Туда тебе и дорога, ведьма!

– Эй, девка! Принеси ей поесть. Сюда. И не разговаривай без нужды, а то сглазит!

Рябая баба перекрестилась, а когда ван Торен отвернулся, показала кукиш и плюнула под ноги. Местный охранный знак, не одобряемый официальной доктриной.

Но кто знает, что поможет? Так рассуждали в народе.

Инквизитор тем временем скрылся в тёмном проёме двери таверны.

Я осталась сидеть на земле, прислонившись к шершавому бревну, чувствуя себя последним существом на свете. Хуже дворовой собаки.

На меня смотрели.

Сначала украдкой, из-за ставня, потом смелее.

Дети тыкали в мою сторону пальцами, пока их матери не утаскивали их внутрь крестясь.

Я была зрелищем. Диковинкой пострашнее медведя на цепи.

Служанка, испуганная, как зайчонок, принесла миску с тушёным мясом и кислой капустой и глиняную кружку с тёмным, пахнущим дрожжами вином.

Поставила так, будто боялась обжечься и убежала.

Еда была простой, но сытной.

Вино — терпким и крепким.

Я ела жадно, запивая каждый кусок большим глотком.

Голод и усталость взяли своё, а вино ударило в ослабленную голову, разморив тело и притупив острые грани страха.

За мной наблюдали не только местные, но и стражник, которого невесть как нашёл ван Торен.

Однако сейчас мне было всё равно. Бежать некуда. Да и освободиться от наручников я не могла.

Кочевая жизнь и страх быть узнанной научили меня — радуйся сегодняшнему дню, используй каждую спокойную минутку, чтобы вздремнуть.

Но отдохнуть было не судьба.

Из таверны вышел ван Торен, свернул за поворот и тут же вернулся, ведя за собой нового коня — не такого исполинского, как его Ворон, но крепкого, спокойного на вид мерина.

Облегчение, сладкое и пьянящее, омыло меня.

Значит, не придётся больше чувствовать каждый его мускул у себя за спиной. Дорога станет хоть чуточку, но легче.

Я принялась жадно допивать вино.

Инквизитор увидел пустую миску и почти допитую кружку, и на его лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Он ждал, пока я допью.

И тут опьянённая вином и этой крохотной поблажкой, я снова открыла рот.

Проклятая слабость!

– Я не насылала тот мор, – выдохнула я, глядя куда-то мимо него, на покосившийся забор. – Я пыталась его остановить. Лечила травами, читала заговоры на здоровье… Но люди увидели, как я собираю коренья при луне, как заставляю бобы становиться изгородью и… всё. Они решили, что это я.

Ван Торен закончил осматривать сбрую нового коня и медленно повернулся ко мне.

В его глазах не было ни гнева, ни удивления.

Лишь холодная, академическая усталость. Такую я видела лишь однажды: когда к моей приёмной матери явилась та компания с местным инквизитором во главе.

Ему не было дела до травницы, он пришёл за мной. Потому что заранее решил: виновна. Должна быть наказана.

– Ты не понимаешь, – сказал он, и его голос звучал почти как у наставника, объясняющего простую истину упрямому ребёнку. – Твоя вина не в конкретном поступке. Я изучал природу твоего рода. Вы порочны по самой своей сути. Даже не ведая о своей силе, вы несёте её в себе, как гнилую сердцевину. И однажды она прорывается наружу. Не обязательно по злому умыслу. Просто… не сдержалась. Не совладала. И мор, и падёж скота, и засуха — это лишь следствие вашего существования. Вы — яд, который отравляет мир просто своим присутствием. Неважно, что ты сделал тогда. Ты сделаешь зло, потому что — гниль.

Его слова были страшнее любого обвинения.

Он не считал меня преступницей.

Он считал меня смертельной болезнью

В этот момент с гиканьем примчалась ватага местных мальчишек.

Один из них, самый смелый, швырнул в меня комом земли.

Он угодил мне в плечо, оставив грязное пятно на сером платье.

Другие, ободрённые, подхватили, и вот уже в меня полетели мелкие камешки и комья.

Эпизод 5

Я вжалась в бревно, зажмурившись, ожидая удара.

Но удара не последовало.

Раздался резкий, как удар хлыста, окрик ван Торена:

– Прочь! Иначе вы все окажетесь пособниками Тьмы!

Он не кричал.

Но его тихий, стальной голос прорезал воздух, заставив мальчишек замереть.

Инквизитор сделал шаг вперёд, заслонив меня собой.

– Это собственность Ордена, – произнёс он, и в его тоне не было защиты, лишь холодное напоминание о праве собственности. Перед которым невольно склоняешь голову. – Её судьбу решит Верховный Инквизитор на публичном очищении. Чтобы все видели.

— А вы, – его взгляд скользнул по бледным лицам пацанов, – не смеете портить ей внешний вид.

Мальчишки, как мыши, разбежались. Тихо, опустив головы, даже не смотря в мою сторону.

Ван Торен обернулся ко мне.

На его лице не было ни капли сочувствия, лишь привычная суровость.

– Не обольщайся, – сказал он, отстёгивая мою цепь от бревна.

Будто оправдывался перед самим собой, он тоже не смотрел мне в лицо.

– Это не для тебя. Это для суда.

После того как я сходила за двор в сопровождении всё той же рябой служанки, инквизитор помог мне взобраться на спину мерина.

Его прикосновение было быстрым и безразличным.

И снова пристегнул цепь к своему поясу.

Мы тронулись в путь, покидая деревушку.

А я сидела, чувствуя, как пьяный угар сменяется леденящей душу трезвостью.

Он защитил меня не как человека.

Как вещь. Как доказательство своей веры и правоты.

И эта вера была страшнее детских камней.

Потому что в конце этой дороги ждал не просто магический костёр.

Ждал ритуал, призванный показать всему миру, что такие, как я, не имеют права жить.

***

Старая мельница стояла в отдалении от деревни, у тихой заводи.

Её крылья, почившие навек, чернели на фоне закатного неба, словно кости гигантской птицы. Мельницы — пристанище чертей — так говорили в народе.

— Когда пообещает мельник припозднившегося путника отдать, так водяной его приберёт. Чтобы колесо и дальше вращалось, — шептались в любой деревне и крестились вослед мельнику, хотя и уважали.

Хлеб делает. Дело благое.

Но тут иное — помер мельник, я это сразу увидела. Почувствовала, что это место лет пять как точно осиротело. И теперь самому себе дом над заводью в тягость.

Мельничиха, вдова с руками, исчерченными прожилками, и взглядом, вытравленным годами тяжкого труда, оказалась не робкого десятка.

Она кивком ответила на приказное требование ван Торена о ночлеге (а добропорядочные жители нас на постой не пускали), окинула его испытующим взглядом, а на мне остановилась дольше.

И в её глазах я прочла не ненависть, не страх, а тупую, почти животную жалость. Ту, что испытывают к ягнёнку, которого ведут на бойню.

Вроде всё правильно, закон природы, закон человеческий, но всё одно — жаль. Безвинное создание должно умереть, чтобы остальные спокойно жили.

– В амбаре светло и просторно, – сказала она, голос у неё был хриплый, как скрип несмазанных жерновов. – Там и разместитесь. Девку на сеновал?

– Нет, – отрезал ван Торен. – Она будет со мной.

Он привёл меня в просторное помещение, где пахло пылью, старым деревом и сухими травами.

Посередине стояла грубая кровать, у стены – на сколоченный из досок стол.

Инквизитор снял с меня цепь от своего пояса, но наручники оставил. Пристегнул длинную цепь к железному кольцу, вбитому в центральную балку. Звякнул ключом, который висел у него на груди, поверх кольчуги.

– Спи, – бросил он, снимая латы с привычной ловкостью. – Штучки с бегством или чем похуже… – он метнул на меня тот самый, леденящий душу взгляд, – оставь. Я сплю чутко. И если ты надумаешь меня извести, помни – следующего инквизитора пришлют менее терпеливого. Да и я жизнь отдам не за полушку.

Я хотела было возразить: ничего такого не имею в виду, буду вести себя смирно, чтобы ты и твоя Верховный убедились: со мной можно договориться, но смолчала.

Поймала его тяжёлый взгляд, задержавшийся на мне с намерением выслушать привычное оправдание, и осеклась.

Хозяйка принесла ужин – хлеб, сыр и две кружки чая, пахнущего мёдом и лесными травами. Она поставила одну кружку передо мной, её грубые пальцы на мгновение коснулись моей руки, и в голове у меня что-то ёкнуло. Не звук, а… ощущение. Тяжёлый, настойчивый взгляд.

«Будь готова!»

Ван Торен ел стоя, не выпуская меня из поля зрения.

Я сделала глоток чая – и чуть не поперхнулась.

Под сладковатой медовой влагой скрывался знакомый, горьковатый привкус. Дурман-трава. Вдовушка решила помочь нам уснуть.

Слишком крепко. И не могла не понимать, что любая ведьма почует вкус травы, что применяли от бессонницы и неспокойно совести.

Я сделала пару глотков и отставила кружку, наблюдая, как ван Торен осушил свою до дна.

Выходит, не так они сведущи — инквизиторы.

Он погасил одну свечу, и комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь подсвечником на столе да квадратом лунного света в окне без стекла.

Я слышала его ровное дыхание, чувствовала тепло его тела где-то в темноте.

И ненавидела себя за то, что это тепло казалось мне единственной точкой опоры в этом кошмаре. Мне хотелось разбудить его и поговорить. Чтобы не спал, а слушал.

Доказать — я не наполнена злом.

Я снова потянулась за кружкой, посмотрела в её тёмное нутро. Может, тоже уснуть без тревоги? Потом вздохнула и принялась за чистую воду из кувшина.

В голове, словно из-под толстого слоя ваты, проступил голос. Тот самый, хриплый, как скрип жерновов.

«Он спит. Ключ на груди. Произнеси чёрные слова. Они раздерут ему глотку, заставят проглотить язык, пока дурман действует. И беги. Беги, дитятко. Ты же ведьма. Ты знаешь, как это делать».

Я замерла, вжавшись в солому.

Это было не колдовство, не магия в моём понимании. Это была грубая, почти звериная телепатия, продиктованная той самой тупой жалостью.

Она видела жертву и палача и решила помочь жертве, дав ей шанс стать убийцей. Тем, кем инквизитор её считал.

«Нет», – подумала я изо всех сил, вкладывая в мысленный крик весь свой ужас и отвращение.

«Я не стану убийцей. Я не та ведьма».

Голос умолк, оставив после себя тяжёлое, неодобрительное молчание.

Но мысль о ключе засела в мозгу, как заноза.

Не убивать. Никогда.

Но сбежать…

О боги, как я хотела сбежать!

Я закрыла глаза, отбросив страх.

Ошейник давил, но он гасил лишь активную магию, ту, что рвётся наружу. А то, что было глубоко внутри, сама суть моей крови, связанная с жизнью, с ростом… её заглушить было сложнее.

Я могла, истощив силы, воззвать к ней.

И если раньше решила договориться с Верховным, то сейчас меня одолевали сомнения: если он таков же, как тот, кто спит рядом, с чего я решила, что мне позволят говорить? Захотят выслушать, а главное — пойти навстречу?

Мне было что предложить Ордену, но фанатизм его членов иногда сильнее голоса их разума.

Значит, надо спасаться бегством.

Я сосредоточилась на памяти о запахе влажной земли, об упругой силе молодого ростка, пробивающегося к свету.

Зелёная магия — моя суть.

Я шептала внутри себя древние слова, не несущие силы, но несущие просьбу.

Я просила, умоляла ту зелёную мощь, что дремала в балках старой мельницы, в пыли на полу, в щелях между камнями фундамента.

И оно пошло.

Медленно, мучительно.

Тонкая, почти невидимая в лунном свете лоза поползла по полу, к его кровати.

Другая – по стене, к балке, где висел ключ.

Сейчас я заполучу ключ — и свобода!

Пот проступил у меня на лбу, сердце колотилось, готовое вырваться из груди.

Ещё немного… ещё…

Внезапно снаружи, за окном, раздался грубый крик.

Потом другой.

Топот десятка ног.

Треск факелов, бросающих на стены пляшущие тени.

Они все пришли за мной!

Эпизод 6

Я замерла, обрывая нить своего зова. Лозы застыли и тут же через мгновение принялись скрываться под щели.

— Ведьма! Выдайте ведьму! Негоже ей живой уходить!

— Пусть ответит за мор! За падёж!

— Ведьмы всему виной!

Деревня.

Они пришли.

Не с мольбой, не с просьбой.

С вилами и косами.

С тупой, свирепой яростью, что всегда копится в тех, кто боится, и кто готов обратить вчерашние мольбы против того, кого молили.

Ужас, холодный и липкий, затопи́л меня.

Ван Торен мог быть моим тюремщиком, но там, снаружи, люди были моими палачами. Они не станут ждать суда в столице. Они разорвут меня на куски здесь и сейчас.

Инстинкт самосохранения окажется сильнее ненависти и страха перед Орденом. О страхе толпа будет думать потом.

– Господин ван Торен! – хрипло крикнула я, дёргая цепь. – Инквизитор!

Он вскочил с кровати одним движением, уже с мечом в руке. Его глаза, ясные и собранные, без намёка на дурман, метнулись ко мне, а затем к окну.

– Что? – голос сделался резким, как удар стали.

– Они… пришли за мной, – прошептала я, отступая к стене и показывая головой на дверь, за которой уже слышался гул разъярённой толпы. – Чувствую… слышу их. Хотят расправы.

Он посмотрел на меня.

Всего долю секунды.

Но в его взгляде не было ни прежнего презрения, ни холодности. Была лишь стремительная, безжалостная оценка угрозы.

И её объекта.

— Можешь напугать их своим колдовством?

Проверка? Я приподняла брови.

— Нет, что вы! Я никогда никому не причиняла зла!

Я ожидала ухмылки, но в лице инквизитора промелькнула досада. Мол, нашла время и место кокетничать и упорствовать в ереси!

– Тогда встань за мою спину, – приказал он тихо, подходя к двери и засовывая за пояс тяжёлый ключ от моих наручников. – И не вздумай шевелиться. Твоя жизнь сейчас принадлежит не им. И не тебе. Она принадлежит Ордену.

Сказать больше ничего не успел.

Дверь амбара с треском поддалась под напором толпы, и в проёме возникли силуэты с искажёнными яростью лицами, освещённые неровным светом факелов.

Я отступила на шаг, насколько позволяла цепь. В этот момент всё во мне сжалось от предвкушения неминуемой боли.