Полная версия
Я действовала на автомате, как делала бы это в своём мире. Очистила рану, аккуратно совместила кость, наложила шину. Руки не дрожали. В глазах тёти Зори я видела страх, но и одобрение. А вот во взгляде леди Катарины была чистая ненависть.
— Кто ты такая, чтобы распоряжаться в моём доме? — прошипела она. — Колдовать вздумала, распутница?
— Это не колдовство, — тихо, но чётко сказала я. — Это помощь. И ему станет лучше, чем после вашего костоправа.
В ту ночь, сидя на чердаке, я поняла — меня здесь больше не оставят в покое. Леди Катарина увидела во мне угрозу. Не магическую, а иную — неподконтрольную силу, знающую себе цену. И с такой угрозой в её мире не церемонятся.
Побег был назначен на следующую ночь. У меня был самодельный узелок с едой, накидка, нож для трав и дневник Лоры, завёрнутый в кусок вощёной ткани. Я смотрела в окно на уходящую дорогу, теряющуюся в чёрной гуще леса. Страх сковал дыхание. Я не знала, что ждёт меня там. Дикие звери, разбойники, голод?
Но оставаться здесь, в заточении, под постоянной угрозой расправы, значило медленно умирать. Умирать, как Лора. Или как Алиса, застрявшая в чужом теле.
Я прикоснулась к холодному металлу ожерелья на шее. Оно больше не жгло. Оно просто было частью меня. Частью этой новой, чужой жизни, в которой мне предстояло найти свой путь.
Или погибнуть.
_____________________________________
Глава 8
Побег. Это слово отдавалось в висках бешеным стуком, смешиваясь с потрескиванием и трепетом пламени свечи. Последняя ночь в этой клетке. Я перебирала своё скудное богатство, разложенное на одеяле: краюха хлеба, кусок сыра, завёрнутый в тряпицу, мешочек с целебными травами, нож и крошечный дневник Лоры.
Внезапно снаружи послышались голоса, грубые и решительные. Топот сапог по каменным плитам. Леди Катарина вернулась. И не одна.
— ...на чердак! Немедленно! — её пронзительный голос вонзился в деревянную дверь. — Она посмела противиться мне! Колдует! Я не потерплю этого под своей крышей!
Ледяная волна страха ударила под дых. За мной пришли... Мой план, все мои осторожные приготовления — всё рушилось в одно мгновение. Я метнулась к окну, отчаянно дёрнула раму. Она поддалась с противным скрипом, впустив внутрь влажный, холодный воздух ночи.
Внизу была темнота и пустота. Прыжок — верная смерть или перелом. Но остаться — означало участь хуже смерти. Я вцепилась пальцами в подоконник, сердце колотилось где-то в горле.
Дверь на чердак с грохотом поддалась. На пороге высилась тень леди Катарины, а за её спиной — двое дюжих слуг с верёвками в руках.
— Держите мерзавку! — закричала она.
Адреналин ударил в голову, как крепкий алкоголь. Со всех ног я рванулась не к двери, а вглубь чердака, в самую темноту, где стояли старые, покрытые паутиной сундуки. Мои пальцы нащупали то, что искали — тяжёлую кочергу, забытую здесь же когда-то. Я развернулась, отступая к окну.
— Не подходите! — мой голос прозвучал хрипло, но в нём звенела сталь. — Я уйду сама.
Один из слуг, широкоплечий детина, фыркнул и шагнул ко мне. Я, не раздумывая, швырнула в него кочергой. Железо со звоном ударилось о балку у него над головой, осыпав его щепками. Он отшатнулся с проклятием.
Этой секунды мне хватило. Я вскочила на подоконник, — сердце выпрыгивало из груди, ветер трепал мои волосы, внизу кружилась чёрная бездна.
— Сумасшедшая! — крикнула Катарина.
Я не была сумасшедшей. Я была загнанной в угол девушкой, у которой не осталось выбора. Оглядевшись, вдруг увидела в нескольких шагах от окна толстый водосточный жёлоб, тянувшийся к конюшне. Старая, ржавая конструкция. Шансов было мало. Но выбора не было.
Собрав всю волю, оттолкнулась от подоконника и прыгнула. Руки судорожно ухватились за холодное, шершавое железо. Жёлоб с оглушительным треском прогнулся, но выдержал. Мои ноги судорожно болтались в пустоте. Я, не переставая молиться, начала подтягиваться, искать опору для спупней на стене, покрытой скользким мхом.
Сверху доносились крики. Кто-то высунулся из окна. Мне было не до них. Каждое движение было пыткой, мышцы горели огнём. Наконец, моя нога нащупала выступ. Ещё рывок — и я рухнула на покатую крышу конюшни, больно ударившись коленом. Не останавливаясь, скатилась вниз, в мягкую, пахучую кучу сена.
Вдох. Выдох... Кажется я жива!
Обессиленная, покрытая липким потом, я лежала, вслушиваясь в стук собственного сердца, в далёкий лай собак. Но времени отдыхать не было. Зная характер леди Катарины, просто так она не сдастся.
Вскочив на ноги, рванула к лесу, что чёрной стеной стоял в сотне шагов от усадьбы. Ноги подкашивались, в груди кололо, но я бежала, не оглядываясь, слыша за спиной крики и топот. Темнота леса поглотила меня, ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Мне казалось, что я неслась быстрее ветра, но на самом деле едва плелась, спотыкаясь о корни, падая и снова поднимаясь.
Я бежала до тех пор, пока в лёгких не осталось воздуха, а в ногах — сил. Не с силах сделать больше ни шагу, рухнула на мягкий, влажный мох под огромной елью, прижимая к груди свой узелок. Сердцебиение постепенно утихало, сменяясь оглушительной тишиной леса.
И вот теперь я была одна. Совершенно одна в незнакомом, диком мире. Но рядом не было запертой двери, не было ненавидящих глаз леди Катарины. Была только бескрайняя, звёздная ночь и мой безумный план, который из отчаянной фантазии превратился в единственную реальность.
Подняв голову, я с улыбкой посмотрела на просвет между деревьями, где виднелась розовеющая полоска зари. Рассвет. Начало нового дня. Начало моего пути.
Глава 9
Лес поутру оказался не дружелюбным убежищем, а холодным, голодным и бесконечно большим. Я шла, ориентируясь по мху на деревьях, но с каждым часом уверенность таяла. Ветви цеплялись за платье, как назойливые руки, корни норовили подставить подножку. От сырости пробирала дрожь, а последний кусок хлеба был съеден ещё на рассвете.
Внезапно тишину разорвали грубые голоса. Я замерла, прижавшись к шершавому стволу сосны. Из чащи вышли пятеро мужчин в потёртой, разношёрстной одежде, с ножами и топорами за поясом. Лица у незнакомцев были не слишком дружелюбными.
Разбойники... Сердце упало в старые поношенные ботинки, которые я выменяла у Миры. Я хотела было броситься в чащу, но ноги словно приросли к земле.
— Смотри-ка, лесная фея заблудилась, — просипел коренастый детина со шрамом через глаз. Его пальцы сжимали рукоять топора.
— Бедная дворянка, — усмехнулся другой, тощий, с хищным лицом. — Наверное, сбежала от папочки. Может, вернём красавицу? За хорошее вознаграждение? Но сначала развлечёмся!
Я отступила, натыкаясь спиной на дерево. Пути к отступлению не было. В глазах потемнело от страха, но постаралась прогнать его, заставляя мозг работать. Бежать? Бесполезно. Звать на помощь? Глупо.
И тут я заметил самого молодого из них. Рыжий парнишка, почти мальчик, сидел на пне, прислонившись спиной к дереву. Его лицо было бледным, испарина блестела на лбу. Он сжимал руку, обмотанную грязной тряпкой, из-под которой сочилась сукровица. И эта тряпка... она была наложена безграмотно, рана под ней, судя по всему, воспалилась.
— Ваш спутник умрёт от заражения крови через два дня, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все. Мой голос не дрожал. В нём звучали нотки дежурной медсестры, видящей халатность коллег.
В лесу наступила тишина. Все взгляды переметнулись с меня на раненого юнца.
— Что? — угрюмо буркнул коренастый со шрамом.
— Рука. Гнойное воспаление. Видите, как он держится за предплечье? Отёк уже дошёл до локтя. Температура повышена, лицо гиперемировано. — невольно сыпала терминами, которые были понятны лишь мне. Я сделала шаг вперёд, забыв о страхе. Сейчас это была моя территория. — Если не очистить рану и не дать противовоспалительных трав, гной пойдёт в кровь. Сепсис. Смерть.
Тощий разбойник, сжимавший лук, неуверенно покосился на своего товарища.
— Врать она не врёт, Грак. Лис действительно весь горит.
Грак, коренастый главарь, пристально посмотрел в мою сторону, его единственный глаз сверлил меня, пытаясь найти подвох.
— Ты кто такая? Знахарка?
— Я та, кто может спасти ему руку. А может, и жизнь. — я не отводила взгляда. — У меня есть травы. Дайте мне сделать свою работу.
Мне разрешили подойти. Развязав вонючую тряпку, едва не сдержала рвотный позыв. Рана была ужасна — глубокий порез, вероятно, от топора, со рваными краями, заполненный гноем. Пахло гнилью. Лис, бледный паренёк с россыпью ярких веснушек, стонал, кусая губу и глядя на меня с надеждой.
Мои пальцы сами вспомнили все движения. Я потребовала кипятку, развела огонь, прокипятила свой нож и лоскут от своей чистой нижней юбки. Пока вода грелась, аккуратно разжевала горьковатый корень окопника, смешала его с подорожником. Разбойники молча наблюдали, как я, не брезгуя, выдавливаю гной, промываю рану, закладываю в неё зелёную пасту и туго перевязываю чистым лоскутом.
— Дай ему этого отвара, — протянула Граку склянку с настоем ивы и ромашки. — Это от боли и жара. Меняйте повязку раз в день, ищите эти травы. — я показала им листья подорожника.
Когда, наконец, закончила, Лис уже не стонал, а просто сидел, измученно глядя перед собой. Я знаю, что парню было больно, но он мужественно выдержал процедуру, и теперь жар начал спадать.
Грак долго и пристально смотрел на меня, словно обдумывая, что же со мной делать, а потом сплюнул.
— Ладно. Ты свою шкуру сегодня спасла, знахарка. Куда путь держишь? — произнёс он грубовато, но в глубине единственного глаза заискрилось уважение.
— За Чёрный Бор. В дальние деревни.
Разбойники переглянулись.
— Сама? — удивился тощий. — Там дороги нет. Тропы звериные. Да и люди... не все приветливые. В отличие от нас!
Интересно, это была шутка?
— У меня нет выбора, — просто сказала я.
Грак что-то обдумал, почесал щетинистый подбородок.
— Мы тебя доведём до старой заставы. Это в полудневном пути от Бора. Дальше уж сама. За руку Лиса... считай, расчёт.
Так, внезапно я оказалась в компании разбойников. Они шли быстро и уверенно, знали каждую тропинку, ориентируясь по лишь им ведомым приметам. Мы не говорили, но это и не было нужно. Я просто шла, чувствуя на себе настороженные, но уже не враждебные взгляды. Мужчины делились со мной жареным мясом и хлебом, а я проверяла повязку Лиса. К вечеру второго дня отёк на его руке заметно спал, а в глазах появился живой блеск.
У старой каменной заставы, поросшей мхом, Грак остановился.
— Вот. Иди прямо по этой тропе. Деревня через пару часов ходу. Смотри в оба! — коротко и рвано произнёс главарь.
— Спасибо, — сказала я, не зная, что ещё добавить.
— Тебе спасибо за Лиса... — внезапно засмущавшись, выдавил одноглазый, а затем резко повернулся и двинулся прочь.
— Спросишь старика Идора. Скажешь, от Грака. Никто тебя не тронет! — бросил он, не оборачивая, и скрылся в чаще. Остальные последовали за главарём.
Разбойники растворились в сумерках, бесшумные, как тени, лишь довольная улыбка и весёлый прищур глаз Лиса, обернувшегося напоследок, остались в памяти. Я застыла одна на краю незнакомого мира, но на этот раз у меня было немного еды в желудке, направление... и странное чувство, что даже в этом жестоком мире есть свои правила и своя, грубая, но справедливость.
Сделав глубокий вдох, шагнула на тропу, ведущую к моему будущему.
Глава 10
Я шла, почти падая от изнеможения. Ноги, изрезанные колючками, едва слушались, лёгкие горели от быстрой ходьбы. Наконец, в просвете между соснами замерцал огонёк. Не мираж, а настоящий, живой, дрожащий в ночи. За ним — другие. Неужели всё же пришла?
Мне бы бежать вперёд, радуясь тому, что добралась живой, но застыла на краю, не в силах ступить на утоптанную землю. Как войти? В лохмотьях, с пустым желудком и душой, вывернутой наизнанку?
Вдруг из тени под стрехой избы, стоящей у самой кромки леса, отделилась зловещая высокая, костлявая фигура. От страха я дёрнулась всем телом, но присмотревшись, поняла, что это всего лишь старик. Он опирался на причудливый посох, похожий на окаменевший корень. Лицо незнакомца напоминало старую карту — всё в морщинах-дорожках, проложенных годами и непогодой. Но глаза... глаза были яркими, пронзительно-синими, как два осколка летнего неба, и смотрели они прямо сквозь меня.
— Заблудилась, дитя? — его голос походил на скрип старого дерева, но был спокоен.
Я попыталась ответить, но вместо слов вырвался лишь сдавленный стон. Слёзы, которые сдерживала всю дорогу, хлынули потоком. Я стояла и плакала, униженно и беспомощно, не в силах остановиться.
Старик не двинулся. Не стал утешать. Он дал мне выплакаться, и в этом была странная мудрость.
— Меня... Грак... проводил, — выдавила я, всхлипывая. — Ищу Идора.
Морщины вокруг ярких глаз дрогнули.
— Грак? Ну если уж он тебя проводил, да ещё и сказал, к кому обратиться... Вот ты и нашла, — коротко кивнул он. — Входи. Сейчас не до расспросов.
Хозяин повернулся и пошёл к избе. Я поплелась за ним, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Его дом оказался не просто бедным, а каким-то... вне времени. Стены из потемневших от копоти брёвен, низкий потолок, затянутый паутиной в углах. Воздух был густым, пах дымом, сушёными травами, вощёной кожей и чем-то неуловимо древним. Повсюду стояли склянки с непонятными веществами, висели связки кореньев, а на полках лежали странные предметы — резные камни, самородки, поблескивавшие тусклым металлом, и перья невиданных птиц. Это была не лачуга отшельника, а мастерская алхимика или мага.
Идор указал на лавку у печи. Я рухнула на неё, не в силах держаться дальше. Старик, не говоря ни слова, налил из керамического кувшина в кружку мутноватой жидкости. Она пахла крепко и горько. Я осторожно сделала глоток — обжигающая влага разлилась теплом по измученному телу, заставляя дрожь отступить.
Он сел напротив, его старческие, но удивительно цепкие руки лежали на столе. Хозяин молчал, рассматривая меня пытливо, но при этом с добродушием, пряча улыбку в густой седой бороде, и эта тишина была полнее любых слов.
— Останешься? — наконец спросил он, и в его голосе не было ни жалости, ни расчёта. Лишь простое предложение.
Я кивнула, не в силах говорить.
— Ладно, место есть. — хозяин двинулся вглубь жилища, к занавеске из потёртой ткани, но на полпути остановился и обернулся. Его внимательный взгляд упёрся в моё лицо, но видел, казалось, что-то за моей спиной, в самом прошлом. — А дракон... он ведь знает. Чует фальшь в своей крови. Рано или поздно, он придёт. И тогда... тогда всем нам несдобровать.
Старик откинул занавеску и скрылся в темноте, оставив меня сидеть с внезапно похолодевшими от его слов руками. Пристанище обернулось новой загадкой, а тишина наполнилась тревожным ожиданием.
Глава 11
Слова Идора о драконе впились в сознание, как заноза. Я ворочалась на жёсткой лежанке, прислушиваясь к ночным звукам. Каждый скрип дерева, каждый шорох за стеной казался предвестником появления исполинской тени в небе. «Он придёт». Зачем? Чтобы покарать меня за неудавшийся ритуал? Хозяин дома знал больше, чем говорил. Эта мысль не давала покоя.
Утро принесло не облегчение, а новые тревоги. Деревня просыпалась медленно, но первый же крик, прозвучавший с окраины, заставил меня вскочить. Это был не просто плач — это был вопль ужаса.
Я выбежала на улицу. У дальнего амбара столпились люди. В центре круга, на корточках, сидела молодая женщина, прижимая к груди мальчика лет пяти. Его лицо было багровым от жара, губы потрескались. Но самое страшное — на его шее, прямо под ухом, зловеще пульсировал огромный, уже прорывающийся фурункул.
— Лекарь в город уехал! — металась пожилая женщина, пытаясь приложить к воспалению какую-то зловонную кашицу. — А ребёнок-то горит! До вечера не дотянет!
«Абсцесс. Флегмона. Сепсис», — пронеслось в моей голове леденящей душу картинкой из учебника по хирургии. Я видела такие случаи. Без срочного вскрытия и антибиотиков — смерть.
— Отойди! — рыдала мать, прижимая ребёнка ещё сильнее. — Не тронь его!
— Кипятка! — крикнула я, пробиваясь сквозь толпу. Мой голос прозвучал неожиданно громко и властно. — И чистой тряпицы! Сейчас же!
На меня зашикали, кто-то грубо оттолкнул.
— Кто ты такая? Колдовать вздумала, чужая?
В глазах матери читался животный ужас. Она видела во мне не помощницу, а угрозу. Отчаяние сдавило горло. Я могла помочь, но мне не давали.
И тут из своей избы, словно древний дух леса, вышел Идор. Он не кричал, не жестикулировал, а просто стоял, опираясь на свой корневидный посох, и его синие глаза медленно обводили толпу. Шум стих почти мгновенно.
— Дай ей место, Арина, — тихо сказал он матери. — Её руки... они видят болезнь.
В его словах не было приказа, лишь непререкаемая уверенность. Женщина, всхлипывая, ослабила хватку.
Я действовала быстро, на автомате. Пока несли котелок с кипятком, я продезинфицировала в пламени факела свой короткий нож. Руки не дрожали. Внутри была лишь холодная концентрация. Я говорила с мальчиком, гладила его по волосам, глядя в затуманенные жаром глаза.
— Сейчас будет немного больно, но потом станет легче. Дыши, солнышко, дыши.
Лезвие вошло в гнойник быстрым, точным движением. Гной хлынул густой волной. Я выдавила всё до чистой крови, промыла рану настоем ромашки, которую мне тут же подала одна из женщин. Потом заложила в полость мазь из растёртого в пыль ладанника и подорожника — лучшее, что было в моём скудном арсенале, и туго забинтовала.
Всё это время в толпе стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием ребёнка и моими короткими указаниями. Когда я закончила, мальчик уже не ревел, а просто лежал, устало и глубоко дыша. Страшный багровый цвет с его лица начал уходить, сменяясь бледностью, но жар уже спадал.
Я осталась сидеть рядом, пока он не уснул крепким, исцеляющим сном. Мать, Арина, смотрела на меня уже не со страхом, а с немым вопросом и зарождающейся надеждой.
— Меня зовут Лора, — сказала я ей тихо. — С малышом всё будет в порядке.
Ко мне подошел Идор. В руках он держал не только мой узелок, но и небольшую, истёртую кожаную сумку, набитую до отказа.
— Твои вещи. И кое-что из моего старого запаса, — он протянул её мне. Сумка была тяжёлой. Внутри лежали свёртки с травами, рулоны чистого, хоть и грубого полотна, костяной пинцет, небольшая медная ступка с пестиком и даже маленький, остро заточенный скальпель. — Не мне судить, дар это или ремесло. Но эти руки... они не для того, чтобы без дела сидеть. Останешься — работы хватит. Детей здесь много. А болеют они часто.
В тот день ко мне обратились ещё несколько человек. Старик с коленом, распухшим от запущенного артрита. Я сделала ему согревающий компресс. Девушка с глубоко впившейся в ладонь занозой — я извлекла её и обработала рану. С каждым человеком уходила часть моей собственной боли, моего одиночества. Я снова была полезной. Нужной.
К вечеру, когда последний страждущий ушёл, Идор подвёл меня к краю деревни, к небольшой, почерневшей от времени избе, стоявшей чуть поодаль, у самого леса.
— Избушка пустовала с прошлой зимы. Хозяин помер. Крыша течёт, стены задувает. Но если руки золотые... они и это починят. Да и я помогу! — Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. — Дракон... он придёт не за тобой, дитя. Он придёт за правдой. А правда, как ржавчина, всегда проедает ложь. Рано или поздно.
Старик ушел, оставив меня стоять перед ветхой дверью. Я вошла внутрь. Пахло пылью, мышиным помётом и сыростью. В углу висела паутина, а через дыры в соломенной кровле виднелось потемневшее небо. Но сквозь эти дыры пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая всё в золотистые тона. И в одном из лучей, прямо на грубом деревянном столе, лежал свежий, ещё тёплый каравай хлеба и глиняный кувшин с молоком. Кто-то из деревни уже принял меня.
Я обошла свою новую, ветхую собственность. Сердце сжалось от масштаба разрушений, но потом расправилось, наполняясь странным, давно забытым чувством — предвкушением труда. Своими руками я могла превратить эти руины в дом. В лечебницу.
Легко ступая, вышла на порог, глядя на огоньки в окнах других изб. Здесь, на отшибе, я была и среди них, и отдельно. Под защитой, но и под прицелом. Слова Идора о драконе и правде висели надо мной тёмным облаком. Но прямо сейчас, с тяжёлой сумкой лекарств в руке и с хлебом на столе, я была не беглянкой, не жертвой. Я была Алисой, которая нашла, за что зацепиться в этом чужом мире. И это было сильнее любого страха.
Глава 12
Следующие недели слились в череду дней, наполненных каторжным, но целительным трудом. Я начала с крыши, под руководством того самого старика Геба, чьё колено я спасла от воспаления. Он оказался искусным плотником, несмотря на возраст и хромоту. Мы латали дыры свежим камышом, и впервые за долгое время я ночевала под сухой крышей.
Потом принялась за стены. Деревенские мужики, сначала смотревшие на меня с недоверием, увидев, как я в одиночку таскаю тяжёлые плетёнки с глиной, стали понемногу помогать. Сперва молча, оставляя у порога связку лыка или несколько дощечек. Потом, под предлогом «заскочил по пути», кто-то помог вставить новый косяк в дверь, кто-то подлатал пол.
Моя «лечебница» была пока лишь крошечной избушкой, где я сама и жила, и принимала больных. Но у меня появился стол для приготовления порошков из трав, полка для снадобий и даже небольшая, но прочная кровать, сколоченная благодарным отцом того самого мальчика с фурункулом.
Отношения с деревней были похожи на прогулку по канату. Мне не доверяли до конца — я была чужой, да ещё с непонятным прошлым. Но моё ремесло, мои «золотые руки», как назвал их Идор, постепенно ломали лёд. Ко мне шли не только когда ребёнок горел в жару или мужик поранился топором. Приходили и с мелкими недугами, а порой — просто поговорить, посмотреть, как я живу. Женщины приносили еду — горшок щей, лепёшку, яйца. Мужчины помогали с тяжёлой работой. Я платила за всё тем, что умела — лечением, советом, а иногда и просто вниманием.
Идор был моим молчаливым покровителем. Он приходил раз в несколько дней, садился на лавку у порога и расслабленно курил свою вонючую трубку, наблюдая, как я разбираю травы или готовлю мазь. Иногда он вставлял одно-два слова — совет, где найти нужный корень, или предупреждение о коварстве той или иной болезни. Старик никогда не спрашивал о прошлом, и я была ему за это благодарна.
Однажды ночью мне приснился странный сон.
Я стояла на краю обрыва, а внизу простирался океан из облаков, окрашенный в багряные и золотые тона заката. И посреди этого огненного моря парил он... Сивер. Но не в человеческом облике, а в ипостаси дракона.
Огромный, чешуйчатый, с перепончатыми крыльями, рассекающими небо, как черные паруса. Его рогатая голова была повёрнута ко мне, и глаза... глаза горели тем же золотым огнём, что и в зале для ритуалов, но теперь в них не было холодности. В них была бездонная, древняя тоска. И я чувствовала, как от него ко мне тянется незримая нить, по которой бежит ток — горячий, живой, пульсирующий.
И внутри меня что-то отозвалось. Не тепло, не течение, как писала в дневнике Лора. Это было похоже на пробуждение второй, спящей сети кровеносных сосудов. По ним побежала сила — необузданная, дикая, первозданная.
Медленно подняла руку, и на ладони вспыхнул сгусток чистого, белого света. Он не слепил, а скорее, озарял всё вокруг мягким, лунным сиянием. Во сне точно знала, что могу им исцелить любую рану, выжечь любую болезнь. Это была магия. Не переданная, а моя. Проснувшаяся.
Я потянулась к свету, к этому ощущению безграничной мощи и свободы...
И проснулась.
Покрытая липким потом, несмотря на стылую погоду, я лежала на своей кровати в холодной, тёмной избе. За стеной завывал ветер. Я судорожно сжала кулак, пытаясь вызвать тот самый свет. Ничего. Внутри была та же знакомая, гнетущая пустота. Лишь слабый, фантомный отзвук могущества покалывал в кончиках пальцев, как онемевшая конечность. И странное, щемящее чувство — тоска по тому, чего я никогда по-настоящему не имела. И по тому дракону, чей образ горел в моём сознании ярче, чем лицо любого человека из моего прошлого.
Медленно поднявшись с ложа, подошла к окну, глядя на спящую деревню. То, что увидела, был не просто сон, это было напоминание. О том, кто я была — или должна быть. О силе, что тлела под пеплом зелья и обмана. И о мужчине-драконе, чья судьба, как ни крути, была теперь связана с моей. Не узами брака, а чем-то иным, более глубоким и тревожным.
Идор был прав. Правда, как ржавчина, точила ложь. И однажды она прорвётся наружу.
