Домик в бамбуковых зарослях

Вот такую историю как-то вечером поведал ему Рюдзэн. Бонта, услышав ее, сразу решил, что это уж чересчур, наверняка выдумка, и, смеясь, спросил об этом Рюдзэна. Тот тоже рассмеялся в голос, помолчал немного, а потом с серьезным видом, словно скрывая смущение, сказал:

– Все же забавно, что монах возжелал осьминога. – Он произнес эти слова с таким удивительно искренним чувством, что Бонта был сильно впечатлен и запомнил их надолго.

«Верно, его женщина должна обладать телесной красотой, подобной мягкотелым созданиям», – тут же решил про себя Бонта.

Даже беседуя на столь сладострастные темы, он не мог не чувствовать оттенка грустного одиночества во всем облике Рюдзэна – нечто совершенно отличное от похоти или непристойности.

И действительно, женщина Рюдзэна обладала телесной красотой. Он узнал это так: в ту тихую ночь, когда он читал сутры в главном зале, его неожиданно посетила Томура Юра.

– Господин Ягурума, господин Ягурума… – Сначала Бонта пропустил этот голос мимо ушей, как слуховую галлюцинацию, но тут же слова: – Монахом притворяетесь, сутры читаете? – отчетливо коснулись его спины.

Бонта ошеломленно обернулся и увидел силуэт крупной женщины, едва различимый рядом с круглой вертикальной опорой главного зала. Столь неожиданное явление… Вернее, не само явление было удивительно, а то, что творилось в сознании Бонты: в этот короткий миг он успел поразиться, оцепенеть, и все его мысли разом оборвались.

Вообще, хоть и не всегда, но часто, погружаясь в одиночество, он при внезапном появлении человека впадал в некий необъяснимый, беззвучный и бесцветный мир, совершенно отличный от наступившей реальности.

Это не имело отношения к тому, кто именно появился перед ним; более того, в тот миг было даже не важно, знает ли он его вообще. Почему-то становилось жутко; ощущая, как проваливается куда-то, он пристально, остро вглядывался в нечто, принадлежащее лишь ему одному. Словно во сне блуждая в призрачных мирах, Бонта испытывал, пожалуй, самое глубокое одиночество в своей жизни, превосходящее все причины и следствия, – просто пустоту, монотонную вибрацию, длящуюся, казалось, вечно.

Обычно, приходя постепенно в себя, он сперва ощущал шевеление эмоций, пытавшихся на ощупь найти что-то во тьме, а потом постепенно начинал узнавать четко проявляющийся внешний мир в его кристальной чистоте.

В тот вечер он прошел через тот же процесс, и, когда до его слуха стала постепенно доходить реальная тишина, в ней отчетливо раздался внезапный взрыв безумного хохота, словно расходящийся кругами в ночной прохладе.

Однако в момент пробуждения он обычно терял способность удивляться, поэтому невозмутимо, как жаба, присел на корточки и уставился на лицо Юры снизу вверх.

– Вы тоже немного сумасшедший. Рюдзэн тоже сумасшедший…

Слушая ее высокий раздраженный голос, он, однако, успел заметить, что у этой дородной женщины было удивительно старомодное овальное лицо, выражавшее даже некую простодушную кротость, словно на картинке в старинной книжке. Это лицо совершенно не вязалось с ее грубоватыми словами, и к тому же она была изрядно пьяна. Бонта безотчетно выпрямился, пробормотал:

– Я не сумасшедший, – и только тогда окончательно пришел в себя.

Но женщина, казалось, не обратила никакого внимания на его слова; она уперлась левой рукой в пол, перенеся на нее тяжесть тела, и грузно опустилась, вытянув вперед обе ноги.

* * *

– Добрый вечер. Приятно познакомиться.

– Добрый вечер. Рад знакомству.

– Рюдзэн в отъезде, да?

– Думаю, сегодня он не вернется. Вы знаете?

– Он заходил и сказал мне перед отъездом…

– А, ну конечно… – Бонта на мгновение смутился от очевидности и потупился, но, поразмыслив, понял, что стыдиться тут нечего.

Рюдзэн, получив утром известие, – а он был не из тех, кому требуются долгие сборы, – душой уже был далеко, его сухопарая фигура простучала по камням и растворилась за главными воротами. Но чтобы в таком состоянии он зашел предупредить женщину – это было бы чудом, нелепостью, потрясением, комедией… И, подумав, Бонта ощутил нечто щемящее в груди. Он подавил глубокий вздох и побледнел.

– Рюдзэн меня очень любит.

– Да, это заметно. Мы с ним, хоть и зовемся друзьями, толком и не беседовали. Живем в одном храме, а порой по два-три дня не видимся. По правде, я о нем ничего не знаю.

– А он не очень-то и умен. Холодный, далекий, вечно погружен в какие-то свои мысли – просто невыносимо. Любить-то он меня любит, но говорит: «Ненавижу себя за это, за свое одиночество, за то, что чувствую эту любовь». А потом обнимает меня с безумной страстью. Я, в общем, понимаю его чувства, одиночество его это… Но не могу принять его внешнюю холодность. Рюдзэн – дурак. Совершенный дурак. Потому я решила с ним расстаться.

– Ого… это с сегодняшнего утра?

– Нет, давно. Но окончательно решила только что. К нам в деревню приехал сводник. Март месяц да праздник Бон – самый сезон для таких дел. Я уже как-то давно уезжала из деревни с таким. Понимаете? Ах, господин Бонта… Я только что спала с ним. А-ха-ха-ха-ха! Нет, вру, все вру, просто выпивали вместе…

Руки Юры, упиравшиеся в пол, заскользили, она завалилась на бок и растянулась во весь рост, как бесформенное бревно.

– Сводник очень обрадовался, сказал, что я – высшего качества. Вот я и пришла сказать вам об этом.

– Мне?

– Да. Хочу всем рассказать. И вам тоже.

Юра попыталась было приподнять голову, но тут же снова уронила ее на руки и больше не поднимала. Она была сильно пьяна.

Бонта скрестил руки на груди и… принялся размышлять о чем-то совершенно постороннем. Правильнее будет даже сказать не «начал размышлять о постороннем», а впал в состояние ума, когда он не думал ни о чем. В последние несколько лет Бонта не мог полностью погрузиться в текущие события. Все сначала должно было стать воспоминанием, и лишь тогда, вызвав призрак прошлого, он начинал с интересом ощущать тонкие эмоции или ту смутную атмосферу пережитого. Попросту говоря, даже в самые интересные мгновения он обычно скучал – скучал до тех пор, пока они не заканчивались. Его занимало не сейчас – он всегда невольно ускользал в мир каких-то прежних событий.

То же самое было и с музыкой, и со спортом: слушая Шопена, он изнывал от скуки, вспоминал когда-то услышанную мелодию Моцарта и завороженно погружался в нее; видя игрока на первой базе, он в уме перемещал его на третью и в возбуждении затевал блестящую кражу «дома»[11]. Подобные фокусы были для него делом обычным. И при этом он ведь действительно слушал Шопена – доказательством служило то, что впоследствии он вспоминал те мгновения с истинной радостью. «Шопен прекрасен, музыка Шопена восхитительна!» – сбивчиво твердил он направо и налево всем знакомым, словно гонясь за мечтой, и, едва дождавшись дня концерта, мчался в зал. Занимал свое место, но не успевал еще подняться занавес, как его снова охватывала смертельная скука, и до конца исполнения он думал лишь о постороннем. Значило ли это, что он не может испытывать волнение? Вовсе нет. Просто в момент сильнейшего возбуждения, криков и неистовых телодвижений он ощущал волну скуки от всего этого и впадал в уныние.

Тело Юры небрежно раскинулось на деревянном полу. В тусклом свете масляной лампы, которую заботливо поставил Бонта, ее фигура казалась пленительно-призрачной, подобно русалке, что пробуждает сказочную любовную тоску. Бонта, скрестив руки, уставился в темную пустоту и вскоре почувствовал, как по широкой-широкой глади моря, где волны тихо улеглись, мягко скользит закатное солнце, касаясь его кожи. Это был далекий океан, и темно-лиловая мгла на юго-востоке уже сгущалась в черноту, а на западном горизонте лишь слабый свет зари излучал безбрежное одиночество. И там он увидел фигуру человека: склонив голову, по морской глади торопливо шел одинокий мужчина – на запад, на запад, – шел так, как уходят навеки.

Резкая тень полосой бежала по морю и уже растворялась в глубокой тьме позади него, но мужчина, казалось полный решимости не возвращаться, шел устало, но все прибавлял и прибавлял шаг. Спустя некоторое время он, словно испугавшись чего-то, внезапно обернулся и искоса взглянул в темноту за спиной. И… о-о…

«Так я слышал… Так я слышал…»[12] – чувствуя, как его «я» разрывается на части и бежит вспять, Бонта выпрямился и, собравшись с духом, начал бормотать сутры.

Но и это было недолго. Бормотание постепенно стихло, и лишь барабанный бой с площадки для праздничных танцев у святилища Компира Даймёдзин[13] на горе тихо проникал в самую глубь его существа. Тут Юра тоже приподнялась. Некоторое время она сидела, упершись руками в пол, тяжело склонив голову, словно прислушиваясь и выделяя из множества звуков отдельные.

* * *

– Танцуют, барабаны слышно…

– Да… Бом-бам-бом-ба-ба-бом-бом… слышу.

– Идемте посмотрим?

Юра, пошатываясь, поднялась и уставилась на масляную лампу, но вдруг с досадой рассмеялась:

– Посмотрите-ка внимательно на эту лампу! Дрожит кокетливо, будто ее щекочут… Не кажется же мне! Какая мерзкая… а-а-а-а…

Когда они вышли, походка Юры была не такой неуверенной, как опасался Бонта. Ветер не дул, но ночная прохлада леденила кожу, и казалось, этот холодок лишает всякой способности размышлять, что действовало угнетающе. Они прошли через кладбище позади храма Канрандзи. Дальше тянулась узкая крутая тропа, обсаженная криптомериями, которая через каких-то четыре-пять тё[14] выводила к святилищу Компира Даймёдзин, стоящему среди густого букового леса.

Стрекотание насекомых раздавалось то впереди, то сзади и резко обрывалось в ночи, пугая Бонту внезапно наступившей пустотой – в ней даже напряженная тишина казалась невыносимо шумной, – ибо его собственный дух начинал волноваться, словно вздымающиеся волны.

Еле разбирая дорогу в лунном свете, они добрались до подножия горы Компира, покрытого буковым лесом, но не увидели ни единого огонька, хотя сквозь листву уже слышались близкие крики толпы. Юре подъем дался довольно тяжело, и Бонта помогал ей подняться до самых ворот. Ступив на ровную площадку перед храмом, они обнаружили, что она заполнена народом, просто очень слабо освещена. Тускло-красный свет немногочисленных фонарей смутно выхватывал лишь часть толпы по краям, а в центре, вокруг невидимого снаружи огромного барабана, сельчане – и мужчины, и женщины – в широких соломенных шляпах и с красными повязками через плечо, бормоча похожую на молитву песню, неторопливо танцевали, двигаясь по кругу. Для этого танца очень подходило слово der Reigen[15].

В сентябре уже понесутся грозные дождевые тучи; вскоре на всех деревьях в этих горах опадут листья, и только голые ветви раскинутся под низким небом; прольются торопливые дожди, стуча по опавшей листве, и к концу ноября все уже будет сковано глубокими снегами. Наступит новый год; залежавшийся в горных расщелинах почерневший снег наконец растает под голубым небом – и вот уже май. Потом поднимешь глаза на яркую синеву над горами – и вот он, разгар лета! Единственный сезон в году, когда выпадает возможность увидеть солнечный свет, а в остальное время все небо затянуто мрачными тучами.

Но и лето тоже пролетит как миг, а с ним пройдет и жизнь, и люди в деревне забудут о голубом небе, спрячутся под мокрыми соломенными крышами, станут тяжело вздыхать, и эти хриплые сетования проступят на изнанке ясного летнего неба прозрачной рябью.

А сейчас, цепляясь за мимолетное лето, уходящее с поспешностью сумерек, сельчане танцевали на горе Компира в исступлении, близком к неумолчному стрекотанию цикад. Хороводы, что водят девушки на зеленых лугах в пору цветения ландышей в Северной Европе, – вот та картина, которая всегда вызывала в душе Бонты глубочайший отклик. Он всегда желал, чтобы его собственная одинокая хрупкая жизнь, подобно этому сладостному исступлению, развеялась в небесах и он смог пройти по цепочке до самой смерти.

Низкий неумолимый ритм барабана отзывался в его существе сладостной дрожью и неудержимо влек к скитаниям. Стоя в саду перед святилищем Компира Даймёдзин, Бонта задыхался от переполнявших его эмоций и, растворяясь в них, ощущал радость отречения от собственного «я».

Бонта и Юра в молчании обошли кольцо зрителей, держась поодаль. Но умиротворенное состояние Бонты продлилось недолго. Из глубины толпы, покачиваясь, вынырнула голова и оказалась за спиной Юры. «Сестрица, есть дело…» – услышал Бонта низкий голос, но прошел еще пять-шесть шагов вперед, прежде чем спокойно обернулся. То был невысокий мужчина, с головой, обвязанной поясом на манер торговца, на первый взгляд похожий на приказчика из какой-то лавки. Они с Юрой о чем-то быстро переговорили, и вскоре она оставила мужчину, подошла к Бонте, посмотрела прямо ему в лицо и сказала безо всякого выражения:

– Прощайте…

– Прощайте?

– Это он. Тот сводник, о котором я говорила…

– Сводник?.. А…

Но Юра уже повернулась к нему спиной и зашагала к своднику, который неторопливо шел, удаляясь от толпы и разглядывая небо. Они о чем-то пошептались, и вскоре мужчина, заметив, что Бонта смотрит на него, слегка поклонился издалека. Бонта смутился и поспешно кивнул в ответ, но ему стало вдруг неловко, поэтому он снова обошел всю толпу по кругу, время от времени останавливаясь и наблюдая за танцем.

Потом, решившись, он оставил гору Компира и зашагал вниз по той же тропе, какой они поднимались сюда с Юрой, с каждым шагом погружаясь все глубже в черную тьму, и, невольно ускоряясь, побежал под гору так быстро, что очутился у подножия, как во сне, а потом, не в силах остановиться, по инерции пробежал еще шагов десять вверх по следующему склону.

Бонта оглянулся и безразличным взглядом посмотрел на гору, откуда только что спустился. Криков толпы уже не было слышно, огоньки фонарей, конечно, тоже были неразличимы, лишь густая тягучая тоска заливала все его существо до краев.

Погруженный в это чувство, он пошел по темной крутой тропе, идущей параллельно главной дороге, пересек две горы, где царила безмолвная тишина, и, когда выбрался наконец на главную дорогу, обнаружил, что заблудился и находится уже далеко за деревней, в мрачном лесу посреди перевала Куротани, заросшего бамбуковой травой. Бонта поспешно развернулся и по главной дороге зашагал обратно в деревню. Он чувствовал себя так, словно прошел через долгую-долгую историю, и, заметив огонек забегаловки, нырнул внутрь. Служанка тоже ушла на танцы Бон, и в темном помещении сидела одна лишь старуха с сонным озабоченным лицом. Бонта не стал подниматься на второй этаж, а сел за стол и попросил немного саке.

– Молодежь-то вся поглощена танцами… – сказала старуха с непривычной для Куротани общительной улыбкой. – У нас даже девушки, уехавшие на заработки, ждут праздника Бон, чтобы вернуться и потанцевать.

Бонта сочувственно кивнул. Сидя здесь и потягивая саке, он чувствовал, как прежняя тоска продолжает окутывать его ароматным облаком, сладостно вибрируя.

В этом путешествии в деревню Куротани он еще ни разу не поднимал чашку саке с таким глубоким удовлетворением, как в ту ночь. Он болтал без умолку, выпивая все больше и больше, пока наконец не впал в легкое опьянение. Тогда он начал рассуждать о взглядах на жизнь, щеголяя перед старухой непонятными терминами, но та была чрезвычайно любезна и только поддакивала ему: «Верно, верно, совершенно верно». Ночь между тем сгущалась все сильнее, и душное молчание уже витало в воздухе, словно вытекая из старых стен.

Тут вернулась служанка, ступая бодрым шагом, будто продолжая танцевать на горе Компира, и тут же следом за ней появился невысокий мужчина. Бонта остолбенел. Это был, без сомнения, тот самый сводник. Он присел на пороге, закинув ногу на ногу, бросил на Бонту острый взгляд, но тут же отвел глаза и сделал вид, что не заметил его.

– Ну что, я иду? – высокомерно бросил он служанке, собираясь подняться на второй этаж.

Во всех его манерах сквозила жестокая, хитрая расчетливость, которую Бонта не мог принять. Он почувствовал растущую изнутри ненависть и уставился прямо в лицо своднику, но тот невозмутимо поднялся наверх.

«Эй, постой! Давай-ка выйдем! Будем драться!» – Бонта хотел закричать от злости, но сдержался и передумал. «А что, если перебить у него служанку?» – раздраженно стал он строить глупые планы. Но конечно, она того не стоила, и мысль о том, чтобы обнимать ее по очереди со сводником всю ночь, показалась ему величайшим позором. Он в гневе решил уйти из забегаловки. Старуха и служанка были удивлены и уговаривали его остаться: «Вы же первый пришли, заночуйте, пожалуйста!» Но, почувствовав его решимость, сказали: «Заходите как-нибудь еще», вынесли из задней комнаты фонарь и насильно вручили его Бонте.

Он выбрался на уже погрузившуюся в глубокий сон улицу и с удивлением обнаружил, что пьян сильнее, чем думал: было трудно даже просто идти, да еще этот громоздкий фонарь в руке… Бонта готов был разрыдаться. В отчаянии он оглянулся, – к счастью, старуха все еще стояла у входа и смотрела ему вслед. Обрадовавшись, он бросил фонарь посреди дороги и пустился бежать со всех ног, то спотыкаясь и петляя по уснувшим улочкам, то останавливаясь, чтобы перевести дух. Так он в полной тишине наконец добрался до западной окраины деревни Куротани, где неожиданно увидел, что посреди дороги все еще толпится народ – молодежь из соседней деревни, приехавшая на танцы, собиралась уезжать на грузовике.

В полном восторге Бонта подбежал и крикнул: «Возьмите и меня!» – но парни с повязками на головах остановили его: «Ты пьян, нельзя» – и исчезли в темноте, оставив за собой крепкий запах бензина. Бонта на мгновение остолбенел, пораженный не столько исчезнувшей машиной, сколько внезапно свалившейся на него тьмой и одиночеством. Но, собравшись с духом, он стряхнул с себя звук удалявшегося грузовика и стал взбираться по дороге к святилищу Компира Даймёдзин. На середине крутого склона, поросшего криптомериями, Бонта поскользнулся и с треском скатился на несколько шагов. У него не было ни малейшего желания подниматься. Он наслаждался своими ощущениями – тело в тишине словно сжималось до тончайшей шелковой нити, из глубин земли в кожу проникали удивительно тихие звуки… Тут он почувствовал, что кто-то приближается к нему сверху.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отшельник из Кумэ – легендарный персонаж, даосский отшельник, потерявший свои волшебные способности, увидев женские ноги. Упоминается во многих произведениях японской литературы, в том числе в «Собрании стародавних повестей» (датируется первой половиной XII в.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Коку – традиционная японская мера объема, примерно равна 180,39 л (изначально применялась для мешков риса, которыми расплачивались и измеряли доход).

3

Камисимо (катагину) – накидка без рукавов с широкими плечами-«крылышками», разновидность официальной японской мужской одежды, популярная вплоть до середины XIX в.

4

Ри – японская мера длины, исторически использовалась для измерения расстояний по суше. Равна примерно 3,927 км.

5

Юката – традиционная японская одежда, хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки.

6

Праздник Бон (О-Бон) – праздник поминовения усопших в Японии. Отмечается в июле-августе.

7

Ночное бдение в буддизме – чтение сутр у гроба покойного в ночь перед похоронами, которое обычно происходит на третий день после смерти.

8

Посмертное имя – в японском буддизме посмертное имя (каймё) пишется на табличке (ихай), которая считается воплощением духа покойного и используется в поминальных обрядах. Кроме имени, на табличке указывается дата смерти, иногда возраст и название храма, служители которого проводили похоронный обряд.

9

Храмовые деньги – пожертвования прихожан на нужды храма.

10

Осьминог – устойчивый эротический символ в японской культуре.

11

База, кража «дома» – термины бейсбола.

12

«Так я слышал» – устойчивый зачин буддийских сутр.

13

Компира Даймёдзин – главное святилище храма Котохира в префектуре Кагава, в котором чтят божество Компира, покровительствующее мореплавателям и рыболовам.

14

Тё – мера длины, равная 109,09 м.

15

Хоровод (нем.).