Сказание о Ямата Кагура

Вопреки моим ожиданиям, Джин отворачивается, не задавая лишних вопросов. «Ты любишь этого мальчишку?», — проносится в голове гэнина, — «Что ж, главное, чтобы твоя любовь не погубила вас обоих».

Джин…Он всегда был таким…спокойным, продуманным. Он слишком умен, чтобы опуститься до ревности или закатывать дешевую драму. Как я могла в нем сомневаться? Опасаться стоит лишь Рэна.

Ясно и отчётливо слышу стон…стон Юки…во сне. Болезненный. Не хороший. Что происходит? Вскакиваю с татами без всяких предисловий. Плевать, если кто-то проснётся. Возможно, Юки сейчас в опасности.

Трогаю лоб девочки. Да, я оказалась права. Она еле дышит. Дыхание тяжёлое, затруднённое. Вся мокрая. Да с нее пот ручьём! Как я сразу это не заметила? Я же проходила мимо ребёнка. Была занята мыслями об Иссае, в то время, как Юки отчаянно боролась за жизнь.

— Джин! Рэн! Сюда, скорее! У Юки сильный жар. Она без сознания и совсем горячая!

— Какого чёрта ты орёшь в такую рань?

Лениво потягивается Рэн, укутавшись в потрёпанное одеяло.

— Я сыт по горло этой войной. Месяцами ни единой спокойной ночи, вечный голод, а теперь ты ещё не даёшь закрыть глаза.

Джин, сидевший в углу на циновке, занят своим любимым делом — медленно протирает клинок. Лишь на секунду он одаривает меня своим привычным насмешливым взглядом.

— Хотару, ты еще не наигралась в спасительницу? С девчонкой все в порядке. Проверь лучше свою голову.

— Заткнитесь вы оба! Вы ничего не понимаете!

Выкрикиваю, и слёзы предательской волной вырываются наружу, капают на мои руки, я не в силах их остановить.

— Она же весь вечер вчера простояла на жутком морозе у статуи Будды! Ее реально лихорадит, она тает, как свеча!

Джин меняется в лице. Его глаза, полные привычной усмешкой, становятся серьезными, даже чернеют. Он дохрамывает до футона Юки, проводит по лбу.

— Проклятье! Хотару не врет. У девчонки жар.

Рэн вскакивает с футона, со злостью пинает балку.

— Простояла под снегом? Да вы издеваетесь? Как я устал! Хотару, я очень устал от того, что ты трясешься над каждым встречным бродяжкой, кроме тех, кто действительно рядом!

— Что там за шум?

Один из беженцев, плотнее укутывается в тряпье. Молодой крестьянин, с противным масляным лицом, тот самый, который называл Юки продажной женщиной, срывается в истерику:

— Девчонка заболела? А вдруг это чума или черная оспа?! Она же нас всех заразит! Вышвырните её на улицу, пока мы не слегли вслед за ней!

— Завали пасть, пока я тебе её не зашил!

Сабуро, главарь банды, тяжело поднимается во весь рост, угрожающе поправляет свой пояс.

— Думайте башкой, стадо. Если настоятель и монахи узнают, что у нас тут ходит зараза, они не станут разбираться, чума это или простуда. Нас всех выгонят из храма прямо на мороз. Хотите сдохнуть в сугробах?

По рядам крестьян проходит испуганный шепот.

— Что же делать?..Что нам делать?

Всхлипываю я.

— Травы.

Выговаривает худой серьёзный старичок, испечренный сетью морщиной.

— Нужны травы. Зимние лечебные травы. Только ими можно сбить такой жар.

— Но они растут высоко на склонах, в самой глуши. Кто туда пойдет?

С этими словами Джин пытается подняться, но резкая боль в раненом бедре заставляет его незаметно поморщиться и остаться на циновке.

— Я… я могу пойти.

Раздается до боли знакомый голос. Иссай проснулся? Я совсем про него забыла! Юноша вжал голову в плечи, мнет края худой накидки.

— Я… я знаю эти горы.

Заикаться Иссай.

— Настоятель… он часто наказывал меня. Гонял на дальние склоны за хворостом даже в самые лютые зимы. Я точно знаю, где под снегом растёт нужная трава.

Поднимаю на него глаза, полные боли, испуга и отчаяния. Этот мальчишка? В горы? Да он же еле стоит! И рана еще не зажила. Почему ни Рэн? Почему ни кто-то другой?

Перевожу обреченный взгляд на Юки. Лоб весь в испарине. Малышка, держись.

— Иссай, ты пойдешь со мной. Рана еще не зажила. Я помогу тебе донести сумки.

— Хотару, ты пойдёшь с этим чужаком?

Рявкает Рэн. Мужчина медленно, шаг за шагом двигается ко мне, его лицо полыхает от ярости и ревности.

— Ты пойдешь с ним? С этим… как его…Иссаем? В горы? На целый день? Подумай, что может произойти с монахом, который в жизни не видел женщины?

Иссай вспыхивает. Его плечи еще ниже опускаются, мальчишка вжимает голову.

— Хотару, ты не оставляешь мне выбора.

Угрожающе процеживает сквозь зубы Рэн.

— Я иду с тобой.

— Нет, Рэн, ты остаешься.

В этот миг маска решимости на лице мужчины сменяется грубой отчаянной злобой.

— Задача гэнинов куда важнее. Вы с Джином костью в горле встанете, но не пустите местных монахов к пристройке. Они не должны заметить отсутствие Иссая. Скажете, что он тяжело заболел, объявите жесткий карантин. Ни одна душа не должна сунуть сюда нос, иначе они поймут, что его нет, и нам конец.

Рэн стискивает зубы так, что желваки ходят ходуном. Развернувшись, он со всей силы бьет кулаком по деревянной стене, едва сдерживая клокочущую ярость.

Джин, с больной ногой, выглядит сейчас жалко, он молча отворачивается от меня. Наверняка, чтобы я не видела его бессилие. Через некоторое время он собирается и привычным тоном бросает:

— Идите уже. И постарайтесь не сдохнуть по дороге. Нам еще не хватало хоронить двоих вместо одной.

Снег, словно безмолвное чистое сияние, мертвым грузом лежит в горах. Вдали виднеется ледник. Суровая красота зимнего леса завораживает, но с каждым шагом подъём дается все сложнее и сложнее. Мы идем

по узкой тропе, плечо к плечу, утопаем в тяжелой манной крупе, как две спички, готовые вот-вот потухнуть от дуновения холодного ветра.

Иссай, сутулясь, тащит пустую корзину для трав. Он то и дело поправляет капюшон, пытаясь скрыться от моего изучающего взгляда. Не могу не смотреть на Иссая. В этом зимнем лесу, где каждая ветка покрыта белым иней, мне он кажется, сказочный принцем, потому что сам бледный, беловолосый и такой же недосягаемый, как и эти шапки горных вершин.

Кутаюсь в старое поношенное хаори. Иссай же идет босиком по снегу в соломенных сандалиях, не произнося ни слова. Ни жалоб на холодный ветер, ни ругательств по поводу собственной усталости. Он ни разу не остановился на перевал. Улыбается, делает вид, что все в порядке.

— Д-дети… они чисты духом, госпожа.

Поясняет мне Иссай.

— Небо не оставит Юки… Не волнуйтесь.

От слов монаха мне становится тепло на душе. До чего этот мальчишка мягок, наивен и добр! Вот и сейчас. Улыбаюсь, как полная дура, и ничего не могу с собой поделать. Мысли — бабочки-однодневки, порхают в разные стороны, не оставляя после себя никакой конкретики. Стоп! Хотару, соберись! Юки сейчас борется за жизнь, настоятель выживает Иссая из храма и выживет, если пропажа обнаружится, а ты летаешь в облаках! Что с тобой такое происходит?

— Иссай, помнишь, ты рассказывал, что настоятель гонял тебя в гору за хворостом даже в лютые метели? Как думаешь, мог ли настоятель тогда надеется на твою смерть?

Иссай вздрагивает. Глаза юноши округляются в испуге и удивлении.

— Нееееет, госпожа.

С полной уверенностью протягивает Иссай.

— Настоятель мне как отец. Именно он приютил меня, научил держать четки и читать молитвы. Если бы не он, я…

Юноша запинается. Его плечи опускаются. Он испуганно перебирает пальцами край своей поношенной сутаны.

— Он… он строг со мной из любви. Кто я такой? Неуклюжий, глупый, с лицом, на которое людям тошно смотреть… Настоятель просто хочет, чтобы мой дух стал крепче, а тело сильнее.

Смотрю на него, и сердце разрывается. Святая простота.

— Ты слишком строг к себе, Иссай.

Грустно произношу я.

— Настоящая грешница — это я. В недавнем военном походе… когда мы шли с гэнинами, мне пришлось убить человека. Я смотрела в его глаза, спокойно, даже холодно, пока он умирал, и ничего не сделала. Я его не спасла. Более того. Столько раз видела голод и смерть, столько людей погибло у меня на глазах…Где тогда был Будда? Почему он никого не спас?

Проклятье! Вот уже второй раз я даю себе слабину. Слезы утробной волной выкатываются наружу, капают на руки. Губы и голос дрожат. Глупая женщина, остановись.

Но вместо того, чтобы презирать меня, Иссай, этот мальчишка, что еще недавно боялся даже коснуться меня, делает шаг ко мне. Решительно. Снимает с себя тёплую накидку, набрасывает мне на плечи. Спокойно. Безо всяких объяснений.

Поднимаю на него свой взгляд, полный шока, боли и негодования. Ты не презираешь меня? Честно не презираешь?

— Боль, что ты чувствуешь…

Произносит монах.

— …доказывает: ты не стала бездушным орудием. Ты… ты прекрасна в своем сострадании…Хотару.

Он впервые…назвал меня по имени. Слеза безмолвно течет по моему лицу, выражая все несказанное, пристыженное, спрятанное под половицы долга, обид, глупых «так надо». Теперь только одна мысль вертеться у меня на языке: «Иссай, ты правда считаешь меня прекрасной?» Знаешь ли, сколько раз ударилось мое сердце в минуту, когда ты подарил мне эти два слова?

— Ты спрашиваешь, где был Будда?

Уверенно продолжает Иссай.

— Я расскажу тебе кое-что. Но пообещай не смеяться надо мной.

Сосредоточенно вглядываюсь в его глаза, серые, спокойные, как гальки на дне горной реки.

— Однажды, медитируя перед статуей Золотой Будды, я… я увидел, как он открыл глаза. Будда смотрел на меня, как живой. Смотрел и улыбался…лукаво так, как будто что-то знал, но не говорил. Я решил, что это знак. И пошел к настоятелю, надеясь разделить с ним эту радость. Но он рассердился, велел мне молчать и никому больше не говорить об этом. С того дня его отношение ко мне резко изменилось.

— Почему?

— Думаю, он увидел в моих словах ростки гордыни. Он посчитал, что я возомнил себя избранным. Возможно, это испытание от богов, которое я должен пройти с открытым сердцем. И я принимаю это смиренно.

Сколько же мудрости и силы в этом мальчишке! На первый взгляд он такой хилый, даже меча поднять не может! Но…идет в горы, со мной, хотя не обязан, по снегу, в одних соломенных сандалиях, ни слова о собственных страданиях, тяжелом труде, одиночестве, травле со стороны настоятеля. Да у него несгибаемый стержень!

Какое-то время между нами висит тишина, расслабленная, словно вакуум пустоты, в который меня унесло, смыло всю чушь в голове, все эти мелкие мысли о долге и чести своей семьи, о победе над демоном, о глупой и плоской морали.

А потом…вспоминаю, что тоже видела что-то подобное, видение.

— Видение…

Задумчиво протягиваю я.

— У меня тоже было видение недавно.

— Ты можешь мне рассказать.

Участливо улыбается Иссай. Начинаю свой рассказ.

— Это было на тракте, у горной заставы. Я видела женщину. Она была в купальне, расслаблена. Она смывала с себя дорожную пыль и кровь. У неё были длинные черные волосы, а на левом плече — шрам в виде цветка пиона. Я видела каждую деталь…Верхняя губа больше другой. Высокие скулы. Волевой подбородок. Шпильки для фиксации прически. Она была…прекрасна.

Иссай внимательно смотрит на меня, слушая мое описание. Затем он переводит взгляд на гладкую поверхность замерзшего ручья неподалеку.

— Хотару, опиши её еще раз.

— К чему это? Верхняя губа чуть больше нижней, лисий, немного лукавый разрез глаз… Волосы уложены в высокую шишку на голове. Ну и шрам в виде пиона…

— Госпожа Хотару… Но ведь это вы. Вы сейчас описали саму себя. У вас точно такая же губа, лисьи глаза и этот шрам.

Обмираю. Что он только что сказал? Обнажаю клинок. Медленно опускаю взгляд на сталь, чтобы увидеть собственное отражение. Там, на прозрачной пластине стали, на меня смотрит незнакомая женщина. Глаза загадочно блестят, будто она что-то хочет сказать, но не может. Верхняя губа дерзко вздернута вверх. Шпильки, точно кинжалы, торчат из прически. И шрам…Этот шрам я получила во время боя с Хиро.

Как Иссай успел его разглядеть? Сейчас это даже не важно, потому что эта мысль влечет за собой другую, куда более пугающую: в ту ночь на заставе я сидела в темноте и разговаривала сама с собой, теряя рассудок от одиночества и страха. Нет. Не может быть.

Или…Задумываюсь. В бане ведь было очень темно. Горячий пар… Бадья с водой. Возможно, та загадочная воительница, которую я приняла за родственную душу… была лишь моим собственным отражением в колеблющейся темной воде? Неужели Иссай всё-таки прав? Я разговаривала сама с собой?

— Твое видение было не о ком-то другом.

Ставит вердикт Иссай.

— Небо послало тебе знак. Может быть… может быть, тебе стоит заглянуть в себя глубже? Как я пытаюсь заглянуть в свою непутевую душу. Перестать искать ответы во внешнем мире, в войнах или чужой философии, и узнать, что на самом деле скрывается внутри тебя?

Тут Иссай смущенно кивает и делает шаг назад, уступая мне дорогу. Мы молча продолжаем свой путь вверх по склону, оставляя следы на девственно чистом снегу. Впереди сквозь кроны деревьев пробивается свет. Но я все не могу забыть слова молодого монаха: «Твое видение было ни о ком-то другом…»

К тому времени, как мы доходим до верхушки горы, уже глубокая ночь. Девственно белый снег искрится под светом Луны. Как там бедная Юки? Целый день без лекарств…в этой промозглой холодной пристройке. Из мрачных мыслей меня выводит Иссай.

— Ледяной лотос растет только там, где сходятся ветры.

Объясняет юноша.

— Мы почти поднялись на вершину горы. А значит, можно начинать.

С этими словами монах садится прямо в сугроб и голыми руками тщательно разгребает большущую шапку снега! Его и без того, синие от холода пальцы, быстро немеют от ледяной крошки.

— Корень прячется под глубоким снегом.

С одышкой поясняет Иссай. Дыхание у юноши тяжёлое, сбивчивое от работы — он использует руки, как лопаты, не жалея себя, гребет и гребет целые шапки снега, не останавливаясь ни на минуту. Падаю на колени рядом с ним и принимаюсь за ту же работу. Иссай вздрагивает.

— Что вы, госпожа? Это вас недостойно! Я сам!

— Все в порядке, Иссай.

Улыбаюсь я.

— Не забывай, я воин, а не дворцовая дама.

— А, ну если так…

Смущённо протягивает монах, и мы продолжаем раскопки в этой ледяной пустыне. Украдкой смотрю на Иссая. Сейчас его серые глаза отливают маленькими золотыми крапинками, как золото в реке. Это странно, но даже в этом холоде, вопреки всем нечеловеческим условиям, я не хочу возвращаться назад. Завтра, когда мы вернемся в пристройку, мир станет прежним — плоским, грубым, пустым. Я продолжу свой путь и мне снова придётся убивать…ради чужого счастья — чести моей семьи; держать лицо перед братом, а в скором времени и перед мужем — чужаком, который будет целовать мои ноги, не касаясь души. Я больше никогда не увижу Иссая.

— Иссай-сан…Ты провел в храме практически всю свою жизнь. Посвятил всего себя Будде. Но скажи, неужели за все эти годы ты никогда не интересовался женщинами? Ты никогда никого не любил?

Иссай вздрагивает. Становится задумчивым. Наконец говорит:

— Была одна девушка. Не знаю, о чем она молилась, но…Был дождь. Лило, как из ведра. Все прихожане спрятались по домам. Мы тоже. А она…Она стояла на коленях перед алтарем. Целый день. В ее взгляде была такая сила и такая несгибаемая вера, что я, десятилетний сопляк, не мог оторвать от нее глаз. В этот момент я понял, что люблю ее.

— Что с ней стало?

— Она ушла. И я больше никогда не видел ее.

Иссай поднимает на меня свои светлые лучезарные глаза, улыбается мне, но я понимаю, что за этой маской скрывается горькая боль и одиночество.

— Но ты надеешься ее встретить еще раз?

— Понимаешь, Хотару, это даже не важно. Просто вся её суть…

Лоб Иссая напрягается в морщинах, пытаясь выразить нечто невыразимое.

— …она словно сама чистота. Ни единой суетной мысли на лице, ни тени гордыни. Я словно увидел живое воплощение Бога. А кто я? Чужак. Изгой. Урод среди своего народа.

Тут Иссай замирает, его лицо вытягивается в удивлении, детском, таком весёлом.

— Смотри, Хотару! Там, у основания скалы.

Вглядываюсь. Действительно. Что-то лежит. Корень ледяного лотоса? Мы всё-таки докапались?

Иссай с усилием отламывает кусок промерзшего грунта. Свет Луны падает на эту находку. Внутри льда — обмерзший корешок какой-то травы. Вероятно, это и есть тот самый целебный цветок.

— Мы нашли его… Он спасет ребенка.

Смеётся монах. Его радость такая искренняя и добрая. А вот я…еще пару минут назад готова была пойти на грех — бросить все и сбежать, поддаться чувствам, сиюминутному порыву. Глупая юность, замолкни.

Чтобы прийти к утру, мы с Иссаем спускаемся с горы всю ночь. Если бы ни Луна, которая освещает нам путь, клянусь Буддой, я бы давно запнулась о какую-нибудь корягу и кубарем покатилась вниз. Каждый шаг здесь может быть последним. Ступаем ребром стопы, набекрень, чтобы не поскользнуться на крутом склоне.К утру мои колени горят огнем. Но Иссай ведет себя более достойно. Его шаг выверен и хорошо продуман. Он знает, куда ступать, как ставить ногу, чтобы не поскользнуться. Видимо, юноша не соврал. Настоятель действительно гонял его по склону. Иначе как объяснить его профессионализм в этих забытых Богом горах?

Мертвенно бледные наконец добредаем до храма. Настоятель и его монахи еще не проснулись. На территории храма тихо. Это хорошо. Пока никто не заметил, живенько ковыляем до пристройки. Внутри все та же картина. Юки лежит на соломенном ложе без сознания. Сердце за нее кровью обливается. В ее руках грубо вырезанный деревянный кролик. Видимо, подарок Сабуро. Сам мужчина расположился рядом, прямо перед больной. Суровый, покрытый шрамами, одноногий. Грубые черты лица потемнели, словно тучи, нависли над глазами крестьянина. Он не спал несколько дней. Неужели и вправду под маской чёрствого человека скрывается добряк, ранимый чужого до ребёнка? Остальные мятежники тоже не спят. Они обступили ложе, словно собрались на похороны. Только один крестьянин лениво посапывает, тот самый, с масляным противным лицо, имени которого не знаю. Мужчина развалился на соломе, развел руки и ноги в стороны, насладившись свободным пространством. Тьфу! Противно смотреть!

Рэн нервно расхаживает по сторонам, словно зверь, загнанный в клетку. Джин обоперся о колонну и не отрывает взгляда от сиротки. Его бедро полностью здорово.

Сабуро, завидев нас, резко подскакивает, делает шаг вперёд. В его глазах надежда, детская, хрупкая, набожная.

— Принесли?.. Великие боги, девчонка спасена!

Бережно, словно горный хрусталь, Сабуро забирает из рук монаха корень, передает его одному из мятежников, чтобы тот готовил отвар. Иссай в ответ только мягко улыбается, бессильно опираясь на косяк двери. Лишь одна я знаю, чего стоит ему эта улыбка.

Перевожу дух, скидываю с себя мокрые вещи.

— Лотос рос у самого ледника. Если бы не Иссай… я бы сорвалась в ущелье в тумане.

Из темноты угла раздается желчный смешок. Это крестьянин. Тот самый, с масляным лицом. Он проснулся от шума и теперь, сидя на корточках, точит свой ржавый нож обломком камня.

— Надо же. Самурайская дева и святоша целые сутки терлись друг об друга на скалах. И ради кого? Ради девки, которая еще осенью за горсть гнилого риса ложилась под любого солдатика в гарнизоне?

Мгновенно вспыхиваю. Как в тот раз, когда убила человека. Рука сама не своя, ложиться на рукоять меча и хочет вытащить его из ножен. Левой свободной рукой пытаюсь усмирить одержимую часть тела. Но мышцы ходят ходуном. Странный голос, будто шипение змеи в ушах: «Убей его, Хотару. Убей…» Закрываю глаза, с силой сдерживаю свой порыв. Выдыхаю:

— Закрой рот, несчастный. Она ребёнок.

Но крестьянин только плюет на пол, вызывая у меня еще большее омерзение.

— Она грязь. И из-за этой грязи мы все тут подохнем, если нас выследит ищейка настоятеля. Монахи не любят, когда в их пристройках прячут бунтарей и блудниц.

— Еще одно слово, старик…

Угрожающе произносит Сабуро.

— …и грязи в этой комнате станет больше — на кучу твоих костей. Замолчи. Она сирота. Теперь она наша.

Тук! Тук! Тук! В углу у котелка нервно стучит ступка. Краем глаза вижу, что Рэн с безумной силой толчет корень ледяного лотоса, ради которого мы рисковали жизнью. Суставы юноши пальцев побелели. Джин сидит рядом, оперевшись спиной о столб, и лениво подбрасывает в воздух маленький кунай. Включаю свой дар, чтобы вслушаться в их разговор, пока делаю вид, что вожусь с Юки. Гэнины что-то от меня скрывают.

— Ты так усердно давишь этот сок, Рэн, будто надеешься выжать из него яд. Полегче, друг. Лопнет ступка — Хотару тебе голову свернёт.

— Мне плевать на травы. Мне плевать на девчонку.

Сквозь зубы процеживает Рэн.

— О, я вижу, на что тебе не плевать. Смотри-ка на них.

Джин кивает головой в сторону меня и Иссая.. В это время монах протягивает мне чистую ткань, чтобы обтереть лицо. На мгновение наши пальцы соприкасаются.

— Они провели в тумане всю ночь.

Выносит вердикт Джин.

— Один плащ на двоих, свист ветра, близость смерти… Они теперь понимают друг друга по шевелению ресниц, Рэн. А ты для нее — просто усталый пес войны, который таскается следом.

— Заткнись! Он монах! Он давал обеты!

— Обеты — это слова для дураков. А они — мужчина и женщина. И настоятель храма, между прочим, спит и видит, как бы скормить Иссая волкам. Наш святой брат слишком добр, а добрые долго не живут.

Рэн тяжело дышит, глядя в спину Иссая. В его глазах мешается ревность, усталость от бесконечных боев и темная, липкая обида. Он что-то произносит, но…проклятье! Не слышу! В голову бьет сильная боль. Сгибаюсь в гримасе боли. Мой дар! Я слишком устала, чтобы использовать чтение душ так долго. Падаю навзничь, рядом с Юки, и отключаюсь.

Что это? Передо мной уже другая картина. Дождь со снегом бьет по каменным плитам храма. Тум! Тум! Тум! Удары дождя, как удары сердца, обрушиваются на плиты, образуя в лужах круги воды.

Маленькая человеческая фигурка привязана к крестообразному столбу. Не пойму, кто это? Из-за плотной дождевой завесы лицо не разглядеть. Только губы…грустные, с запёкшейся кровью. Верхняя одежда с мученика сорвана. Ребра выпирают из боков. Стопы разбиты и в грязи. Где он так замарался? Кажется, будто этот страдалец обошел весь мир босыми ногами по стеклу.

Рядом стоит человек. Лицо закрыто черным плащом… Он держит в руках тяжелую, вымоченную в соленой воде бамбуковую палицу. Голос, до боли знакомый, громом раздается по всему двору:

— Иссай, ты нарушил обет и провел сутки наедине с земной женщиной!

Неужели это голос настоятеля? Похоже. Значит, тот человек, что привязан к столбу, Иссай?

— Я спасал жизнь ребёнка.

Хрипит мученик. И этот хрип действительно похож на голос Иссая!

Вжих! Хлесткий, страшный звук разносится по двору. Вскрикиваю. На коже страдальца лопается первая багровая полоса.

— Ты спасал не ребёнка, асвою гордыню! Я отправлю тебя к праотцам со шрамом блудника!

И снова удар. Да с такой злостью! Почему? Почему настоятель бьет Иссая так, будто он хочет его убить?

Это ведь сон? Просто очередной кошмар? Сейчас я досчитаю до ста, открою глаза, и все закончится. Раз. Свист хлыста проносится в воздухе. Два. Этот свист не исчезает, а становится только сильнее, чаще, злее. Нет! Это все не реально! Закрываю уши, и звук исчезает. Вот, теперь счету ничего не мешает. Три. Четыре. Пять…Досчитав до ста, наконец открываю глаза. Но…что? Почему ничего не исчезло?

В ужасе закрываю рот руками. Тело моего милого доброго Иссая, моего сказочного принца, такого хрупкого, как бледная снежинка, превратилось в месиво. Оно бессильно висит на веревках. Что они с ним сделали?

Настоятель, тяжело дыша, наносит последний, сотый удар. Бамбук с треском ломается о сломанные ребра мученика. Затем мужчина со злостью бросает бамбук на землю.

— Развяжите его. Пусть подыхает за воротами.

Приказывает настоятель смутившимся монахам. Те опустили головы. Наконец, из толпы выделяются двое. Виновато медленно подходят к телу, заглядывают в глаза, словно беззвучно спрашивают: «Что это? Это вообще человек?»