Отчим. Запретная близость

Я собираюсь с духом, чтобы спросить, потребовать ясности, но в этот момент лифт бесшумно останавливается.

Легкий шелест, и двери плавно разъезжаются.

Я поднимаю взгляд и.. замираю.

Глава 4

Я застываю в дверях, и все мое внимание прилипает к этой чертовой прихожей. Огромная, залитая приглушенным светом, и пахнет… ничем. Как в стерильной лаборатории или в музее, где ничего нельзя трогать.

Ирония, острая и едкая, подступает к горлу, перехватывая дыхание. Вот он. Тот самый пентхаус, та самая «иллюзия дома», о которой он когда-то вещал с трибуны. Сюда моя мать так отчаянно стремилась, ради этого она продала нашу усадьбу, наш настоящий дом с его скрипучими половицами и пахнущими стариной книгами. Продала и себя, и наше прошлое. И вот он, ее триумф: сияющие этажи над всем городом. А я? Я стою на его пороге. Не как желанная гостья, а как… что? Невольница? Просительница? Должник, которого привезли для объявления приговора в самое сердце лагеря врага.

Это какая-то уродливая насмешка судьбы. Я проиграла все, но все же ступила на эту территорию, куда она, его законная жена, имеет полное право. Сейчас из какой-нибудь комнаты выйдет она, ухоженная, сияющая, в дорогом халате, и увидит меня здесь: в старом свитере, с синяком на щеке и долгом, размеры которого даже не могу представить. Картина моего полного поражения будет окончательной.

Сжав сумку в белых костяшках, я делаю шаг внутрь. Пол – полированный бетон, холодный даже через подошву кроссовок. Воздух чист, в нем нет ни пылинки, ни запаха. Только едва уловимый шлейф его парфюма: древесины, кожи и чего-то металлического.

С вызовом, будто бросая перчатку невидимому противнику, я осматриваюсь. Жду, что вот-вот увижу следы матери. Ее кричащие шарфы, ее безвкусные, но дорогие безделушки на этих стерильных полках, ее духи, которые всегда пахли слишком сладко и должны были перебить его холодный аромат.

Но ничего.

Вообще ничего.

Пространство передо мной – огромная гостиная-студия с панорамными окнами, в которых горят огни ночного города. Миллиарды огоньков, как слепки далекой, чужой жизни. Мебели минимум: низкий диван угольно-серого цвета, пара брутальных кресел из стали и кожи, металлический стол. Ни ковров, ни картин, ни фотографий. Ничего лишнего, ничего, что говорило бы о душе обитателя. Абсолютно мужское, стерильное, почти враждебное в своей безупречности. Ни единого намека на женщину.

Это сбивает меня с толку. Где она? Где ее вещи? Ее присутствие? Или… или ее победа была настолько пустой, что он даже не позволил ей оставить здесь след? Словно она была временным декором, который убрали за ненадобностью.

Виктор проходит мимо меня, его пальто уже снято. На нем темные брюки и просторная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Он движется к мини-бару, встроенному в стену, и наливает в тяжелый бокал что-то янтарное, не предлагая мне.

— Садись, — его голос режет тишину, возвращая меня к реальности.

Я не двигаюсь с места, прижавшись спиной к холодной стене у входа. Я все еще в своем старом, поношенном свитере и джинсах, вся перемазанная пылью и страхом с той проклятой квартиры. Я чувствую себя грязным пятном на этом безупречном полу.

— Где моя мать? — срывается у меня. Вопрос, который я не планировала задавать первым.

Он отпивает, не глядя на меня.

— В своем доме. На Приморском. Мы не живем вместе.

От этих слов земля уходит из-под ног. Все эти годы... все эти годы я ненавидела их обоих, представляя их здесь, в этой роскошной клетке с видом на реку, счастливыми и довольными за счет моего изгнания. А оказывается...

— Почему? — выдыхаю я.

Он наконец поворачивается ко мне. Его взгляд, тяжелый и усталый, скользит по моему лицу, по синяку, задерживается на моих спутанных волосах.

— Это не имеет к тебе никакого отношения. Твои проблемы лежат в другой плоскости.

Он ставит бокал. Звук отдается гулким эхом в пустом пространстве.

— У тебя долги. Значительные. Тебя выселяют. Ты без работы. И, судя по сегодняшнему визиту, у тебя появились весьма опасные знакомые из прошлого.

Каждое его слово – как удар хлыста. Он знает. Все. Абсолютно все. Про мои наивные микрокредиты, которые я брала, пытаясь выжить после университета, когда кризис в туризме выкинул меня на улицу. Про новые долги за съемную квартиру, где я уже несколько месяцев платила только часть, а хозяйка грозилась выкинуть мои вещи на улицу. Про то, что даже мои жалкие подработки официанткой и репетитором не спасали: денег хватало только на еду и часть коммуналки. И про то, как я не могла унизить себя до просьб к матери, зная, что та либо прочтет нотацию, либо, что унизительнее в сто раз, побежит к нему. К Виктору. К последней инстанции в моем рухнувшем мире.

Я молчу, сжав зубы. Гордость, вся израненная, но еще живая, не позволяет мне оправдываться.

— Я могу решить твои проблемы, — говорит он, подходя ближе. Его шаги неслышны на полированном бетоне. — Все. Долги. Жилье. Работа. Безопасность.

Он останавливается в двух шагах. Я чувствую его тепло, вдыхаю его запах. Тот самый, что когда-то сводил меня с ума. Он пахнет властью и ценой.

— Но с этого момента, — его голос низок и неумолим, — ты принимаешь мои правила. Без обсуждений. Без возражений. Ты живешь там, где я скажу. Работаешь там, где я поставлю. И общаешься только с теми, с кем я разрешу.

Я смотрю на него, в его серо-стальные глаза, в которых нет ни капли жалости, только холодная, безжалостная прагматика. Это не предложение. Это – поглощение. Такое же, как и пять лет назад. Только теперь он покупает не фамилию, а меня. Целиком.

— Почему? — снова шепчу я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Зачем тебе это? Зачем я тебе?

Его губы тронула та же едкая, безрадостная усмешка, что и в машине.

— Ты позвонила мне, Мирослава. Не в полицию. Не подруге. Мне. Ты сделала свой выбор. Теперь пожинаешь последствия.

Он поворачивается, чтобы уйти, оставляя меня в центре этой стерильной, огромной комнаты, наедине с приговором.

— А что… что будет, если я откажусь? — бросаю я ему в спину, уже зная ответ.

Он останавливается, не оборачиваясь.

— Тогда ты возвращаешься туда, откуда пришла. К долгам, к выселению, и, полагаю, к очень скорому новому визиту твоего друга. Моя защита на тебя распространяться не будет.

В его голосе нет угрозы. Только констатация факта. У меня нет выбора. Не было его с того момента, как я набрала его номер.

— Хорошо, — выдавливаю я, и это слово обжигает горло, как яд.

Он кивает, будто и не ожидал иного.

— Комната на втором этаже. Ванная рядом. Там найдешь все необходимое.

И он уходит, его фигура растворяется в темном проеме коридора, оставив меня одну в сияющей, безупречной тюрьме, которую моя мать так и не смогла назвать своим домом.

Я медленно сползаю по холодной стене на пол, прижимаю колени к груди и закусываю губу, чтобы не закричать. Ненависть, страх, унижение и какое-то искаженное, извращенное облегчение – все это кружится во мне вихрем.

Я спасена. Но какой ценой?

Глава 5

Сиди не сиди, а новую реальность приходится принимать. Как есть. И надо отдать Виктору должное: примчался он практически мгновенно, не требуя разъяснений по телефону. Пришел и… заявил права? Взял под опеку? Или…Не знаю. Интересно, что они там с Егором сделали? Врезали еще раз для порядка и отпустили с миром? Или… Нет. Лучше не думать. Не сейчас. Не потом. Вообще никогда.

Единственное, что меня сейчас гложет, – я сбежала из той квартиры, как крыса с тонущего корабля, не заплатив Марии Ивановне за последние два месяца. В залог остались мои вещи. Ну и черт с ними. Что там ценного? Старый ноутбук, который вот-вот развалится, пачка футболок и джинсов. Разве что… та старая книжка с блошиного рынка, про путешествия по Италии. Моя маленькая, глупая мечта, до которой теперь как до Луны.

С трудом поднимаюсь с пола. Ноги ватные, все тело ноет. «Комната на втором этаже», – сказал он. Поднимаюсь по лестнице, та же история: холодный мрамор под ногами, стерильные белые стены, никаких украшений. Ни уюта, ни души. Как в гробнице фараона, только с панорамными окнами.

Наверху коридор, освещенный скрытой подсветкой. Две одинаковые белоснежные двери друг напротив друга. Какая моя? Решаю методом тыка. Коротко выдыхаю, перекладываю сумку в другую руку и обхватываю прохладную латунную ручку. Нажимаю. Дверь подается бесшумно.

Комната… не похожа на гостевую. Огромная кровать с темным деревянным изголовьем, строгий гардероб из черного матового металла, на прикроватной тумбе часы и сложенный планшет. Ничего лишнего. Воздух пахнет им: тем же древесным парфюмом с холодной ноткой. И только сейчас до меня доходит: это его спальня.

— Моя спальня, — раздается сзади низкий голос. — Твоя дверь напротив.

Я взвизгиваю и подпрыгиваю на месте, обжигаясь краской стыда. Оборачиваюсь. Он стоит в двух шагах. Подошел совершенно бесшумно.

— Простите, я… я не туда… — лепечу я, утыкаясь взглядом в пол.

— Не страшно, — его тон ровный, без раздражения. Он указывает подбородком на дверь напротив.

Я пулей выскальзываю из-под его взгляда и ныряю в указанное убежище, захлопывая за собой дверь. Шумно перевожу дыхание и обвожу взглядом пространство.

Комната… такая же просторная и безликая, как и все здесь. Большая кровать с нейтральным бельем, пустой шкаф, свой санузел. Ни картин, ни цветка в вазе. Но по крайней мере, здесь нет его подавляющего присутствия. Относительно безопасно.

Мне нужно смыть с себя этот день. Смыть прикосновения Егора, его запах, его дыхание на своей коже. Смыть пот страха, что покрывал меня в машине, когда я сидела рядом с Виктором, и меня бросало то в жар, то в холод. Чувствовать себя грязной – это невыносимо.

Прислушиваюсь. В доме гробовая тишина. Крадусь по коридору. Ванная комната, как он и сказал, дальше. Огромная, отделанная темным камнем, с душевой кабиной во всю стену. И снова ни намека на женщину. На полочке только мужской гель для душа и шампунь с резким, бодрящим ароматом. Ни женского крема, ни случайно забытой помады. Ничего. Мать здесь и правда не бывает. Вообще.

Скидываю с себя грязную, пропахшую страхом одежду и засовываю ее в корзину для белья. Стою под почти кипятком, пока кожа не становится красной, а вода, стекающая с тела, не становится чистой. Заворачиваюсь в огромный махровый халат. Он пахнет им: тем же парфюмом, что и вся его спальня. Чужой, подавляющий запах.

Выхожу из ванной, все еще неся на себе этот аромат, и замираю. Дверь в его спальню приоткрыта. Оттуда доносится его голос. Холодный, деловой, без единой эмоции.

— Да, Ирина?.. Нет, сейчас неудобно… Документы отправь почтой. Электронной…Это не обсуждается. Все.

Ирина… Имя повисает в воздухе, обжигая. Значит, это с ней. С моей матерью.

Я застываю в коридоре, не в силах пошевелиться. И это их брак? Так они общаются? Как коллеги, решающие бюрократический вопрос; как с назойливым секретарем, отвлекающим от важных дел? В его голосе нет ни капли тепла, ни раздражения, ничего. Пустота.

И в этот момент он появляется в дверном проеме, телефон все еще в руке. Его взгляд падает на меня, замершую в его халате, с мокрыми волосами. Я вижу, как его глаза на мгновение сужаются, оценивающе скользя по мне. Я пытаюсь рвануться к своей комнате, но он останавливает меня одним словом, произнесенным тихо, но железно:

— Стой.

Глава 6

Он делает шаг вперед. Я замираю, прижимая полы халата к горлу. Его парфюм, въевшийся в ткань, смешивается с резким ароматом его геля на моей коже: я теперь вся пропахла им, и этот обволакивающий шлейф вызывает ненавистное себе самой смутное волнение. Я только что смыла с себя весь тот ужас, всю грязь, а теперь ношу на себе его запах, как клеймо.

Он подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и вижу тень усталости в глазах, которую не разглядишь с расстояния.

— Больше никогда не заходи в мою спальню без приглашения, — его голос тих, но каждое слово отчеканено. Пальцы касаются воротника моего халата – его халата – и поправляют его с медленной, почти интимной точностью. — Поняла?

Я могу только кивать, задыхаясь. Это не просто правило. Это установление границы, которую он провел, но которую сам же только что нарушил этим прикосновением. Он дает понять: дистанцию определяю я. Близость дозволяю я. Даже твой испуг и твое смущение принадлежат мне.

— Завтра, — продолжает он, не отводя руку, — начнется твоя новая жизнь. Но для этого… Спустишься вниз через полчаса. Курьер привезет тебе одежду.

Одежду? Значит, все-таки забрали мои вещи из старой квартиры? В голове мелькает слабая надежда на что-то знакомое, свое. Хотя бы смена белья… Шкаф в моей новой комнате пуст, и мысль о том, чтобы снова надеть то, в чем меня чуть не изнасиловали, вызывает тошноту.

— Новую, — добавляет он, словно читая мои мысли. — Все, что у тебя было, осталось там.

Новую. От этого слова становится одновременно легче и… страшнее.

— Вы купили мне одежду? — голос звучит хрипло. — Не посоветовавшись со мной?

— Это не требуется. Ты будешь носить то, что я скажу. Это входит в те правила, которые я огласил ранее.

Вот так просто. Мое тело, мой выбор – уже не мои.

— Я не кукла, которую можно наряжать по своему усмотрению! — вырывается у меня, и гнев на секунду пересиливает страх. — У меня есть свой вкус!

— Твой вкус оставил тебя без гроша в кармане и привел в ту самую квартиру, — его тон ледяной, безжалостный. — Мои правила. Мой вкус. Привыкай.

— А что дальше? Будешь решать, что мне есть и с кем разговаривать? — я почти кричу от бессилия. — Или, может, расскажешь, почему твое «всевидящее око» сработало только сегодня? Ты же «всегда знал обо мне всё»! Ты знал, что я ушла с той первой квартиры, которую ты снял! Значит, видел, как я скатываюсь на дно. Почему не остановил тогда? Или тебе было выгодно дождаться момента, когда я буду настолько сломлена, что соглашусь на любые твои условия?

Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то мелькнуло: не гнев, а что-то более сложное. Холодное удовлетворение?

— Я не благотворительный фонд, Мирослава, — произносит он тихо. — Я дал тебе шанс. Ты выбрала гордость. Гордость – это роскошь, которую могут позволить себе сильные. Или те, кому есть что терять. У тебя не было ни того, ни другого. Просто ты отказывалась это признавать. Теперь – признаешь. Идеальный момент для вмешательства наступает не тогда, когда человек падает, а когда он достигает дна и понимает, что выбраться самостоятельно уже не может. Ты позвонила. Значит, дно достигнуто. Мои условия – единственная лестница. Будешь ею пользоваться или предпочтешь остаться в грязи?

Его слова бьют с такой силой, что я инстинктивно отшатываюсь, будто от пощечины. Резкое движение, порывистый жест, и пояс халата, и без того плохо завязанный, развязывается. Полы тяжелой ткани распахиваются, и холодный воздух комнаты обжигает голую кожу. На секунду, всего на одну ужасающую секунду, я стою перед ним совершенно обнаженная.

В глазах темнеет от шока и жгучего стыда. Я судорожно запахиваю халат, чувствуя, как все лицо заливает огненная краска. Но я успела увидеть. Успела заметить, как его взгляд на мгновение изменился.

Я не помню, как оказалась в своей комнате. Просто рванулась с места, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно могла таким образом отгородиться от него и от собственного позора. Сердце колотилось где-то в горле.

И только спустя несколько минут, оттолкнувшись от двери, я подошла к огромному окну, глядя на огни ночного города. Он видел. Видел меня всю. И этот его взгляд… в нем не было простого одобрения хозяина. Там была та самая, запретная искра, которая обожгла меня тогда и обожгла сейчас. И теперь я понимаю: его правила, его власть – все это лишь рамки, призванные обуздать ту самую первобытную силу, что сильнее его расчетов и моей ненависти. И от этой мысли становится страшнее всего.

Ровно через тридцать минут, все так же кутаясь в его халат, словно в доспехи, я спускаюсь вниз. В гостиной у дивана стоят несколько больших коробок и бумажных пакетов от брендов, названия которых я раньше видела только в глянцевых журналах. Курьер уже ушел. Виктор сидит в кресле, в руках у него бокал с виски. Он молча наблюдает, как я подхожу.

Сдерживая дрожь в руках, я начинаю распаковывать. Платья. Костюмы. Брюки. Дорогие, безупречно скроенные, ткани, которые шелестят под пальцами. Все это стоит больше, чем я зарабатывала за полгода. Но от этого не становится легче. Я чувствую себя неловко.

И потом мои пальцы натыкаются на маленькую, изящную коробку. Открываю. Внутри, на черном шелке, лежит комплект нижнего белья. Изысканное кружево цвета слоновой кости, тонкое, почти невесомое. Красивое. Дорогое. И абсолютно интимное.

Что? И даже в этом он будет диктовать, что мне носить?

Что-то во мне обрывается. Я поднимаю эти кружевные трусики за край указательным пальцем и поворачиваюсь к нему. Я не говорю ни слова. Мой взгляд – сплошной вопрос, обвинение и шок. Он читает все без перевода.

Его губы кривит медленная, вызывающая усмешка. Он отпивает из бокала, его глаза не отрываются от меня.

— Примеришь? — произносит он тихо, и в его голосе слышится опасная, манящая нотка. — Прямо сейчас.

Глава 7

«Прямо сейчас».

Эти два слова повисают в воздухе, такие наглые и самоуверенные, что у меня перехватывает дыхание. Сердце колотится где-то в горле. Он что, серьезно? Примерить? При нем? Эти чертовы кружева?

Что-то во мне щелкает. Словно та самая последняя капля... Гордость, злость, унижение – все это сливается в один безумный порыв.