После развода. Ты мне нужна

Округляю глаза.

— Папа наругал меня, я обещала ему больше так не делать. Но иногда я хочу повторить это вновь.

— Ты сильно расстроишь папу, Полиш, если так сделаешь. Лучше не надо…

Дочь кивает, я отхожу от неё и возвращаюсь к нарезанию овощей. Ножик в руке не держится, потому что ладони вспотели.

Юля… Юля… ну ладно. Теперь я знаю её имя.

— Поля, помнишь наш уговор? Папе пока не говорим…

— Помню, мам. Ты же обещала за молчание купить мне новый телефон.

Киваю, дочь убегает.

Молчание дочери пришлось покупать в прямом смысле. Она на сто процентов никогда не встанет на мою сторону. С мальчиками было попроще… Они сказали, что мы с их отцом взрослые люди, они лезть не будут в наши отношения.

И вот шесть месяцев я молчу о том, что беременна от бывшего мужа.

Только всё заканчивается этим же вечером.

Павел впервые за полгода появляется на пороге нашего дома, зло сверкает своими небесными глазами, машет по животу взглядом полным разочарования.

И говорит то, что не должен говорить совсем:

— Нам придётся вновь пожениться.

Глава 6. Лиза

Тишина.

После его слов она наступает внезапно и повисает в воздухе плотным, давящим одеялом. Даже Полина, притихшая где-то на лестнице, не решается нарушить её. Я слышу, как стучит кровь в висках, совпадая с бешеным ритмом сердца. А его слова, этот абсурдный, чудовищный ультиматум, все еще звенят в ушах, как навязчивый мотив.

Он стоит на пороге, мой бывший муж. Небесные глаза, которые я когда-то любила, теперь сверкают холодным, почти металлическим блеском. В них нет ни радости, ни нежности, ни даже извинения. Лишь решимость и то самое разочарование, которое он бросает мне, как обухом по голове.

«Пожениться вновь».

Словно мы говорим о сломанной машине, которую нужно починить. Словно семнадцать лет, трое детей и моя израненная душа — это просто чертеж, на котором он красным карандашом рисует новую деталь. Четвертого ребенка.

Мои ладони инстинктивно смыкаются на животе, на еще почти невидимой, но уже такой родной и моей выпуклости. Моей. Не его. Не его решение.

— Что? — вырывается у меня хрипло, будто меня долго душили.

— Ты слышала меня, Лиза. Я не собираюсь бросать своего ребенка. И не собираюсь позволять тебе растить его без отца. Мы поженимся. Восстановим семью.

Он говорит это так уверенно, так буднично, словно объявляет о планах на выходные. В его тоне нет ни капли сомнения, что я могу быть с ним не согласна.

И от этой уверенности, от этого тотального неуважения ко мне и моему выбору, внутри все переворачивается. Усталость, страх, нерешительность — все это сгорает в одночасье, сметенное яростной, праведной волной гнева.

— Ты с ума сошел? — голос мой крепнет, в нем звенит сталь, которую я сама в себе не слышала давно. — Ты приходишь в мой дом, спустя полгода после того, как ушел к другой женщине, и… приказываешь мне? Поженимся? Ты о чем вообще, Павел?

Он хмурится, делая шаг вперед. Я не отступаю.

— Я говорю о правильном поступке. Ребенку нужны отец и мать. Полная семья. Или ты хочешь, чтобы он рос, как… — он замолкает, но я понимаю.

— Как кто? Как несчастный сирота? Как дети Кривошеева, у которых, по словам твоего сына, «норм всё»? — я сама удивляюсь своей язвительности. Горечь льется через край. — Он будет расти любимым. У него есть я. И есть братья и сестра. И будет отец, который будет с ним видеться, если захочет. Но он не будет расти в семье, где папа женился на маме из чувства долга, а по ночам мечтает о другой. Я не позволю этому случиться.

— Лиза, хватит нести чушь! — он повышает голос, и где-то наверху шмыгает носом. Полина. — Это не чувство долга! Это… ответственность.

— Ответственность? — я горько смеюсь. — Ответственность была — не путаться с другими женщинами, пока ты в браке. Или хотя бы предохраняться. А это, Паш, — я делаю шаг к нему, глядя прямо в эти холодные голубые глаза, — Это чистой воды попытка заткнуть совесть. Ты испугался. Испугался, что тебя осудят. Что твои родители скажут: «сынок, как же так, бросил беременную». Что в твоем идеальном мире появится трещина. Нет уж. Я не стану твоим пластырем. Никакой свадьбы не будет.

Его лицо искажается от злости. Он не ожидал такого сопротивления. Он привык, что я уступаю, что я ищу компромисс, что я «мудрая». Но есть вещи, в которых мудрость заключается в том, чтобы быть стервой.

— Ты эгоистка! Ты думаешь только о себе! — шипит он.

— Да! — выкрикиваю я, и это звучит как освобождение. — Наконец-то! Я думаю о себе! О своем психическом здоровье. О своем праве на счастье, которое не зависит от твоего великодушного желания «поступить правильно». Я не хочу тебя, Павел. Понимаешь? Не хочу мужа, который смотрит на меня с разочарованием. Не хочу ловить твой взгляд в поисках того, кого ты там ищешь. Ее, Юлю? Не хочу делить с тобой постель и гадать, о ком ты думаешь. Мой ребенок заслуживает лучшего. И я заслуживаю лучшего.

Он немеет. Кажется, впервые за все семнадцать лет я говорю ему что-то настолько прямое и беспощадное. Он видит перед собой не уставшую, вечно согласную Лизу, а другую женщину. Хрупкую, беременную, но с несгибаемым стальным стержнем внутри.

— Ты не в себе, — наконец выдавливает он. — Гормоны. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я понимаю каждое слово. Уходи, Павел.

— Я не оставлю тебя одну в таком состоянии.

— Я не одна. У меня есть я. И это сейчас самый главный человек в моей жизни. Уходи. Обсудим все, когда ты остынешь и поймешь, что только что натворил.

Я поворачиваюсь к нему спиной, демонстративно беря со стола недорезанный помидор и нож. Рука дрожит, но я сжимаю рукоятку так, что костяшки белеют.

Я чувствую его взгляд у себя в затылке. Тяжелый, яростный, неверующий.

Потом раздаются шаги. Он резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что дребезжат стекла в буфете.

Только тогда я позволяю себе выдохнуть. И заплакать. Не от жалости к себе, а от дикой, всепоглощающей ярости, которая вырывается наружу жгучими, солеными слезами.

Ступеньки скрипят. На кухню робко входит Полина. Ее глаза огромные от страха и слез.

— Мама?.. Вы с папой теперь ненавидите друг друга?

Я опускаю нож, вытираю лицо тыльной стороной ладони и открываю ей объятия. Она прибегает и прижимается ко мне, вся напряженная.

— Нет, детка. Мы не ненавидим друг друга. Мы… сильно обидели друг друга. И сейчас нам очень больно. И поэтому мы злимся. Но мы оба любим тебя и мальчиков. И этого малыша, — я глажу живот. — Просто иногда любви недостаточно, чтобы жить вместе. Понимаешь?

Она молча кивает, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Он правда не вернется?

Я закрываю глаза, чувствуя, как по моей душе снова ползет трещина. Но на этот раз я не даю ей разломить меня надвое.

— Нет, солнышко. Не вернется. Но он всегда будет твоим папой. И мы постараемся быть для вас хорошими родителями. Просто… отдельно.

И произнося это вслух, я понимаю, что это и есть та самая правда, которую я так долго искала. Горькая, неудобная, болезненная. Но единственно верная.

Не «поженимся». Не «вернемся».

А «отдельно».

Глава 7. Лиза

Кирилл спускается по лестнице неспешно, его шаги глухо отдаются в тишине нашего, вдруг ставшего таким чужим, дома. Он ловит мой взгляд и замирает на полпути, опираясь лбом о прохладное дерево перил. Взгляд его мечется куда-то наверх, в сторону комнат, и тогда он, понижая голос до шепота, бросает в пространство:

— Я слышал, что приходил отец, ма.

Этот шепот кажется таким конспиративным, таким неестественным для нашего всегда шумного жилища, что у меня внутри все сжимается в холодный комок.

— Мам, — продолжает он, и в его голосе звучит неподдельная, почти взрослая серьезность. — Я на твоей стороне. И Матвей тоже. Но… — Сын нервно закусывает губу, и я буквально физически ощущаю, как он подбирает слова, которые должны ранить как можно меньше. Они все равно ранят. — Мы очень хотим поехать с папой на горнолыжку. Я так давно мечтаю встать на сноуборд.

Мои собственные, припасенные на такой случай аргументы, что я тоже могу их свозить, что мы как-нибудь съездим, рассыпаются в прах, даже не сформировавшись в слова.

Какой в них смысл?

Во-первых, я ненавижу зимние виды спорта всем сердцем, это его территория, территория их отца.

А во-вторых… Я кладу руку на едва округлившийся, но уже такой требовательный живот. Любое движение дается мне с трудом, каждый шаг отзывается тянущей тяжестью внизу живота. Этот крошечный человечек внутри уже вовсю давит на диафрагму, заставляя меня ловить воздух короткими, прерывистыми глотками. Мне просто хочется лежать и не двигаться, зарывшись в одеяло, как в кокон.

Я не могу и не хочу запрещать им видеться с отцом. Но мысль о том, что она будет там, наблюдать, как мои дети учатся кататься, смеяться с ними за одним столом, обжигает изнутри едкой кислотой. Хотя… Теперь-то я даже не знаю, будет ли она там. После того, с чем пришел Паша.

— Мне, кстати, Юля тоже не нравится, — сын почему-то продолжает шептать. И когда он вновь бросает взгляд наверх, я понимаю, что он говорит тихо, чтобы не услышал Матвей, — А Матвею норм. Она нас зайчками называет, — Кирилл кривится, и его передергивает от искреннего отвращения. — Это просто бесит.

Я внимательно слушаю его, киваю, но внутри поднимается черная, стыдная волна: мне хочется, чтобы он просто заткнулся. Чтобы это всё прекратилось. Сейчас. Сию же секунду.

— Я не против, что вы поедете с отцом, — выдыхаю я, и это чистая правда. Мне отчаянно нужна передышка от этого хаоса, от их энергии, от постоянных вопросов. — И мне самой нужен отдых от вас, — признаюсь с горькой прямотой. — Но прежде, исправь двойку по физике. И я не шучу, Кирилл. Ты скатился по учебе так, что скоро дна не видно будет. То, что у нас в семье… разлад, — я с трудом выдавливаю это слово, — Не повод забивать на будущее. Пострадал, и хватит.