Невеста-монахиня Северного Волка: Очаг на Чужой Земле

— И меня?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Человека, который хочет землю. И пока ещё помнит, что земля не пустая.

Хальвард долго молчал.

Потом кивнул.

Снизу, от нижней дороги, донёсся новый звук: не песня, не ругань, не собачий лай. Рог. Один короткий зов, затем второй, глубже. На огнях людей Кетиля началось движение. Где-то в темноте приближался новый отряд.

Хрольв проснулся мгновенно.

Рагни уже был на ногах.

Торлейв поднялся на площадку у ворот и всмотрелся вниз.

— Это он, — сказал он тихо. — Кетиль пришёл раньше утра.

Адель почувствовала, как Хальвард рядом стал совсем неподвижным.

За частоколом, у нижней дороги, факелы один за другим поднимались из темноты, как злые звёзды. Их было больше, чем вечером.

Земля без хозяина уже переставала ждать.

Глава 3. Не называй защиту властью

Кетиль пришёл не сам.

Сначала снизу поднялись факелы, потом за ними проявились люди, и только когда дозорные на частоколе перестали шептать и начали считать вслух, стало ясно: это не весь отряд, не главный удар, а передняя рука человека, который умеет заставить ждать себя даже угрозой. Двенадцать, потом пятнадцать, потом, когда факелы разошлись по нижней дороге, оказалось больше двадцати. Они не полезли на склон, не бросились к воротам, не стали сразу ломать частокол. Просто заняли дорогу шире, поставили щиты у камней и развели ещё один костёр, как будто пришли не требовать чужую землю, а устраиваться на ночь у своего порога.

Высота не спала.

После появления отряда Кетиля даже дети, уложенные у внутренней стены, просыпались от каждого резкого голоса. Женщины сидели с узлами на коленях, будто в любой миг снова придётся хватать вещи и бежать. У ворот стояли Хрольв, Рагни, Эйрик и люди Хальварда вперемешку с местными. Это смешение само по себе было странным: ещё утром у высоты не было хозяина, к вечеру у неё появились чужие защитники, а ночью никто уже не мог точно сказать, где заканчиваются люди Хрольва и начинаются люди Волка. Адель видела, как местные смотрят на это. Не с благодарностью. С тревогой. Защита входит в ворота тихо; власть иногда оказывается внутри раньше, чем люди успевают спросить, кто её звал.

Она вернулась к больным после того, как рог снизу отзвучал во второй раз.

Мальчик с обожжёнными ладонями наконец уснул, но даже во сне хныкал, и мать сидела над ним, не двигаясь, будто боялась, что если отведёт взгляд, боль вернётся сильнее. Ребёнок, надышавшийся дымом, дышал сипло, но ровнее. Мужчина с ожогами лихорадил; Адель сменила повязку и велела принести ещё воды. Женщина Сольвейг, у которой раньше времени прихватывало живот, лежала на боку и смотрела в стену, стараясь делать вид, что не слышит голосов у ворот. В сторожевом доме было душно, поэтому Адель заставила открыть верхнюю щель шире, хотя одна из женщин ворчала, что так войдёт холод. Холод был лучше удушья. Это на севере понимали не сразу: здесь люди так боялись сквозняка, будто ветер сам по себе способен убить быстрее дыма и грязи.

— Они нападут? — спросила мать обожжённого мальчика.

Она говорила на северном, но медленно, уже поняв, что франкская лекарка знает достаточно слов, если не торопиться.

— Не сейчас, — ответила Адель.

— Ты знаешь?

— Нет. Надеюсь.

Женщина посмотрела на неё и вдруг кивнула. Возможно, честное «не знаю» звучало надёжнее, чем обещание, которому никто бы не поверил.

Когда Адель вышла наружу, Хальвард стоял у ворот с Хрольвом и Рагни. Факелы снизу освещали его лицо неровно, то делая его совсем чужим и суровым, то возвращая ей знакомые черты. Он слушал доклад дозорного: люди Кетиля подвели к дороге ещё двоих заложников, одного из них, должно быть, мужа Гудрид, потому что женщина у внутренней стены стояла слишком прямо и слишком неподвижно. Хальвард ничего не говорил, но Адель уже знала этот вид молчания. В нём собиралось действие. Быстрое, сильное, опасное. То самое, которое когда-то спасало в бою и разрушало всё, если приходило раньше мысли.

— Сколько у него людей? — спросил Хальвард.

— Внизу двадцать пять, может, тридцать, — ответил Торлейв. — Ещё могут быть в лесу. Кетиль не покажет всех сразу.

— Значит, он хочет, чтобы мы гадали.

— Или чтобы боялись угадать мало, — сказал Рагни.

Эйрик указал на нижний двор.

— Если ударить ночью по костру у дороги, можно прорвать их линию, вернуть часть скота и показать, что высота не дрожит.

— И потерять людей в темноте, — ответил Рагни.

— А сидеть и ждать, пока Кетиль решит, с какой стороны поджечь частокол, мудрее?

— Сидеть глупо. Бежать глупо. Драться глупо. Хорошая ночь, выбор богатый.

Хрольв упёр копьё древком в землю.

— Если Кетиль поставит людей у северной тропы, мы станем мышами в бочке.

— Поэтому он поставит, — сказал Эйрик. — Если не идиот.

— Он не идиот, — произнёс Хальвард.

Эти слова прозвучали хуже ругательства. Против глупого врага легче быть смелым. Умный враг заставляет платить за каждый быстрый шаг.

Адель подошла ближе.

— Что с заложниками?

Мужчины повернулись к ней. Эйрик нахмурился — не от презрения, скорее от того, что разговор о заложниках мешал ему говорить о военном ударе.

— Живы, — сказал Хальвард. — Пока.

— Среди них муж Гудрид?

— Да.

— Они видели?

— Кетиль для того и поставил.

Адель посмотрела к стене. Гудрид стояла там, где и раньше, но теперь рядом с ней собрались две женщины. Не утешали. Просто стояли, как становятся рядом с человеком, которому нельзя помочь, но нельзя и оставить одного.

— Если ударить ночью, заложников убьют первыми, — сказала Адель.

Эйрик ответил сразу:

— Если не ударить, завтра их используют снова.

— Я не сказала, что надо не ударить. Я сказала, что цена известна.

— На войне цена всегда известна, франкская лекарка.

— Нет. Мужчины часто называют цену потом, когда уже заплачено чужими жизнями.

Эйрик открыл рот, но Хальвард поднял руку.

— Хватит.

Адель посмотрела на него.

— Ты хочешь ударить.

— Да.

Честно. Слишком честно, чтобы с этим можно было спорить как с простой грубостью.

— Почему?

Он повернулся к ней не сразу. Было видно, что ему не нравится этот вопрос при людях. Но ещё больше ему, кажется, не нравилось, что если он откажется отвечать, то сам нарушит ту дорогу, на которую встал.

— Потому что если не ударить, Кетиль решит, что мы боимся.

— Вы боитесь.

Хальвард сжал челюсть.

— Не так.

— Есть правильный страх и неправильный?

— Есть страх, который держит глаза открытыми. И есть страх, который делает тебя чужим скотом.

Слова ударили по людям вокруг. Несколько местных мужчин отвели взгляд. Для них это было не рассуждение, а завтрашнее утро.

— И чтобы не стать скотом, нужно напасть первым? — спросила Адель.

— Иногда да.

— А иногда?

— Иногда, если не ударишь первым, твоих людей режут во сне.

— А если ударишь первым, они становятся твоими людьми? Или всё ещё людьми высоты?

Тишина у ворот стала глубже.

Хальвард смотрел на неё. В его глазах уже поднималась злость. Не на неё одну. На Кетиля, на ночь, на заложников, на старую высоту, на собственное желание земли, на то, что каждый её вопрос попадал туда, где проще было бы действовать.

— Не сейчас, Адель, — сказал он.

Тихо. Опасно.

Она могла бы отступить. Иногда так было разумнее. Но вокруг стояли люди, которым завтра, возможно, придётся платить за решение, названное защитой.

— Именно сейчас.

Рагни, стоявший рядом, чуть наклонил голову. Не вмешался. Хрольв тоже молчал, будто старик хотел услышать, выдержит ли Волк вопрос там, где меч у пояса.

— Если ты ударишь по Кетилю, чтобы не показать страха, это будет не защита, — сказала Адель. — Это будет спор двух волков о том, чьи зубы страшнее. Люди высоты снова окажутся между вами.

Хальвард шагнул ближе.

— Если я не ударю и утром он сожжёт ворота, что ты скажешь об этом людям? Что я красиво спрашивал, пока их резали?

— Я скажу, что ты должен защищать их. Но не называй защиту властью раньше, чем они сами поймут, какую цену готовы платить.

— Цена уже здесь! — Голос Хальварда поднялся, и несколько человек у стены вздрогнули. — Видишь дым? Видишь заложников? Видишь детей у стены? Без силы здесь всех перережут. Твоими вопросами не остановить Кетиля.

— А одной силой ты станешь Кетилем быстрее, чем думаешь.

Он замолчал.

Это было сказано слишком прямо. Даже для неё.

Эйрик резко выдохнул. Бьёрн побледнел. Торлейв посмотрел в сторону, будто внезапно заинтересовался частоколом. Хрольв, наоборот, смотрел прямо на Хальварда. Старик не собирался спасать Волка от этих слов.

Хальвард заговорил тихо:

— Осторожно.

Адель почувствовала, как больно стало в груди. Не от страха. От того, что она знала: сейчас перед ней не прежний захватчик, не человек с монастырского двора. Перед ней стоял мужчина, который месяцами учился слышать её, отдал серебро за её свободу, спрашивал, ждал, держал руки открытыми. И всё равно в нём жила эта тёмная быстрая сила, которая в минуту опасности хотела закрыть мир собой и назвать это единственным разумным порядком. Она любила его. Именно поэтому не могла отступить.

— Я осторожна, — сказала она. — Поэтому говорю сейчас, пока ты ещё слышишь.

Он отвернулся первым.

Это было почти страшнее крика.

Рагни медленно произнёс:

— Она не говорит: не держи меч. Она говорит: помни, зачем достаёшь.

Хальвард бросил на старика взгляд, но Рагни выдержал. Старые люди хороши тем, что их не так легко заставить дрогнуть собственной яростью.

Хрольв стукнул древком копья по земле.

— Волк. Франкская лекарка права в одном: если ты ударишь ради своей славы, я сам скажу людям высоты, что ты пришёл брать, а не защищать. Но Эйрик прав в другом: если мы только будем ждать, Кетиль поставит нам огонь под стены. Нужно сделать так, чтобы он понял — высота не открыта. Но не дать ему крови заложников.

Хальвард вдохнул медленно.

Адель видела, как он возвращает себя из злости. Не быстро. Не красиво. Но возвращает.

— Что предлагаешь? — спросил он.

Хрольв посмотрел на нижнюю дорогу.

— Увести у них ночь.

— Как?

Ответил Рагни:

— Они ждут, что мы либо ударим по костру, либо будем дрожать у ворот. Значит, надо сделать третье. Северная тропа теперь известна. Овраг тоже. Но есть старый водный спуск к причалу?

Хрольв поморщился.

— Камни, грязь, козья дорога. Люди там не ходят.

— Значит, хорошие люди Кетиля тоже не будут смотреть.

Гудрид, всё это время молчавшая у стены, вдруг сказала:

— К причалу можно спуститься за старым рыбным сараем. Там мокро, но пройти можно. Дети ходили летом, пока Хрольв не велел им не ломать шеи.

— Я велел, потому что один уже сломал руку, — буркнул Хрольв.

— Рука не шея, — ответила Гудрид. — И сейчас нам нужен этот спуск.

Хальвард повернулся к ней.

— Куда он ведёт?

— К нижнему берегу. Если пройти по камням, можно выйти за тем местом, где они держат скот. Не к заложникам. К скоту.

Эйрик понял первым.

— Увести скот ночью?

— Не весь, — сказала Гудрид. — Половину. Шум будет. Они бросятся туда. У ворот останется меньше людей. Тогда можно говорить или вытаскивать заложников.

— Или они убьют заложников от злости, — сказала Адель.

Гудрид посмотрела на неё.

— Могут. Но если мы ничего не сделаем, утром муж всё равно будет в их руках. Я не прошу открыть ворота ради него. Но если есть способ заставить их двигаться, надо пробовать.

Хальвард снова посмотрел вниз.

Теперь его лицо стало другим. Злость не исчезла, но вошла в работу. Адель видела этот переход раньше: когда боль перестаёт быть слепой и превращается в расчёт. Это было лучше. Не безопасно, но лучше.

— Нет, — сказал он наконец. — Скот пока не трогать. Скот заставит их шуметь, но и заложников подтянут ближе к огню. Они ждут, что местные полезут за своим добром. Ульфкелль умён. Он оставил скот как крючок.

Гудрид сжала губы.

— Тогда что?

— Вода, — сказал Хальвард.

Рагни поднял бровь.

— Говори.

— Спуск к причалу. Там лодки?

— Две, — сказал Хрольв. — Малые. Одна течёт.

— Рыбацкие сети?

— Есть.

— Если ночью спустить двоих к причалу, можно уйти водой вдоль берега и зайти к нижней дороге с другой стороны?

Хрольв задумался.

— Можно, если море тихое. Сегодня терпимо. Но кто пойдёт?

— Не нападать, — сказал Хальвард. — Узнать, где держат заложников, сколько людей у костра, есть ли Кетиль. Если можно вытащить мужа Гудрид без крика — вытаскиваем. Если нельзя — возвращаемся.

Эйрик нахмурился.

— Слишком мало.

— Зато не отдаёт им нашу причину, — сказал Хальвард.

Адель поняла: он услышал.

Не полностью, быть может. Не навсегда. Но сейчас услышал.

Гудрид посмотрела на него долго.

— Если мужа нельзя вытащить без крика?

— Не начну бой ради одного человека без твоего слова и слова высоты.

Гудрид моргнула.

Она, кажется, ожидала приказа, утешения, обещания, может быть, красивой мужской клятвы вернуть её мужа любой ценой. Вместо этого Хальвард отдал ей часть решения. И эта часть оказалась тяжёлой.

— Моё слово? — переспросила она.

— Он твой муж. Но за бой заплатят все.

Она медленно кивнула.

— Тогда сначала смотреть.

Хрольв выдохнул.

— Старая высота дожила до дня, когда женщины говорят разумнее мужчин. Плохой знак.

— Хороший, — сказал Рагни. — Может, проживёте ещё ночь.

План разделил людей.

Не явно, не криком, но Адель чувствовала это по лицам. Некоторым хотелось удара. Быстрого, яркого, такого, чтобы внизу испугались. Молодые воины всегда больше верят в страх, который могут причинить, чем в страх, который уже сидит внутри тех, кого они защищают. Другие, особенно местные, смотрели на Хальварда с новой осторожностью. Он не бросился спасать мужа Гудрид любой ценой, и это могло показаться холодностью. Но он и не использовал его как повод для своей славы. Это было труднее понять. Возможно, такие решения всегда сначала выглядят хуже красивой глупости.

К ночному спуску выбрали Рагни, Бьёрна и местного парня по имени Арнвид, который знал камни у причала. Хальвард хотел идти сам, но Хрольв и Рагни почти одновременно сказали «нет», после чего посмотрели друг на друга с отвращением от совпадения.

— Если ты исчезнешь со стены, Кетиль решит, что Волк полез за скотом, — сказал Рагни. — Или за заложником. Или за славой. Он ударит по воротам.

— А если я останусь, но что-то пойдёт плохо?

— Тогда будешь страдать на месте, как все умные люди, которые отправили других делать опасную работу.

Бьёрн пытался выглядеть гордым, но Адель видела, что он волнуется. Перед выходом он подошёл к ней, будто хотел что-то сказать, потом передумал.

— Руку покажи, — сказала она.

— У меня всё хорошо.

— Значит, покажешь быстро.

Он протянул запястье. Под ремнём всё ещё был узелок с нитью, который дала Элоиза. Адель проверила старую ссадину на ладони, уже почти зажившую, и тихо сказала:

— Если начнётся шум, не геройствуй.

— Рагни говорит, что геройствуют только мёртвые и очень молодые.

— Ты очень молодой.

— Вот я и боюсь.

Это было так честно, что Адель на мгновение увидела в нём не воина с ножом, а мальчика, который ещё недавно краснел от одного имени Элоизы.

— Страх держит глаза открытыми, — сказала она.

— Это Хальвард говорил.

— Сегодня все повторяют друг друга. Значит, ночь серьёзная.

Бьёрн кивнул и ушёл к Рагни.

Часы до их возвращения тянулись тяжело.

Хальвард стоял у ворот, не покидая площадки. Адель дважды подходила к больным, меняла воду, проверяла ребёнка с дымным кашлем, успокаивала Сольвейг, которая теперь уже не скрывала боли в животе, но роды всё ещё не начинались. Гудрид сидела у внутренней стены и чинила порванный ремень от ведра. Это занятие казалось бессмысленным, пока Адель не поняла: руки женщины должны делать хоть что-то, иначе она бросится к воротам. Хрольв ходил вдоль частокола, проверяя дозорных и время от времени ругая мальчишку с копьём за то, что тот держит оружие так, будто собирается просить у врага разрешения ударить.

Снизу доносились голоса людей Кетиля. Один раз они вывели заложника ближе к огню. Гудрид не поднялась. Только ремень в её руках натянулся так, что чуть не лопнул.

Адель вышла на площадку к Хальварду уже после полуночи.

Он стоял неподвижно. Внизу огни плыли в темноте, как глаза зверей.

— Ты злишься на меня? — спросила она.

— Да.

Ответ не удивил. Но всё равно кольнул.

— За то, что сказала?

— За то, что сказала при людях.

— Нужно было шептать, чтобы люди не знали, что ты можешь ошибиться?

Он повернул голову.

— Ты хорошо бьёшь.

— Я не хотела бить.

— Хотела остановить. Иногда это одно.

Она приняла.

— Да.

Некоторое время они молчали.

— Я тоже злюсь, — сказала Адель.

— За что?

— За то, что понимаю тебя. Это мешает быть правой легко.

Хальвард посмотрел на неё внимательнее.

— Понимаешь?

— Ты видишь людей у стены и хочешь сделать так, чтобы никто больше не смог их пугать. Это не зло. Но твоя рука знает только один быстрый способ: стать тем, кого боятся сильнее. И вот здесь начинается опасность.

Он снова посмотрел вниз.

— Если они не будут бояться меня, они будут бояться Кетиля.

— Может быть. Но если они будут бояться только тебя, чем ты лучше?

— Я не буду жечь их дворы.

— Сначала.

Он резко повернулся.

— Адель.

— Что? Ты сам просил говорить, если начнёшь брать. Я говорю до того, как начнёшь.

— Ты думаешь, я хочу жечь дворы?

— Нет. Я думаю, однажды ты можешь решить, что один сожжённый двор спасёт десять. И, может быть, будешь прав. Вот этого я и боюсь.

Хальвард долго молчал.

— Ты хочешь человека, который никогда не будет жестоким, — сказал он наконец. — Такого здесь съедят.

— Нет. Я хочу человека, который не станет называть жестокость добром только потому, что она была нужна.

Эти слова он не отверг. Она увидела, как он оставляет их внутри, хотя они причиняют боль.

— Трудная жена, — сказал Хальвард тихо.

Адель подняла брови.

— Жена?

Он замер.

Слово сорвалось само, без совета, без отца Ансельма, без Ингрид, без будущего обряда, который они ещё не решили. На миг между ними стало теплее и опаснее, чем у любого огня.

— Трудная женщина, — поправился он.

— Поздно.

— Я не хотел взять слово раньше тебя.

— Я знаю.

И это было правдой. Теперь она знала.

Она сама коснулась его руки. На площадке, где их могли увидеть, это было почти вызовом, но не прятаться же вечно от каждого собственного движения.

— Если однажды это слово станет правдой, — сказала она тихо, — оно тоже не должно быть властью.

— Не будет.

— Не обещай быстро.

— Постараюсь.

— Лучше.

Снизу вдруг поднялся шум.

Они оба отпрянули от личного мгновения к общей опасности так резко, будто кто-то ударил в щит. У нижнего костра люди Кетиля вскочили, несколько факелов метнулись в сторону причала. Послышался крик. Потом ещё один. На частоколе дозорный прошипел:

— Движение у воды!

Хальвард схватил щит.

— Ворота не открывать! — приказал он. — Никому не стрелять без моего слова!

Эйрик уже был рядом с людьми у стены. Хрольв бежал вдоль частокола быстрее, чем положено старику. Гудрид поднялась. Внизу факелы двинулись к берегу, потом часть людей метнулась обратно, к заложникам. Кто-то кричал имя Ульфкелля. Кто-то ругался. Ночь, ещё мгновение назад туго натянутая, начала рваться.

Адель стояла у внутренней лестницы на площадку и почти не дышала.

Прошло несколько мучительных мгновений, прежде чем у северного прохода появился Арнвид. Он ввалился внутрь через узкую щель между камнями, мокрый до пояса, с рассечённой щекой.

— Рагни? — спросил Хальвард.

— Идёт. Бьёрн с ним. Муж Гудрид… — Арнвид вдохнул, согнувшись, — жив. Но не здесь.

Гудрид шагнула вперёд.

— Где?

— В лодке. Ниже камней. Рагни сказал — тихо не вышло, но громко ещё не всё.

Хальвард отдал приказ быстро. Двоих к северному спуску. Ещё троих к внутренней стене. Ворота держать. Лучникам приготовиться, но не стрелять. Адель уже бежала к узкому проходу вместе с Гудрид. Хальвард поймал её взгляд, хотел что-то сказать и не сказал. Только кивнул. Она кивнула в ответ.

У северного прохода было темно, мокро и скользко.

Первым поднялся Рагни. Его левый рукав был разорван, по щеке текла кровь, но лицо старика сияло той мрачной радостью, которая бывает у людей, вернувшихся из удачной глупости. За ним двое местных тащили мужчину: связанного, избитого, почти без сознания. Гудрид издала звук, который был не криком и не вздохом, и бросилась к нему. Адель опустилась рядом, сразу проверяя дыхание, кровь, голову, рёбра. Жив. Плохо, но жив.

Бьёрн поднялся последним.

Он был бледный, мокрый и держал у плеча чужой плащ, в который, судя по всему, завернули что-то тяжёлое.

— Что это? — спросил Хальвард.

Рагни ответил вместо него:

— Подарок.

Плащ развернули.

На мокрую землю выпал красный кусок ткани — тот самый знак людей Кетиля, снятый с нижней дороги.

Хрольв хрипло рассмеялся.

— Ты украл их тряпку?

Рагни пожал плечами.

— Скот не трогали. Заложника взяли. Тряпка сама просилась.

Бьёрн вдруг сказал:

— Там был ещё один. Не успели. Они подняли шум.

Гудрид, стоявшая над мужем, закрыла глаза. Она поняла: спасли её мужа, но не всех. Цена опять не исчезла, только изменила лицо.

Внизу ярость людей Кетиля стала слышна громче. Факелы снова двигались к дороге. Ульфкелль кричал так, что слова долетали до высоты, но смысл тонул в ночи. Через несколько мгновений у нижней дороги затрубил рог. Не один короткий зов, как раньше, а длинный, злой, требовательный.

— Теперь он точно придёт, — сказал Эйрик.

Хальвард смотрел на снятый красный знак у своих ног.

— Нет, — произнёс он. — Теперь придёт Кетиль.

И будто в ответ у нижнего костра расступились люди.

Из темноты вышел высокий всадник в тёмном плаще. Он не подъехал близко. Остановился так, чтобы его видели при свете факелов. Даже с высоты Адель заметила уверенность его осанки: человек, привыкший, что дорога перед ним освобождается раньше, чем он скажет.

— Хальвард Ульв! — крикнул он.

Голос был молодым, сильным, насмешливым.

Хальвард вышел на площадку над воротами.

— Кетиль Хаконссон, — сказал он.

Всадник поднял руку, и рядом с ним вынесли второго заложника. Тот был жив, но держался едва. Кетиль даже не посмотрел на него.

— Ты вошёл на землю моего отца, спрятался за чужим частоколом и воруешь моих пленников, — крикнул он. — Уходи до рассвета, Волк. Забирай свою франкскую женщину, старого ворона и тех, кто ещё хочет вернуться домой на ногах. Эта высота не твоя. Эти дворы не твои. Эти люди не твои.