Студенточка. Запретный курс

Я сажусь. Между нами — полметра.

Он читает. Его лицо меняется — сначала хмурится, потом брови поднимаются, потом он проводит пальцем по одному абзацу и перечитывает его дважды. Я чувствую, как внутри меня всё сжимается.

Он поднимает глаза.

— Ты написала это сейчас.

Не вопрос. Утверждение.

— Да.

— Ты не спала.

— Нет.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Я чувствую его взгляд на моём лице, на моих руках, которые я сжимаю в кулаки.

— Почему ты перестала спорить с Вергилием? — спрашивает он, и его голос тише, чем на лекции. Почти интимный.

— Потому что я поняла, что вы правы, — говорю я. — Он не наставник. Он тюремщик.

Он качает головой.

— Не «вы». Я просил тебя — говори «ты».

— Ты прав, — поправляюсь я, и слово «ты» обжигает мне губы.

Он наклоняется чуть ближе. Я чувствую его дыхание — тёплое, с кофейной горечью. Его глаза темнее, чем я думала. Без очков они кажутся бездонными, в них можно утонуть.

— А теперь скажи мне, — говорит он, — кого ты боишься больше: меня или того, что я тебя вижу?

Я замираю.

Вопрос разрезает что-то внутри меня. Я чувствую, как моя защита рушится — та самая стена, которую я строила годами, чтобы не подпускать никого близко.

— Я не знаю, — шепчу я.

— Знаешь, — говорит он. — Просто не хочешь себе признаваться.

Он поднимается и отходит к окну. Поворачивается ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи.

— Эссе хорошее, — говорит он, и в голосе снова появляется официальная нота. — Ты получишь высший балл. Но я хочу, чтобы ты подумала вот о чём: иногда мы путаем страх и желание. Они чувствуются одинаково. Сердце бьётся быстрее, ладони потеют, дыхание сбивается. Вопрос не в том, что ты чувствуешь. Вопрос в том, почему ты это чувствуешь.

Он оборачивается и смотрит на меня.

— Приходи на следующую лекцию с ответом.

Я киваю. Встаю, собираю свои вещи. На выходе из аудитории я слышу его голос:

— Екатерина.

Я оборачиваюсь.

Он стоит у окна, и утренний свет падает на него сзади, делая его силуэт тёмным, почти нереальным.

— Ты не должна была приходить сегодня, — говорит он, и голос его низкий, почти беззвучный. — Но ты пришла. Ты всегда будешь приходить. Это не хорошо и не плохо. Это просто факт.

Он замолкает. И я знаю, что он не скажет больше ни слова.

Я выхожу из аудитории, и у меня подкашиваются ноги.

На лестнице я сажусь прямо на ступеньку, опускаю голову на руки и пытаюсь дышать ровно. Но не получается.

Потому что он прав. Я пришла. Я приду снова.

И я не знаю, как остановиться.

Глава 3. Граница

Глава 3. Граница

Следующая неделя превращается в пытку ожидания.

Я хожу на пары, но не слышу голосов преподавателей. Я смотрю в окно, но вижу только его лицо. Я пытаюсь читать учебники, но буквы расплываются перед глазами, превращаясь в его имя, которое я повторяю про себя снова и снова, как молитву.

Он встроился в мою голову, как заноза, которую нельзя вытащить. Я просыпаюсь по ночам от того, что мне снится его голос — низкий, хриплый, с той почти незаметной хрипотцой, которую я заметила только на второй лекции. Он говорит моё имя — только имя, без вопросов, без просьб. И я просыпаюсь с влажными ладонями и чувством пустоты в груди, которое не могу заполнить ничем.

Я пытаюсь убедить себя, что это просто увлечение. Что я, девятнадцатилетняя дура, влюбилась в образ — строгий, недоступный, опасный. Что если бы я узнала его настоящего, всё прошло бы. Что это просто реакция на новый город, новую жизнь, на одиночество, которое я никогда не признавала, но которое всегда было со мной.

Но я знаю, что это не так. Потому что когда я думаю о нём, я чувствую не пустоту, а наполненность. Как будто внутри меня зажигается свет — слабый, но тёплый, который согревает меня изнутри. И этот свет — единственное, что я хочу чувствовать.

В понедельник я просыпаюсь с твёрдым решением — я не буду думать о нём. Я сосредоточусь на учёбе, на новых знакомствах, на том, чтобы построить свою жизнь здесь, без него. Я докажу себе, что я сильная, что я не нуждаюсь в нём, что я могу справиться сама.

Я иду на пары. Я стараюсь слушать, записывать, участвовать в обсуждениях. Я улыбаюсь одногруппникам, когда они говорят со мной, и даже соглашаюсь пойти с ними в кафе после занятий. Мы сидим за столиком, пьём кофе, говорим о глупостях — о фильмах, о музыке, о том, какой преподаватель самый строгий. Я смеюсь вместе с ними, и мне почти кажется, что я нормальная.

Но когда я возвращаюсь в общежитие и ложусь в кровать, я чувствую, как внутри меня разрастается пустота. Слова его голоса звучат в моей голове, и я не могу заглушить их ничем.

Я беру телефон. Открываю его профиль в университетской системе — там нет фото, только имя, учёная степень, список публикаций. Я читаю названия его статей: «Образ греха в литературе позднего Средневековья», «Границы допустимого в философии Данте», «Этика и власть: переосмысление классики». Я не понимаю половины терминов, но я читаю их снова и снова, потому что они — единственное, что связывает меня с ним.

Я не пишу ему. Я не смею. Но я думаю о нём каждую секунду.

В среду — его лекция. Я готовлюсь к ней так, будто иду на свидание. Я перебираю вещи в шкафу, выбираю чёрный свитер, который сидит по фигуре, и джинсы, которые подчёркивают ноги. Я распускаю волосы — знаю, что он смотрит на такие детали. Замечает, когда я прихожу с распущенными волосами, когда я краснею, когда я кусаю губы.

Я ненавижу себя за то, что хочу, чтобы он заметил меня. Но я не могу перестать.

Я прихожу в аудиторию за двадцать минут до начала. Сажусь на своё место — третья парта от окна. Я хочу быть незаметной, но в то же время я хочу, чтобы он увидел меня. Я хочу, чтобы его взгляд остановился на мне, хотя бы на секунду.

Он входит ровно в девять.

Чёрный пиджак, белая рубашка, расстёгнутая у ворота. Он выглядит уставшим — тени под глазами стали глубже, лицо более напряжённым. Но он всё так же красив — той опасной, режущей красотой, от которой у меня перехватывает дыхание.

Он проходит к кафедре, ставит папку, поднимает глаза на аудиторию. И я чувствую, как его взгляд находит меня — на долю секунды, на мгновение. Он смотрит на меня, и я вижу, как его глаза темнеют. Он не улыбается, не кивает, ничего не показывает. Но я знаю — он заметил меня. Он всегда замечает меня.

Лекция начинается.

Он говорит о «Преступлении и наказании» Достоевского. О Раскольникове как о человеке, который хотел властвовать, но оказался рабом своей идеи. О том, что граница между правом и преступлением — это всегда вопрос точки зрения. О том, что каждый из нас способен переступить черту, если ему кажется, что он действует во благо.

— Мы считаем, что мы выше морали, когда оправдываем свои поступки, — говорит он, и его голос заполняет аудиторию, как дым. — Но мораль не прощает оправданий. Она прощает только искренность. Только осознание собственной слабости.

Он цитирует Достоевского почти наизусть, и каждое слово вонзается в меня, как игла. Я чувствую, что он говорит не только о Раскольникове. Он говорит о нас. О том, что мы делаем, когда думаем, что имеем право.

Я не пишу. Я смотрю на него.

Он двигается вдоль кафедры, иногда останавливается, смотрит в окно. Я замечаю, что он ни разу не посмотрел на меня после того первого взгляда. Но я чувствую — он знает, что я здесь. Он знает, что я смотрю на него. И это молчаливое знание между нами становится тяжелее любых слов.

После лекции я не ухожу. Я жду, пока остальные студенты выйдут, и остаюсь одна.

Он перебирает бумаги у кафедры и не поднимает головы.

— Я жду, — говорит он, — когда ты скажешь мне ответ.

Я сглатываю. Он не забыл. Конечно, он не забыл.

— Ты спрашивал, чего я боюсь больше — тебя или того, что ты меня видишь, — говорю я, и мой голос дрожит. — Я боялась тебя. Потому что ты всё замечаешь. Потому что ты видишь меня, когда я сама себя не вижу.

Он поднимает глаза.

— А теперь?

— А теперь я боюсь, что перестану бояться.

Тишина.

Он смотрит на меня так, как будто я ударила его. На лице — ни эмоций, но его пальцы перестают перебирать бумаги и замирают на столе.

Он подходит ко мне. Медленно. Каждый шаг отдаётся в моей груди глухим стуком.

Он останавливается в полуметре. Теперь я сижу, он стоит надо мной, и это неравенство — не физическое, а какое-то глубинное — сжимает мне горло.

— Екатерина, — говорит он, и его голос низкий, почти шёпот, — ты понимаешь, что ты говоришь?

— Да.

— Ты понимаешь, что это не игра? Что я не буду тебя утешать и гладить по голове? Что если ты переступишь эту черту, я не смогу тебя защитить?

Я молчу. Я смотрю на него и вижу, как его глаза темнеют, как сжимается его челюсть, как напрягаются мышцы на шее. Он борется с собой — я вижу это. Он хочет оттолкнуть меня, но он не может.

— Я уже переступила, — шепчу я.

Он закрывает глаза. На секунду. Медленно. Как будто внутри него что-то ломается.

— Тогда я больше не буду держать дистанцию, — говорит он.

Он протягивает руку и касается моего лица. Кончиками пальцев — только щеки, только линии скулы. Его прикосновение — сухое, прохладное, но от него по моей коже пробегает огонь.

Я закрываю глаза. Я не могу смотреть на него, когда он касается меня. Это слишком.

— Ты дрожишь, — говорит он.

— Знаю.

— Ты можешь уйти. Сейчас. И мы никогда не вернёмся к этому разговору.

Я открываю глаза.

— Ты знаешь, что я не уйду.

Он убирает руку. Делает шаг назад. Его лицо становится непроницаемым — маска возвращается на место.

— Приходи завтра в мой кабинет в восемь вечера, — говорит он. — Не на консультацию. Просто приходи.

Он разворачивается и уходит, не оборачиваясь.

Я сижу в пустой аудитории одна, и у меня дрожат колени.

Я знаю, что сейчас я делаю самую опасную вещь в своей жизни. Я не знаю, что меня ждёт завтра. Но я знаю одно: я приду.

Я прихожу в университет в половине восьмого.

Вечерний корпус выглядит иначе, чем днём. Коридоры пустые, лампы горят через одну, и тени ложатся длинными полосами на кафельный пол. Тишина — не та, что бывает днём, когда слышны голоса и шаги, а глубокая, вязкая, как вода. Я слышу своё дыхание, свой пульс, шорох собственной куртки.

Я переоделась три раза. Сначала думала прийти в том, в чём хожу на пары — джинсы, свитер. Потом надела платье — чёрное, простое, до колен. Потом снова сняла. В итоге осталась в чёрных узких брюках и белой рубашке — ни слишком вызывающе, ни слишком буднично. Как будто я иду на важную встречу. Наверное, так и есть.

У двери его кабинета я останавливаюсь и смотрю на часы. 19:58. Две минуты до восьми.

Я не стучу. Просто стою и жду.

За дверью тихо. Я не слышу голосов, не слышу шагов. Может быть, его ещё нет. Может быть, он передумал. Может быть, это была проверка, и я её провалила — но я пришла, значит, провалила её тем, что пришла.

В 20:00 дверь открывается.

Он стоит на пороге. Без пиджака, в тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Я вижу его предплечья — сильные, с тёмными волосами, и почему-то этот вид действует на меня сильнее, чем любой строгий костюм. Он выглядит... настоящим.

— Ты пришла, — говорит он.

— Ты знал, что я приду.

Он не отвечает. Просто отступает в сторону, пропуская меня в кабинет.

Я захожу, и дверь за мной закрывается с тихим щелчком.

В кабинете горит только настольная лампа. Окна не зашторены, и я вижу вечернее небо — серо-синее, с первыми звёздами. На столе — две чашки. Чай. Он знал, что я не пью кофе. Откуда он знает, что я не пью кофе?

— Садись, — говорит он, указывая на кресло перед столом.

Я сажусь. Он садится напротив меня. Между нами — стол, но сегодня он не кажется преградой. Он кажется чем-то иным — местом, где мы оба прячемся за условностями.

— Я думал о тебе, — говорит он.

У меня перехватывает дыхание. Я ожидала чего угодно — вопросов, лекций, даже молчания. Но не этого.

— Не надо, — шепчу я.

— Что «не надо»?

— Не говори так. Это слишком.

Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол.

— Ты хочешь, чтобы я врал? Сказал, что ты мне безразлична? Что я не замечаю, как ты смотришь на меня? Как краснеешь, когда я говорю твоё имя? Как дрожат твои пальцы, когда ты отдаёшь мне работы?