах от человека, садится на холодную землю и утыкается взглядом в кусок риса.

— Уходи… У меня и самого ничего нет. Сегодня на усадьбе самурая работали другие. Мне не дали ни монеты.

Пёс не двигается. Он опускает голову на лапы, продолжая смотреть на онигири слезящимися глазами. Мужчина тяжело вздыхает. Он отламывает от половинки онигири три четверти. Себе оставляет лишь крошечную щепотку риса на один зуб.

— Похоже, в этой жизни у нас один господин — голод. На, бери. Хоть кто-то из нас согреется.

Мужчина протягивает ладонь с рисом. Пес слизывает рис с ладони нищего.

Толчок в плечо возвращает меня в реальность.

— Эй! Смотри, куда идёшь! У тебя что глаз нет?

— Извините, господин!

Поспешно кланяюсь и отшатываюсь в противоположную сторону дороги. Проблемы мне не нужны. Но… что я только что видела?

Проходит еще какое-то время. Я дохожу до безымянной полуразрушенной деревни. Покосившаяся соломенная крыша, черная грязь. Неужели есть что-то хуже этого?У дороги сидят голодные дети с раздутыми от недоедания животами. Они грызут древесную кору.

И снова откуда ни возьмись вижу ЭТО — чистое свечение, исходящее от детей. Может, я просто схожу с ума? Трясу головой. Хотару, держись. Ты не имеешь право сдаваться! Углубляюсь в деревню. Выхожу на площадь. А там — самураи-вассалы в богатых темных кимоно верхом на конях. Только этого мне еще не хватало! Быстро прячусь за угол дома.

— Где налог, женщина? Семья твоего мужа недодала три меры риса!

Смотрю на крестьянку, которая стоит на коленях перед всадником, плачет, бьется головой о грязь.

— Господин Сато! Дожди погубили урожай! Мои дети умирают! Сжальтесь!

Но мужчина только ухмыляется и поднимает плеть. Как он может быть таким жестоким? Вдруг вокруг вассала закручивается тяжёлый зловонный багрово-черный вихрь. В этом дыму я вижу лица, больше похожие на мумии, чем на живых людей. Может, это лица тех, кого он обрек на голодную смерть?

Воин замахивается кнутом. Не могу на это смотреть!

— Остановитесь! Если закон требует ударов — бейте меня! Я забираю ее долг себе.

Слышу издевательский смех. Сато расплывается в грязной улыбке.

— Чья это девка? Проучить ее!

Град из тяжелых ударов сыплется на мои плечи, руки и спину. Пытаюсь закрыть локтями лицо, чтобы не попало в глаза.

— Пойдём!

Командует самурай, когда на моем теле ни остается ни одного живого места. Самураи уходят. Сеять смерть в другое место. С облегчением выдыхаю.

Замечаю, что крестьяне со страхом и благоговением смотрят на меня. Женщина, что лежала в грязи, подходит:

— Спасибо, госпожа…Но они вернуться и убьют нас.

Я молча достаю последние гроши из узелка и протягиваю матери, тех голодных детей, от которых шло необыкновенно свечение.

— Возьмите. Вам нужнее.

Проходит еще несколько дней с тех пор, как я брожу по черному бамбуковому лесу. Мастер Масао, ваша деревня все дальше, а мое сознание раскалывается надвое. Происходят, какие то странные вещи, которые я не могу объяснить. Мой лоб горячий. Кажется, я впала в безумие. Нет ни денег, ни еды. Неужели здесь, в этой грязи, бесславно закончатся мои дни?

— Отдавай узел, сучка, или я…

Выкрикивает какой-то мужчина, выскакивающий из-за кустов. Падаю наземь. От усталости. Безразлично смотрю на мужчину с зазубренным ножом. Внутри — пустота. Нет сил что-то доказывать и объяснять.

— Кошелек, сучка! Или жить тебе надоело?

Поднимаю глаза. Медленно. В самом сердце разбойника, сквозь грязное месиво черни, пробивается хрупкий цветок — любовь к больной дочери. Слышу слова, как наяву: «Я спасу тебя, доченька! Я достану тебе лекарства!». Видение исчезает. Значит, этот разбойник промышляет насилием ради спасения невинной души? Смотрю ему в глаза и слышу его имя — Кума.

— Кума, твоей дочери не поможет чужая кровь.

— Откуда ты знаешь мое имя? Ты демон?

Отшатывается мужчина.

— Я — просто путник.

Слабеющими руками открываю фуросики. Протягиваю сушеный имбирь.

— Это все, что у меня есть. Имбирь собьет ее жар.

А затем теряю сознание.

Глава 8. Масао

Открываю глаза. Где это я? Пробую пол рукой. Чистое татами. Пахнет горькими травами и дымом очага. Поднимаюсь на локтях. У окна от меня сидит спиной пожилой мужчина в простом кимоно. Он точит деревянный меч боккен. Кто это? Несет ли он какую-то опасность?