Русалочьи сны, или Наречённая плакучей ивы

Лада переживала за Богдана больше, чем за свою судьбу.

За себя что печалиться? Барыня посерчает да смилостивится, приказчик Тихон сам всё слышал, он поймёт, что она никак не может быть ему женой. А если нет, то она сама ему откажет. Приказчик — человек вольный, а она крепостная, но Тихон вхож к барину, доверием его пользуется, может, попросить за неё, чтобы разрешили Ладе и отцу выкупиться.

Да и что приказчику пользы от такой жены? Она моложе Тихона на много лет, а на сколько много, Лада не ведала, но привыкла считать приказчика человеком солидным. Почти ровесником отца. И в делах приказчьих не ведает, не интересуется, Тихону домовитая нужна, вдовая. Так её отец рассуждал, так и она мыслила.

А своей мысли на сей счёт Лада не имела. Все помыслы Богдану были отданы, как и сердце, и вся она стремилась душой к возлюбленному.

— Молю тебя Христом Богом. Подсоби! Просто покажи ленту, дай весть, что я здесь в беде. Пусть к отцу моему сходит, они что-нибудь придумают, к отцу Дионисию за советом придут.

Лада заметила, что пока она говорила, Глафа вытащила ленту из её рук и уже была такова, не забыв, однако, запереть крепко дверь чулана.

Настроение заметно прибавилось, всё случившееся теперь, когда Лада нашла способ передать весть Богдану, казалось почти избытым. Прожитым, пережитым, из тех событий, что как гроза летняя проходит без следа, и уже через час светит солнце.

Бывают такие минуты, когда молишься, а Лада умела молится искренне, с надеждой на скорое чудо, словно дитя малое, без малейших сомнений в скором исполнении просимого, и с каждым часом на душе становится спокойнее.

Так продержалась она до вечера, но в этот раз еду принесла не Глафа, а другая горничная. С небрежной косой, в грязном переднике она еле взглянула на Ладу, но выходить не спешила.

— Что слышно в доме? — спросила заключённая, полагая, что эта не прочь завязать разговор. Кажется, это дочь старой Матрёны, приживалки и богомолицы.

— Свадьбу тебе готовят, барыня приказала платье шить, усадила трёх мастериц, чтобы поспели к сроку, — в голосе горничной слышала плохо скрываемая зависть. — Завтра мерить придут, ты уж, это, благодари, барыня на тебя сердиться изволят, да и поделом!

Лада поняла, почему горничная заговорила: с одной стороны, хотела насладиться унижением чистенькой девки из доверенного круга хозяйки, с другой, понимала, что грубить в открытую опасно, скоро Лада станет женой приказчика, вольной, стало быть, да ещё при таком муже!

Сообразить что-либо Лада не успела, в душе грелась надежда, что Богдан ещё не успел спасти её, скоро они с отцом Дионисием придут просить барина, тот священнику не откажет.

— А ну, что стала языком чесать! — баба Хрися вошла в дверь и тут же замахнулась на горничную. — Пошла отсюда!

Помолчала, пока дверь не закрылась, осмотрелась, взглянула на Ладу и села на грубо сколоченный табурет.

— Ну, что надумала? — спросила, смотря на лампу.

— Я не могу выйти замуж за Тихона, Христина Гореславовна, простите, но мне другой люб. Он и отец мой деньги собирали, чтобы выкупить меня.

Что тут скрывать! Остаётся уповать на милость барина с барыней и на молитвы.

— Скажите, Христина Гореславовна, что мне делать? Подсобите если не делом, так советом.

— Ишь, как заговорила! Откуда велеречивость взялась, как соловей поёшь! — усмехнулась баба Хрися, хлопнув ладонями себя по изуродованным болезнью коленям. — Советом, так и быть, помогу. Орла твоего, яхонтового, в солдаты забреют, так барыня сказала.

Лада ахнула и закусила нижнюю губу до крови и сидела ни жива ни мертва. Нет, за два дня они узнать про Богдана не могли! Она никому из девушек здесь про него не сказывала.

— А ты думала, что никто не следит, с кем и как девицы барыни проводят время, пока она отдыхать изволит! Знаю я твоего Богданку! В солдаты ему самая дорога, раз решил девок дворовых портить без спросу! Не спорь.

Лада и не спорила. Сидела тихо, пошевелиться не смела. Соображала: раз пришли к ней разговоры вести, значит, в её силах изменить судьбу. И все слова, которые заготовила в своё оправдание, вдруг сделались лишними, о чём говорить, как мечтать, когда возлюбленному из-за неё опала грозит.

Лада полагала, что согнать с земли могут, ну так они с Богданом в другой земле прокормятся, кузнецы везде нужны, а тут беда подкралась, откуда не ждали!

— Но коли по доброй воле откажешься от него, под венец пойдёшь, то будет всем лучше. И твоего в покое оставят. Только решай быстро!

— А Богдан? Могу с ним повидаться напоследок?

— Сказано, не дури! — баба Хрися тяжело поднялась на ноги и переваливающейся походкой направилась к двери. — Через час за ответом приду!

Глава вторая. Выбор

1

Поначалу Лада даже не думала отказываться от жениха, кого выбрало сердце. Раз бабу Хрисю прислали увещевать непокорную, значит, зачем-то понадобилось её согласие, стало быть, отец Дионисий с Богданкой уже добрались до барина и попросили о милости. Барин, Мирон Велимирович, перед которым трепетала вся округа, был крут в гневе, но Бога боялся. Пожертвовал на местный храм за все года столько же, сколько стоила вся деревня Красные Ветрила.

Священнику богобоязненный перечить не посмеет, отец Дионисий почитался местными чуть ли не святым, если бы не грозил за то грехом лицемерия и карами небесными на головы тех, кто не понимает закон Божий не из заблуждения, а по льстивой надобности. Суровый был отец Дионисий, хотя скоро, он сам так говорил, призовёт его Отец Небесный.

И всё же пока не призвал Ладе и Богдану на радость. Его покойная супружница не зря матери Лады пообещала, что обвенчают дочь в свой час в той самой церкви, где и крестили. Лада почему-то не любила бывать в храме, неуютно ей там становилось, зябко, образы со стен смотрят осуждающе, вот того и гляди пальчиками погрозят, так в детстве казалось. А после в девичью пору стало мерещиться, что святые и даже Богородица смотрят на неё печально, будто нет спасения заблудшей душе.

Лада пробовала молиться, желая доверить решение своего вопроса высшим силам, но сама чувствовала: за словами — пустота. Когда прошло достаточно времени, чтобы баба Хрися вернулась, в замке повернулся ключ. Лада встала на ноги, чтобы гордо отвергнуть все сделки с совестью и с сердцем, но в чулан пришла не нянюшка хозяйки, а Глафа.

Глухонемая несла полупустое ведро с водой, из открытого проёма двери потянуло свежестью озёрной, Лада спросить хотела, отнесла ли немая ленту к Богдану, да та сама разжала пустую руку, чтобы затворница увидела свой подарок.

— Снесла? — спросила Лада шёпотом, будучи уверенной, что Глафа пришла втайне от бабы Хриси. Не могло быть у них общих дел.

Девица кивнула. Поставила ведро на пол, прижала палец к губам, призывая молчать, и поманила Ладу. Подойди, мол, и лампу возьми.

Лада вдруг вся затрепетала, будто её на волю выпустить собирались. Почувствовала лёгкость в груди, желание прикрыть рот ладонями, чтобы смех наружу не вырвался. Откуда поселилась такая уверенность, что всё будет хорошо? Ноги сами пошли к Глафе, а та только улыбалась хитро и всё махала, звала к себе.

А потом как схватит Ладу за руку и потянула вниз, присесть на корточки. Лампу поставили на тот самый табурет, на котором давеча баба Хрися сиживала, Глафа села на пол и принялась что-то тихонько насвистывать, пальчиком круги на воде выписывать. Протянула Ладе, которая ни могла пошевелиться, ленту и знаком показала: бросай в воду.

Подчиняться не хотелось, Ладе сделалось так тоскливо, будто стоит она на берегу озера Ильмень и раздумывает, глядя на его спокойные воды, уж не бросится ли с горя, оглядывается, не остановит ли кто, хочет, чтобы остановили, а вода уже шепчет: «Здесь песни слагают о любви, здесь девы вечно молоды! Иди к нам, сестрица, ступай по водице, под озером хватит на всех нас землицы».

Голос тоненький и в тоже время сильный, красивый, чарующий. А за спиной непроглядный тёмный лес, скоро из него выйдут люди и уведут её к постылому жениху.

Лада наклонилась над водой, желая разглядеть картинку, и вдруг поняла, что картинки нет, и воды нет. Она стоит во дворе помещичьего дома позади людей, согнанных смотреть, как секут какого-то бедолагу. Немолодой, худой, лежит на полати, выволоченной на двор, и на спине расцветают бордовые полоски, и кожа слазит, обвиваясь вокруг толстого хлыста.

Лада хотела уйти, потому что смотреть на такое выше её сил, и тут бедолага в очередной раз закричал что есть мочи, по-звериному, поднял голову, и она узнала отца. Попятилась, зарыдала, хотела закрыть лицо руками, а кто-то схватил её за запястья и не дал того сделать.

Глафа преобразилась, кожа её посерела, а обезображенная щека вдруг стала гладкой. И глаза приобрели красивый зеленый блеск, от косоглазия и следа не осталось. Девушка, схватившая Ладу за запястья, казалось, вот-вот заговорит. Но она лишь молча показала глазами на воду и разжала холодные пальцы.

Лада вмиг успокоилась, словно заговоренной студёной водой в лицо плеснули, и снова склонилась над ведерком: поверхность воды была неподвижна, нутро черно, точь-в-точь омут! Вдруг она увидела лицо Богдана, он смотрел вокруг, озирался, людно возле его ворот, жара стоит, а вокруг тишина могильная, смотрят провожающие с жалостью и одновременно с облегчением: минула участь их сыновей.

А тем, кому выпала стезя послужить на благо Отчизны и Государя, так громогласно говорил пришлый и усатый военный, худой как жердь и со следами от оспин на лице, только и осталось что взглядом проститься с родными местами. Через двадцать пять лет службы, даже если вернётся солдат, всё вокруг другим станет, а близкие, те, кто остаются, чужими. Это что в гроб живым лечь, страшнее, чем умереть и быть безвозвратно оплаканным.

И всё же уходящие надеются если не на чудо, то на последний привет от родных. Иногда хочется утешить себя невыполнимыми обещаниями ждать и помнить. И услышать через тысячи вёрст последний вздох любимого.

Глафа коснулась плеча Лады, и последняя услышала в своей голове мелодичный девичий голос:

«Это случится скоро, а ты выйдешь замуж. И он уйдёт, понимая, что ты его предала».

— А если не предам?

«Так ему скажут. Ты просидишь здесь, покуда его не отправят в другой уезд на военный сбор, он не узнает о твоей жертве, а что с отцом будет, сама видела».

— И как это отвратить?

Видения растаяли на поверхности воды так же быстро, как и возникли. Перед глазами Лады пелена рассеялась, теперь она сидела на полу. А рядом, держа за руку, сидела Глафа, всё такая же и совсем иная, нездешняя, и холодом тянуло от её тонкого стана и бледно-зеленого лица.

«Отвратить? Баба Хрися права, судьба твоя такова. И тех, кто с тобой связан. Покорись».

Ключ в замке повернулся, и свет лампы ударил Ладе в лицо.

— Что ты на полу сидишь?! И в темноте. Никак умом тронулась? — последнюю фразу баба Хрися произнесла тихо, себе под нос, но дверь затворила, однако проходить не спешила. Лампу свою подняла над головой, осматривать чулан принялась: нет ли кого.

Убедившись, что они одни, недовольно брякнула лампу на табурет взамен потухшей, и строго спросила, избегая смотреть Ладе в глаза:

— Удумала что? Так ты это брось! Грех великий, а сам Господь, — тут она неуклюже перекрестилась, — велел плодиться и размножаться. Господь придумал господ и вручил им власть над дворовыми, чтобы присматривали за неразумными нами. Так оно было испокон веку, так и будет до его скончания. Молчишь? Стало быть, понимаешь, что права.

Лада сидела на полу, поджав ноги, и почти не слушала нянюшку барыни. Не было рядом ни ведра с колодезной водой, ни Глафы. Привиделось, должно быть.

— Так я скажу Алине Никоноровне, что ты согласна. Вот и умница! Потерпи немного, я тебе прянику принесу с кухни. Сегодня напекли, так кусочек не грех отдать, так Господь велит, — баба Хрися подошла и осторожно, как бродячую собаку, погладила Ладу по голове.

И тут же засобиралась идти, забрав потухшую лампу. Лада очнулась, словно до рукава кто дотронулся. Посмотрела на пол, устланный соломой, и заметила голубую ленту, которую сама получила от хозяйки и отдала в дар Глафе за весточку для любимого. Схватила её, но она вдруг почернела и рассыпалась под пальцами, оставив на коже чёрные сажевые следы.

2

Свадебное платье было цвета акации, юбка наощупь напоминала лепестки девственного цветка. Лада понимала, что недостойна такого наряда, за её строптивость могли бы и в рубище выдать, впрочем, тут Тихон постарался.

Хотел невестой похвастаться, купил её так же, как покупают корову. Впрочем, крепостной с рождения надо быть к тому готовой, другие бы дворовые позавидовали: быть вольной и женой уважаемого человека — верх мечтаний.

После того, как выпустили невесту, жених лишь раз взглянул на неё, спросил, усвоила ли она, что покорность — едва ли не лучшее украшение девушки. Лада кивнула: видения видениями, а уговоры отца и угрозы барина подействовали сильнее.

Первый говорил о том, что долг дворовой девки — подчиняться барину, просил пожалеть его седины и не губить себя, потому как отец Дионисий ходил просил, и его не послушали, а велели вспомнить Писание: всякая власть исходит от Бога, и бунтующий против неё ропщет на Создателя.

А барин не уговаривал. Заставил опуститься на колени и надавать пощёчин, добавив: «Скажи спасибо, что замуж выходишь, лицо портить не хочу. А Богданку твоего в солдаты забреют, коли слова против воли барыни скажешь».

И Лада сдалась. Она воображала, что никто не заставит отступить от данного возлюбленному слова, в вот, поди ты, свершилось.

— Жертвы угодны Богу, а страдания очищают душу. Ты правильно решила, и по-житейски, и как христианка, смирила гордыню, — сказал отец Дионисий, когда рано поутру к нему привели Ладу на причастие и исповедь.

Но Лада корила себя за слабоволие. Не смогла, смалодушничала. Увидеть бы Богдана, поговорить с ним, сказать последнее «прости», объясниться, но куда там, шагу ступить свободно не давали!

Держали взаперти, правда, перевели в другую комнату с окнами, выходящими на тропинку к лесу, видно даже было озеро. Лада вглядывалась в него и хотела оказаться на берегу. Встать под той самой ивой, наклонившейся к воде, и спросить вслух, как поступить правильно: как совесть велит, или как сердце подсказывает.

Сбежать бы, да никто в доме не поможет. Глафа и та больше на глаза не показывалась, Лада бы непременно спросила: виденье было то, что случилось в чулане, или наяву произошло. Скорее первое: никто не может читать чужие мысли, свои порой такие запутанные, что не разберешь.

А день свадьбы приближался. Готовили торжество спешно, баба Хрися заходила несколько раз на дню и рассказывала, где Лада с Тихоном жить будут, как все девушки рады за неё и ждут не дождутся, когда смогут лично поздравить новобрачную. Говорила нянюшка барыни и о том, что приказчик не зверь, но место своё Лада помнить должна, и кому она обязана милостью вольной жизни, тоже.

— Со временем тебя барыня может и ключницей сделать, коли послужишь хорошо. А пока Матрёне подчиняться будешь, она тоже не обидит, научит, как за хозяйством следить, своим и барским, и в тягости жалеть станет, работой непосильной не обременит. А как первенца родишь, так и вовсе отпустить могут к мужу.

Эти разговоры тяготили Ладу. Ей хотелось лежать лицом к стене, нечёсаной, немытой, только чтобы не трогали, и плакать. А ещё сильнее хотелось пойти к озеру, обнять ствол ивы руками и вот тогда излить не стесняясь своё горе. В тоже время верилось, что на воле, на просторе случится чудо.

Стоит выйти, и Богдан появиться из ниоткуда и увезет её в дальние края. Пустое! Беглой крепостной нигде житья не будет, этот грех не имеет срока, найдут, всех накажут, живьём кожу сдерут. И отца она им своего не отдаст на поругание.

— Не станешь есть, будут кормить насильно, — баба Хрися раздражалась и тут же снова переходила на увещевательный тон. — Скоро день свадьбы, всё забудется. И не такое, голубка ты мелкая, забывалось.

Садилась на постель и гладила Ладу по волосам, так и засыпалось легче. А сны снились тяжелые, мутные, как вода в озере Ильмень.