Сарай

Олег перестал дышать.

Красные точки смотрели на него. Все одновременно. И в этом collective взгляде не было злобы — только голод. Древний, первобытный голод, который предшествовал появлению человека и переживёт его исчезновение. Голод, которому всё равно, что пожирать — зерно, дерево или плоть.

— Их нельзя бояться, — сказало Эго. Его голос доносился из того же места, где он сидел прежде — у верстака, — но теперь звучал приглушённо, как через подушку. — Страх питается страхом. Ты боишься мышей — они приходят. Ты боишься темноты — темнота становится гуще. Ты боишься одиночества — и ты один. Это базовые правила. Освой их.

— Как? — выдохнул Олег. — Как не бояться?

— Никак. Бояться можно. Нужно. Страх — это нормально. Ненормально — позволять ему управлять тобой. Ты должен бояться и действовать одновременно. Ты должен бояться и дышать. Ты должен бояться и оставаться человеком, а не превращаться в дрожащее животное, каким ты был последние тридцать лет.

Олег попытался дышать. Воздух застревал в горле, как будто трахея стала вдвое уже. Сердце колотилось где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как паника — та самая, клиническая, знакомая до мельчайших нюансов — поднимается из солнечного сплетения, разливается по грудной клетке, сдавливает горло.

Но в этот раз было иначе.

В этот раз он не мог убежать. Не мог выпить таблетку, вызвать скорую, спрятаться под одеяло. Он был заперт в сарае с собственным страхом, и страх смотрел на него сотнями красных глаз, и отступать было некуда. Эта безысходность, как ни странно, принесла облегчение. Как будто самый страшный вариант — «а что, если?» — уже случился, и больше нечего было ждать.

— Они приближаются, — прошептал Страх.

И они действительно приближались. Красные точки сместились. Сначала те, что были на потолке — они двинулись вниз по стенам, как капли дождя, стекающие по стеклу. Потом те, что были под верстаком, — поползли по полу, медленно, осторожно, но неотвратимо. Шорох возобновился — теперь он был громче, ближе, и Олег мог различить отдельные звуки: вот скребётся одна мышь, вот другая, вот третья догоняет первую, и их хвосты волочатся по дереву с тихим шуршанием.

— Сделай что-нибудь, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Эго. Страх. Кто-нибудь. Сделайте что-нибудь.

— Я не могу, — ответил Страх. — Они — это ты. Ты должен сам.

— А ты? — Олег повернулся туда, где, по его ощущениям, сидело Эго. — Ты же говорил, что ты — моя сила. Моя воля. Действуй.

Эго молчало. Красные глаза между тем подбирались всё ближе. Олег уже мог различить очертания их обладателей — нечёткие, колеблющиеся, как мираж над горячим асфальтом. Мыши были не совсем мышами. Их тела казались слишком длинными, слишком гибкими, а головы — слишком крупными. Они двигались странными, дёргаными рывками, как насекомые, и их совместное движение создавало иллюзию единого организма — расползающейся серой массы, усеянной красными огоньками.

— Ты хочешь, чтобы я действовал? — голос Эго разрезал тишину, как скальпель. — Хорошо. Встань.

— Что?

— Встань. Поднимись. Ноги, спина, плечи. Встань прямо, Олег. Сделай это сейчас.

Ноги не слушались. Они были ватными, чужими, как после долгой болезни. Олег упёрся ладонями в пол, чувствуя, как занозы входят в кожу, и начал подниматься. Колени дрожали, позвоночник скрипел, перед глазами плыли красные круги — но он встал. Встал во весь рост, вцепившись одной рукой в дверной косяк, чтобы не упасть.

— Теперь смотри на них, — продолжало Эго. — Не отводи взгляд. Ты всю жизнь отводил взгляд. Ты делал вид, что мышей не существует, что страха не существует, что ты нормальный, счастливый человек. Но они здесь. И они никуда не уйдут, пока ты не посмотришь на них. По-настоящему.

Олег поднял голову.

Красные глаза были повсюду. Они покрывали пол сплошным ковром, они висели на стенах, как жуткие обои, они усеивали потолок созвездиями голодных огней. Их были не десятки и не сотни — тысячи. Десятки тысяч. И все они смотрели на него.

Пахло мышами. Не метафорически — буквально. Острый, мускусный запах звериной шерсти, мочи, помёта. Он перебивал даже вездесущий запах гнилых яблок. Олег чувствовал, как желудок сжимается в тугой комок, как к горлу подступает желчь.

— Не отводи взгляд, — повторило Эго. — Это твой страх. Твой. Не мой. Не его. Твой. Ты породил их. Ты кормил их тридцать лет. Теперь познакомься с ними лично.

Первая мышь отделилась от общей массы и приблизилась к ноге Олега. Она была размером с крупную крысу, но тоньше, гибче, с непропорционально длинным хвостом, который волочился за ней, как обрывок верёвки. Её шерсть была мокрой — не от воды, а от какой-то внутренней влаги, как будто она только что выбралась из чрева. Глаза — красные, немигающие, без зрачков — уставились на Олега снизу вверх.

Она открыла пасть.

Зубов было слишком много. Мелкие, игольчатые, они росли в несколько рядов, уходя вглубь глотки, и Олег вдруг понял: это не обычные мышиные зубы. Это зубы страха. Они не грызут плоть — они прогрызают душу.

— Не шевелись, — предупредило Эго. — Они реагируют на движение. И на страх. Особенно на запах страха.

— Ты хочешь, чтобы я не боялся? — Олег почти рассмеялся. — Здесь? Сейчас?

— Я хочу, чтобы ты принял свой страх. Перестал с ним бороться. Посмотри на него, — Эго сделало паузу, — и скажи ему «да».

Мышь у ноги Олега поднялась на задние лапы. Её передние конечности — слишком длинные, с пальцами, похожими на человеческие — потянулись к его штанине. Олег почувствовал, как холодные, влажные подушечки касаются ткани.

— Они не настоящие, — прошептал он. Слова выходили с трудом, как сквозь вату. — Это галлюцинация. Иллюзия. Их нет.

— Конечно, их нет, — согласилось Эго. — Но это не значит, что они не могут причинить боль. Боль — тоже иллюзия, Олег. Электрический сигнал в мозге. Попробуй объяснить это своему мозгу, когда мышь начнёт грызть твою ногу.

Мышь наклонила голову. Её зубы — влажные, блестящие в красноватом свечении собственных глаз — коснулись ткани брюк. Олег услышал звук, от которого кровь застыла в жилах: тихое, методичное скрежетание. Мышь грызла ткань. Медленно, неторопливо, как будто у неё впереди была целая вечность.

И в этот момент — в этот самый момент, когда крошечные зубы уже касались кожи, — Олег почувствовал, как внутри что-то ломается.

Не снаружи. Не физически. Где-то глубоко, на том уровне, где обитают слова «я» и «моё», где принимаются решения, где начинается и заканчивается личность. Тонкая перегородка, отделявшая «я боюсь» от «я действую», треснула.

— Хватит, — сказал он.

Слово упало в темноту, и темнота отозвалась. Красные глаза моргнули — все одновременно, тысячами пар век, которых у них не должно было быть. Шорох прекратился.

— Хватит, — повторил Олег громче. — Я сказал — хватит.

Мышь у его ноги замерла. Её зубы всё ещё касались брюк, но она больше не грызла. Её тело напряглось, как пружина, готовая распрямиться.

— Ты видишь? — голос Эго был тихим, но в нём звенело что-то похожее на гордость. — Ты можешь. Ты всегда мог. Просто не знал.

Олег смотрел на замерших мышей. Их были тысячи, и все они ждали. Не нападали — ждали. Как будто его слово «хватит» было командой, которую они не могли ослушаться.

— Я не боюсь вас, — сказал он в темноту. — Слышите? Я не боюсь. Вы — это я. Вы — часть меня. Я создал вас. Я могу вас уничтожить.

Последние слова он произнёс почти шёпотом. Они были ложью — он всё ещё боялся, боялся до дрожи, до тошноты, до холодного пота на затылке. Но ложь, произнесённая достаточно уверенно, иногда становится правдой.

Мыши начали отступать.

Не бежать, не бросаться врассыпную — именно отступать, организованно, сохраняя странный, неестественный порядок. Красные глаза гасли одни за другими, как огни далёкого города, погружающегося в ночь. Тьма возвращалась, но теперь она была просто тьмой — не населённой, не дышащей, не наблюдающей.

Через несколько минут в сарае снова стало тихо.

Олег стоял у двери, дрожа всем телом. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле, ладони были липкими от пота. Но он стоял.

— Первый урок, — сказало Эго из своего угла. В его голосе слышалась улыбка. — Ты справился. Примипоздравления.

— Поздравления? — Олег сполз по двери на пол. Силы оставили его разом, как вода вытекает из пробитого ведра. — С чем? С тем, что меня чуть не сожрали мыши, которых не существует?

— С тем, что ты впервые в жизни дал отпор собственному страху. Не убежал. Не спрятался. Не принял таблетку. Ты стоял и смотрел. Это больше, чем ты сделал за предыдущие тридцать семь лет.

Олег не ответил. Он сидел, прижавшись спиной к двери, и пытался восстановить дыхание. Воздух в сарае стал другим — не таким спёртым, не таким тяжёлым. Как будто после ухода мышей помещение проветрилось. Или, может быть, это его лёгкие наконец научились дышать.

— Они вернутся? — спросил он через некоторое время.

— Да, — просто ответило Эго. — Завтра. Или послезавтра. Или через час. Здесь нет расписания. Но когда они вернутся, их будет больше. И они будут другими.

— Другими?

— Твой страх эволюционирует, Олег. Ты думаешь, он ограничивается мышами? Мыши — это детство. Самое начало. Дальше будет интереснее.

Страх в своём углу издал тихий, булькающий звук. Не то смех, не то всхлип.

— Он прав, — прошелестело существо. — Я меняюсь. Я расту. Ты кормил меня так долго... я стал большим. Очень большим. Мыши — это только кожа. Сними кожу — и увидишь, что внутри.

— Заткнись, — беззлобно сказало Эго. — Не порти момент. Он только что одержал первую победу. Дай ему насладиться.

— Победой? — Страх зашёлся тихим, дребезжащим смехом. — Он думает, что победил? О, нет. Он просто заметил меня. Только и всего. До победы ещё далеко. Очень, очень далеко.

Олег закрыл глаза. Веки были тяжёлыми, как будто к ним привязали гири. Тело требовало сна — или того подобия сна, которое было возможно в этом месте. Но страх не уходил. Он просто изменил форму. Теперь это был не острый, панический ужас, а глубокая, фантомная боль, разлитая по всему телу. Осознание того, что Эго и Страх правы. Что мыши — только начало.

Что где-то в глубине сарая, в тех слоях реальности, которые ещё не открылись, ждут другие страхи. Более древние. Более сильные. Более личные.

— Спи, — сказало Эго. — Я посторожу.

— Ты? — Олег усмехнулся, не открывая глаз. — Ты же — это я. Как ты можешь сторожить, если я сплю?

— А вот так. Я — это ты, но не совсем. Пока ты спишь, я существую отдельно. Как страж. Как часовой. Это часть моей работы.

— Твоей работы? Ты говоришь так, будто ты нанялся на службу.

— Может, и нанялся. Может, меня наняли задолго до твоего рождения. Может, каждое человеческое Эго получает инструкцию в момент первого крика, и я свою инструкцию помню. А может, я просто красивый образ, который ты придумал, чтобы справиться с безумием. Какая разница? Спи.

Олег хотел ответить, но слова уже расплывались, теряли очертания. Усталость навалилась, как физический вес — мягкий, но неумолимый, как одеяло из свинца. Сознание тускнело, сворачивалось, уходило в какую-то внутреннюю нору.

Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту, был голос Страха. Тихий, почти интимный шёпот, обращённый не столько к Олегу, сколько к самому себе:

— Мыши — это только начало. Подожди, пока он встретит тех, кто живёт глубже. Подожди, пока он спустится в подвал. Подожди...

И тишина.

Сон был не сном.

Олег понимал это каким-то краешком сознания, тем осколком рассудка, который продолжал бодрствовать даже в забытьи. Настоящий сон — это хаос, мешанина образов, бессвязный театр подсознания. Здесь же было иначе.

Он стоял в длинном коридоре. Стены — серый бетон, пол — серая плитка, потолок — серые панели с люминесцентными лампами, которые гудели ровно, монотонно, на одной ноте. Коридор уходил в бесконечность в обе стороны, и через равные промежутки в стенах виднелись двери. Одинаковые. Серые. Без табличек. Без ручек — только круглые отверстия там, где должны были быть замки.

Он знал это место. Это была школа. Та самая, в которой он учился с первого по одиннадцатый класс. Только сейчас она была пустой, заброшенной, и в воздухе стоял запах не мела и детского пота, а сырости и старой штукатурки.

И кто-то плакал.

Звук доносился из-за одной из дверей — тихий, жалобный плач, какой издаёт ребёнок, который уже не надеется, что его услышат. Плач без требований, без истерики — чистое, дистиллированное горе.

Олег пошёл на звук. Ноги двигались медленно, как в воде, — ещё один признак того, что это был не совсем сон. Обычно во сне он либо летал, либо не мог пошевелиться. Здесь же было что-то среднее: движение давалось с трудом, но было возможным.

Дверь, из-за которой доносился плач, ничем не отличалась от других. Серый металл. Круглое отверстие. Олег присел и заглянул внутрь.

Там, в маленькой комнате без окон, на полу сидел мальчик. Лет семи, худой, в школьной форме, которая была ему велика. Его лицо было мокрым от слёз, а в руках он держал что-то маленькое, мохнатое.

Мышь.

Мёртвую мышь.

Олег отдёрнулся от двери так резко, что ударился затылком о противоположную стену. Коридор поплыл перед глазами, лампы загудели громче, их свет стал режущим, пульсирующим.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Я не хочу это видеть. Я не хочу.

Но сон не отпускал. Напротив — он стал ярче, резче, реальнее. Олег снова заглянул в отверстие, потому что не мог не заглянуть.

Мальчик поднял голову. Его лицо было лицом Олега в семь лет. Те же глаза, тот же нос, тот же шрам над левой бровью — след от падения с велосипеда. Но в глазах мальчика стояло что-то, чего не было у взрослого Олега. Или было, но он давно научился это прятать.

Абсолютный, бездонный ужас.

— Ты обещал, — сказал мальчик. Его голос был тихим, но в пустом коридоре он звучал громче крика. — Ты обещал, что вернёшься и всё исправишь. Ты обещал, что больше никогда не будешь бояться. Где ты был? Где ты был все эти годы?

— Я... — слова застряли в горле. — Я не мог. Я пытался.

— Ты не пытался, — мальчик покачал головой. Слёзы катились по его щекам, но лицо оставалось странно спокойным. — Ты просто забыл меня. Ты забыл, как мы сидели здесь и дрожали от страха. Ты забыл, как мы нашли её — мёртвую, холодную, с муравьями в глазах. Ты забыл, как поклялся, что больше никогда не позволишь страху управлять тобой. Ты забыл.

Мальчик протянул руку. На его ладони лежала мышь. Маленькая, серая, с закрытыми глазами и приоткрытой пастью. Из пасти выползал муравей.

— Возьми её, — сказал мальчик. — Возьми и вспомни.

Олег отшатнулся. Коридор качнулся. Лампы взорвались — одна за другой, с оглушительным звоном бьющегося стекла. Осколки посыпались дождём, впиваясь в кожу, в глаза, в рот. Он закричал, но крик потонул в грохоте.

И проснулся.

Сарай встретил его серым светом. Окно под потолком снова горело ровным, безжизненным сиянием. Эго сидело на верстаке в той же позе, что и прежде, и задумчиво разглядывало свои ногти. Страх спал в углу — свернувшись калачиком, подрагивая во сне, как собака, которой снятся кошмары.

— Доброе утро, — сказало Эго, не поднимая взгляда. — Или добрый день. Или добрый вечер. Выбирай, что больше нравится.

— Сколько я спал?

— Не знаю. Свет гас и загорался три раза. Если считать это за дни, то ты проспал трое суток. Если не считать — то минут пятнадцать.

Олег сел, потёр лицо ладонями. Кожа была липкой, во рту стоял металлический привкус — как после долгого сна или после крови. На тыльной стороне ладони он заметил тонкий порез. Маленький, почти заживший. Как от осколка стекла.

Он вспомнил сон. Коридор. Плач. Мальчика с мёртвой мышью. И порез — да, во сне его порезало осколком лампы. Именно в этом месте.

— Сны здесь реальны? — спросил он.

Эго наконец подняло взгляд. Его глаза — точная копия глаз Олега, но более острые, более пронзительные — смотрели оценивающе.

— А ты как думаешь?

Олег посмотрел на порез. Тонкая красная линия, уже подсохшая. Сомнений не было: он получил её во сне. И принёс сюда, в реальность сарая.

— Это был не сон, — медленно произнёс он. — Это было... что-то другое.

— Это было воспоминание, — поправило Эго. — Переработанное, искажённое, но воспоминание. Сарай начал копаться в тебе, Олег. Сначала мыши — поверхностный страх. Теперь — детство. Дальше пойдут более глубокие слои. Юность. Первая любовь. Первое предательство. Первая смерть. Всё, что ты запихнул в подвал своей души и залил бетоном.

— Я не хочу, — прошептал Олег. — Я не хочу это вспоминать.

— А тебя никто не спрашивает, — Эго спрыгнуло с верстака. — Ты пришёл сюда сам. Ты открыл дверь. Ты принял правила. Теперь играй.

Оно подошло к двери, провело ладонью по войлоку. Жест был почти нежным.

— Знаешь, что самое забавное? Ты можешь выйти в любой момент. Дверь не заперта. Она никогда не была заперта. Просто ты не можешь её открыть, потому что не готов. Когда будешь готов — она откроется сама.

— Когда я буду готов?

— Когда встретишь всё, что прячется внутри. Когда пройдёшь через все комнаты. Когда спустишься в подвал и поднимешься на чердак. Когда соберёшь себя из кусков, которые разбросал по жизни. Тогда — и только тогда — дверь откроется.

Эго развернулось и посмотрело прямо на Олега. В его взгляде читалось что-то новое. Не насмешка, не усталость, не презрение. Что-то другое. Почти сочувствие.

— Это будет больно, Олег. Очень больно. Больнее, чем ты можешь себе представить. Но это единственный путь. Другого нет.

В углу завозился Страх. Он проснулся и теперь смотрел на Олега своими мокрыми, безумными глазами. Его дрожь усилилась.

— Больно, — прошелестел он. — Больно, больно, больно. Я не хочу, чтобы ему было больно. Я здесь, чтобы защищать. Чтобы не допустить боли. Я — стена. Я — щит. Я — кокон.

— Ты — тюрьма, — жёстко сказало Эго. — И мы все это знаем. Даже ты сам.

Страх заскулил и снова свернулся в клубок. Его тело сотрясалось от рыданий, но слёз не было — только сухие, хриплые всхлипы, от которых у Олега заныло где-то в груди.

Он встал. Подошёл к верстаку, провёл пальцами по пыльной столешнице. Инструменты, ржавые гвозди, обрывки наждачной бумаги. Обычный садовый хлам. И в то же время — декорации к спектаклю, который он сам для себя поставил.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше? — Эго пожал плечами. — Жди. Сарай сам покажет. Он уже начал. Мыши, сон, твои воспоминания. Дальше будет хуже. Или лучше. Это зависит от тебя.

— А ты? Ты будешь помогать?

— Я — твоё Эго, Олег. Я всегда помогаю. Просто ты не всегда слушаешь.

В этот момент свет за окном начал гаснуть. Снова — медленно, неумолимо, как вода, заливающая трюм тонущего корабля. Тени в углах ожили, зашевелились, потянулись к центру сарая.

— Опять ночь? — спросил Олег. — Так быстро?

— Здесь всегда быстро, — ответило Эго. — И всегда долго. Привыкай.

Темнота сомкнулась, но на этот раз Олег не испугался. Он был готов. Почти.

Где-то в темноте, далеко-далеко — возможно, за стенами сарая, а возможно, глубоко внутри его собственной головы, — снова раздался шорох. Тихий, настойчивый, неумолимый. Но теперь он звучал иначе. Как будто к мышам присоединился кто-то ещё. Кто-то более крупный. Более тяжёлый. Более терпеливый.

Страх в углу перестал плакать и тихо, едва слышно, засмеялся.

Глава 3

Он проснулся от холода.

Не от того привычного, ползучего холода, который сочился сквозь доски пола и оседал инеем на ворсинках старого свитера. Этот холод был другим — он шёл не снаружи, а изнутри, из самой сердцевины сарая, как будто под полом разверзлась ледяная бездна. Олег лежал на боку, подтянув колени к груди, и смотрел на собственную ладонь, лежащую на пыльных досках. Пальцы посинели. Ногти стали фиолетовыми.

Он медленно сел, растирая руки. Суставы скрипели, как несмазанные петли. Во рту стоял привкус меди и гнили, язык прилипал к нёбу. Сарай был залит всё тем же серым светом без источника — ровным, унылым, как экран старого телевизора, показывающего пустоту.

Эго не было на его обычном месте у верстака. Олег повернул голову — и увидел его в дальнем углу, там, где раньше громоздилась поленница. Поленница исчезла. Вместо неё в полу зиял чёрный провал — квадратная дыра с рваными краями, из которой тянуло тем самым холодом. Эго стояло на коленях у края дыры и вглядывалось в темноту. Его лицо — лицо Олега — было напряжённым, сосредоточенным, как у врача, изучающего свежий рентгеновский снимок.

— Что это? — голос Олега прозвучал хрипло, как треснувшая труба. Он откашлялся, сплюнул на пол. Слюна была густой, с металлическим отливом.

— Подарок, — Эго не обернулось. — Или наказание. Ещё не решил.

Страх сидел в своём углу — на этот раз не дрожа, а застыв в неестественной позе, напоминающей испуганного грызуна, притворяющегося мёртвым. Его глаза, огромные и влажные, были прикованы к дыре в полу. Он не мигал.

— Подвал, — прошелестел он, когда Олег подошёл ближе. — Ты открыл подвал. Зачем ты его открыл? Мы же договорились — никогда не открывать подвал.

— Я ничего не открывал, — Олег встал у края дыры и заглянул вниз. Темнота была такой густой, что, казалось, обладала собственной плотностью — не просто отсутствие света, а чёрная масса, заполнившая провал до самого верха. Холод усилился. Теперь он чувствовался как дыхание — медленное, ритмичное, словно в подвале спал огромный зверь.

— Открыл, — бесцветно сказало Эго. — Может, не руками. Может, не осознанно. Но ты это сделал. Вчерашние мыши, сегодняшний сон про школу — это были ключи. Ты повернул их, и подвал открылся.

— Что там?

— Там — всё, — Эго наконец подняло взгляд. В его глазах плясали крошечные отражения — не света, а какой-то внутренней тьмы. — То, что ты не хотел помнить. То, что закопал глубже всего. Самое начало, Олег. Там лежит корень.

Олег опустился на корточки и протянул руку к темноте. Ладонь погрузилась в чёрную массу — и тут же отдёрнулась. Прикосновение было отвратительным: не холодным и не горячим, а каким-то... отсутствующим. Как будто темнота на мгновение стёрла его пальцы, лишила их существования.

— Не трогай, — запоздало сказал Страх. — Не трогай, не трогай, не трогай. Если ты сунешь туда руку, она вернётся не такой. Или не вернётся совсем.

— Он прав, — Эго поднялось с колен и отряхнуло несуществующую пыль с брюк. — В подвал нельзя просто заглянуть. В подвал нужно спуститься. Весь, целиком. Это часть процесса.

— Я не полезу туда, — Олег отступил на шаг. — Я не знаю, что там. И не хочу знать.

— Именно поэтому ты должен, — Эго обошло дыру и встало прямо напротив Олега. — Ты всю жизнь не хотел знать, что у тебя внутри. Ты забивал подвал досками, заливал бетоном, засыпал землёй. Но он всегда был там. И он ждал.

— Чего ждал?

— Тебя. Сегодняшнего. Того, кто наконец решится.

Олег посмотрел в провал. Чёрная масса внизу едва заметно колебалась, как поверхность нефтяного озера, потревоженная брошенным камнем. Где-то в глубине этого колодца что-то двигалось. Или ему только казалось.

В голове всплыла старая дача. Настоящая, не эта — из детства. Там действительно был подвал. Маленький, тёмный, с земляным полом. Отец однажды спустился туда — и не вернулся. То есть физически вернулся, конечно, поднялся по скрипучей лестнице с банкой солёных огурцов в руках. Но что-то в нём изменилось. После того дня он стал другим — молчаливым, отстранённым, словно оставил часть себя в той сырой темноте. Через год его не стало. Сердце.

— Там лестница, — сказало Эго, словно читая его мысли. — Я видел. Уходит глубоко. Очень глубоко. Дальше, чем должно быть.

— Я не спущусь.

— Спустишься. Рано или поздно. Сарай не оставит тебе выбора. Он уже начинает меняться. Смотри.

Эго кивнуло на стены. Олег поднял взгляд и обомлел. Доски обшивки, ещё вчера сухие и пыльные, теперь были влажными. По ним стекали тонкие струйки воды — или не воды, а какой-то слизистой, вязкой жидкости, которая собиралась в капли на неровностях дерева и падала на пол с тихим, чавкающим звуком. Запах гнилых яблок усилился, смешался с запахом земли, сырости, грибка. Воздух стал тяжёлым, как в парной.

— Что происходит? — Олег попятился к двери.

— Сарай реагирует на открытый подвал, — Эго оставалось на месте, невозмутимое, как восковая фигура. — Пространство первого слоя истончается. Скоро здесь всё будет как в подвале. Или как во всех слоях одновременно. Если ты не спустишься сам, подвал поднимется к тебе.

Страх завыл. Тихо, на одной ноте — звук, похожий на ветер в печной трубе. Его тело, и без того скрюченное, сжалось ещё сильнее, как будто невидимая рука сдавливала его в кулак.