Ставка для мажора

Мы упали на кровать. Ее тело подо мной было одновременно податливым и напряженным, как тетива лука. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах бушевала буря — ненависть, страсть, отчаяние и что-то еще, чего я не мог понять.

— Ты ничего не стоишь, — прошептала она, обвивая меня ногами.

— Ничего, — согласился я, входя в нее.

Это было больно. И сладко. И разрушительно. Каждое движение было одновременно наказанием и искуплением. Мы двигались в унисон, как два идеально подогнанных механизма уничтожения. Ее стоны были полны ненависти. Мои — отчаяния.

Вдруг она приподнялась, ее губы снова оказались у моего уха.

— Проснись, Чейз.

Я дернулся и сел на кровати. Сердце колотилось, как молот. По телу струился пот. Темнота комнаты была густой и абсолютной. Рядом никого не было.

Я провел рукой по лицу. Она была мокрой. От пота? Или...

«Проснись, Чейз».

Блядь. Блядь!

Я встал, шатаясь, и дошел до ванной. Включил свет и посмотрел в зеркало. Бледное, осунувшееся лицо. Глаза, полные ужаса и... возбуждения. Сон был настолько реальным, что я все еще чувствовал вкус ее кожи на губах. Запах ее волос.

Я плеснул в лицо ледяной воды. Это не помогло.

Она была права. Я был испорченным, грязным мальчишкой. Потому что даже сейчас, после всего, что я ей сказал после того, как разнес все в щепки, мое тело жаждало ее. А душа... душа сжималась от стыда и боли.

Я вернулся в спальню и уставился на разбитый бокал на полу. Осколки. Все, что осталось от нашего последнего разговора.

И я понял, что совершил непоправимую ошибку. Не тогда, когда оскорбил ее.

А тогда, когда позволил себе дотронуться до нее. Потому что теперь я знал, каково это. И это знание было хуже любой ненависти.

---

ГЛОРИЯ

Моя квартира. Рассвет.

Я не спала. Сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела, как за окном темнота постепенно сменяется серым предрассветным светом. Словно не было ни вчерашнего унижения в кабинете его отца, ни той ужасной сцены в пентхаусе. Только пустота.

Но тело помнило. Помнило его прикосновения. Сначала грубые, во время того поцелуя. Потом... во сне.

Да, кажется, я ненадолго задремала и мне приснился обрывчатый сон. Глупый, несвоевременный, предательский сон. В нем не было ярости. Не было оскорблений. Была... тишина. И он просто держал меня. И это было в тысячу раз страшнее.

Я встала, чувствуя себя разбитой. Мне нужно было идти к Эдди. Сегодня у нее была важная процедура. Еще одна веха на нашем с ней пути, оплаченном унижениями.

Я приняла душ, стараясь смыть с себя призрачные ощущения его рук. Надела самый безликий костюм из своего гардероба. Сделала тугой пучок. Нанесла минимум макияжа, чтобы скрыть следы бессонной ночи. Я снова стала мисс Синклер. Надзирателем. Машиной для вбивания того, за что мне заплатят. Деньги, деньги, деньги… Как же много они значат в жизни многих…

Выходя из дома, я проверила телефон. Ни одного сообщения. Ни от него. Ни от его отца. Только Софи: «Как ты?».

Я не ответила. Что я могла сказать? «Со мной все в порядке, просто я продала душу, меня публично унизили, а потом мой работодатель, который меня ненавидит, поцеловал меня так, что у меня до сих пор горят губы, и теперь я вижу его в своих снах, презираю, и вообще все пошло кувырком»?

Нет. Некоторые вещи лучше держать при себе.

Я села в метро. Вагон был полупустым. Я уставилась в окно на мелькающие в темноте огни туннеля. И позволила себе на одну минуту вспомнить не его слова, не его ненависть, а тот миг в пустом классе. Ту секунду до того, как его губы коснулись моих. Ту молниеносную вспышку чего-то... живого.

Потом я глубоко вздохнула и отогнала эти мысли. Они были опаснее любой ненависти. Потому что давали надежду. А надежда в нашей с ним войне была самым верным путем к поражению.

Глава 14.

ГЛОРИЯ

Госпиталь «Покров». Утро.

Воздух в палате Эдди был наполнен тихим жужжанием медицинской аппаратуры и запахом антисептика. Она спала, ее дыхание было поверхностным, но ровным. Я сидела рядом, держа ее хрупкую руку в своей, и пыталась найти в этом тихом ритме хоть каплю покоя.

После вчерашнего кошмара и того предательского сна, встреча с реальностью в лице моей бабушки была как глоток чистого воздуха. Здесь, в этой палате, не было места ненависти Чейза, высокомерию его отца или моим собственным запутанным чувствам. Здесь была только любовь. И боль. Всегда лишь боль.

Эдди медленно открыла глаза. Ее взгляд был мутным, но он прояснился, когда она узнала меня.

— Глория... — ее голос был слабым шепотом. — Ты здесь.

— Я всегда здесь, Эдди, — я сжала ее пальцы, стараясь не заплакать. — Как ты себя чувствуешь?

— Старо, детка. Очень старо, — она попыталась улыбнуться. — А ты? Ты выглядишь... уставшей. Тот мальчик все еще доставляет тебе хлопоты?

«Он сводит меня с ума, бабушка. Этот безжалостный и грубый мальчишка… Он ненавидит меня, а я, кажется, начинаю ненавидеть себя за то, что позволила ему затронуть во мне что-то, что не должно было быть затронуто».

— Он... не совсем обычный, во многих смыслах, — сказала я вместо этого. — Но я справлюсь. У него скоро важное соревнование. По борьбе.

Эдди кивнула, ее веки уже смыкались.

— Спорт — это хорошо. Выпускает пар. Тебе бы не помешало, дорогая... выпустить пар.

Она снова заснула. Я сидела еще с полчаса, просто глядя на нее. Она была моим якорем. Причиной, по которой я терпела все это. И в то же время мысль о том, что ее жизнь зависит от моей способности выносить унижения от Чейза Харрингтона, была невыносима.