Сестрица Алёнушка и Братец Иванушка. Версия не для печати

Олег Белов

Сестрица Алёнушка и Братец Иванушка. Версия не для печати

Ранним утром, когда малиновый край солнца едва показался над ковыльным морем, дивным полем брели двое. Шли они нестройной походкой людей, чья душа ещё цепляется за остатки хмельного забытья, а тело молит о пощаде. Это брат с сестрой возвращались домой после славной попойки и безудержного веселья на богатой свадьбе их давней подруги — Василисы, прозванной в народе Премудрой.

Идти им было далече. Путь стелился пыльной лентой через бескрайнюю степь, и каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Братец младшенький, Иванушка, — а если без сказочных прикрас, двухметровый жлобяра с пудовыми кулачищами — с похмелу помирал лютой смертью. Глаза его, красные, словно у кролика-альбиноса, слезились от яркого света, а могучие ноги не шли, а заплетались в узел морской. Сестрица старшенькая, Алёнушка, тоже хлебнула горилки сверх всякой меры — сказалась доля старшей бабы в семье, которой и выпить наравне с мужиками положено, и спину держать прямо, и помалкивать, стиснув зубы.

Тишину утренней степи нарушил жалобный, плачущий стон Ивана, больше похожий на хрип умирающего зверя:

— Алёна! Кха, кхаааа!.. Я пиво хочу! Нутро горит, спасу нет…

Алёнушка, не сбавляя шага, лишь желчно усмехнулась. Видно было, что этот разговор только начинается, а сил на воспитательные беседы у неё не осталось вовсе.

— Где ж я тебе, окаянный, пиво в степи достану? — всплеснула она руками. — Ты оглянись: ни кола ни двора, одно марево над горизонтом. А если бы и был у меня заветный бочоночек, так ты бы от него и пробки не увидел! Ты и так вчера в одного бочонок пива усосал, как слон африканский. Хоть бы Василисы постеснялся! Уважаемой невесте подарок приволок, сам на стол перед гостями водрузил, покрасовался, а потом первый же полез пробу снимать. Так до дна и «дегустировал», паразит.

Иван аж споткнулся на ровном месте. В его мутных глазах, затянутых похмельной пеленой, мелькнуло что-то похожее на искру сознания и неподдельного изумления.

— Правда? — он округлил глаза так, что они стали похожи на два блюдца. — Вот те крест, не помню. Помню только, как за стол садились, всё чинно, красиво. Первое «горько» прекрасно помню, и второе тож… А вот после четвертого — как отрезало. Дальше туман, будто в молоке купался.

— Ещё бы! — фыркнула сестрица, придерживая раскалывающуюся голову ладонью. — Да ты и орал это «горько» громче всех. Как? Как ты умудрился за двадцать минут ужраться в хлам, а потом полезть с непристойными предложениями к невесте? Это ж надо додуматься! Счастье твоё, Ванька, что фамилия у неё Премудрая, а не какая-нибудь там Убийцева или Потрошилова — ты бы ту свадьбу в гробу венчальном пережил. Стыда-то было! Я думала, сквозь землю провалюсь, пока тебя за шкирку от алтаря оттаскивали.

— Серьёзно? За двадцать минут? — В голосе Иванушки, который только что был мертвецки бледным, вдруг прорезались живые, горделивые нотки. — Да это ж новый рекорд! Надо будет застолбить достижение…

Но внезапный прилив бодрости тут же схлынул, сменившись прежней вселенской скорбью. Он перешел на жалостливый, скулящий тон:

— Алёнушка, свет очей моих, может, ты всё ж таки пивка прихватила? Не томи душу. В горле — словно кошки драли, продохнуть не могу. Помираю от жажды!

Алёнушка только грустно, как осенний лист на ветру, покачала головой в ответ.

— Ну, хотя бы минералочки? Холодненькой, с пузырьками? — умоляюще прошептал братец, уже не надеясь на успех.

И снова ответом ему был лишь молчаливый кивок отрицания.

— Э-эх! — В сердцах махнул Иван тяжелой рукой и зашагал резвее, ведомый сушняком. — Ну, хоть травушки пожевать, соком землицы-матушки напиться!