Развод в день усыновления

Лея Ветрова

Развод в день усыновления

Глава 1. Две подписи (Алина)

На фотографии у Вани нет переднего зуба.

Он потерял его позавчера, за ужином, и теперь улыбается в камеру так широко, будто отсутствие зуба — личное достижение. В поднятой руке зажат крошечный белый треугольник. Второй рукой Ваня придерживает край стола, потому что воспитательница фотографировала его на ходу, и мальчик не успел нормально усесться.

Я увеличиваю снимок двумя пальцами. На футболке размазано картофельное пюре. Волосы торчат на затылке. За спиной виден зелёный пластиковый стакан, который Ваня терпеть не может и всё равно каждый раз берёт именно его.

Под фотографией сообщение от Светланы Андреевны:

«Просил не выбрасывать. Сказал, положит под подушку уже дома».

Дома.

Я перечитываю последнее слово и гашу экран.

В коридоре суда одиннадцать одинаковых стульев. На восьми сидят люди: женщина с папкой на коленях, двое мужчин в рабочих куртках, пожилая пара, девушка с младенцем и ещё кто-то у окна. Свободный стул рядом со мной предназначен Павлу, но уже восемь минут остаётся пустым.

Заседание назначено на десять тридцать. На часах десять двадцать три.

Я снова открываю переписку с мужем.

Вчера, 22:48.

«Ты паспорт положил?»

«Да».

«Справку с работы?»

«В папке».

«Паш, проверь, пожалуйста. Завтра из-за одной бумажки всё перенесут».

«Алин, я не дебил. Всё взял».

Последнее сообщение он прислал утром:

«Буду вовремя».

Я набираю его номер. Несколько секунд слушаю гудки, затем вызов обрывается. Не сброшен — просто истекло время. Павел так делает, когда ведёт машину: выключает звук и кладёт телефон экраном вниз, чтобы не отвлекаться.

Я всегда считала это хорошей привычкой.

— Не отвечает? — спрашивает сидящая напротив женщина.

Ей лет пятьдесят. На папке у неё наклеена бумажка «иск Коваленко», и мне хочется сказать, что всё в порядке, мой муж сейчас войдёт, у него клиника на другом конце города, утром наверняка пробка. Вместо этого я улыбаюсь.

— За рулём, скорее всего.

Женщина кивает и отворачивается. Мы обе сделали вид, что объяснение убедительное.

На коленях у меня лежит наша папка. Прозрачные файлы, документы в двух экземплярах, чеки об оплате пошлины, заключение опеки. В боковом кармане — две одинаковые синие ручки. Я купила их специально, потому что вчера представила, как одна перестаёт писать в самый неподходящий момент.

Павел рассмеялся.

«Мы не ипотеку на Марсе оформляем. В суде найдётся ручка».

Конечно, найдётся. Но мне хотелось, чтобы у нас были свои.

Я достаю одну, проверяю на обороте старого чека. Паста ложится ровно. На коже большого пальца остаётся синяя точка.

— Алина Сергеевна?

Ко мне подходит Ольга Николаевна, представитель опеки. Невысокая, с короткими седыми волосами и в тёмном платье, которое я уже видела на двух последних встречах в её кабинете. Тогда мы приносили недостающие документы и обсуждали, как пройдёт заседание. Павел сидел рядом, держал меня за колено и шептал, что я перестану нервничать только после того, как нам выдадут Ваню вместе со свидетельством и инструкцией по применению.

Я смеялась слишком громко. Сотрудница за соседним столом даже подняла голову.

— Доброе утро, — я встаю, прижимая папку к животу. — Павел задерживается. Уже едет.

Ольга Николаевна смотрит на пустой стул, потом на часы.

— Судья освободилась раньше. Вас могут пригласить минут через пять.

— Он будет.

Я произношу это быстрее, чем нужно.

— Хорошо. Я пока зайду к секретарю.

Она не спрашивает, уверена ли я. За пять месяцев люди из опеки успели понять, что все вопросы, связанные с Ваней, я задаю сама. Павел присутствовал на первых встречах, потом у него начался ремонт в клинике, заболел ортопед, сорвалась поставка кресла. Причины были вескими и всегда звучали правдоподобно.

В прошлую субботу он не поехал выбирать кровать, потому что принимал пациента с острой болью.

Кровать я заказала одна.

Белый деревянный каркас, два выдвижных ящика, бортик, чтобы Ваня не падал. Павелу не понравилась цена. Мне не понравилось, что он так и не спросил, какую выбрал Ваня.

На экране снова десять двадцать три. Я понимаю, что смотрю на старую минуту: телефон завис на фотографии. Провожу пальцем вверх. Десять двадцать семь.

Звоню ещё раз.

На этот раз Павел сбрасывает.

Я не успеваю решить, что это означает. В конце коридора открывается дверь, впуская вместе с холодным воздухом троих человек. Первым входит мужчина с портфелем. За ним — высокая женщина в светлом пальто. Павел придерживает для неё дверь.

Секунду я смотрю только на его руку.

Пальцы лежат на металлической ручке. Манжета рубашки видна из-под рукава пальто. На запястье часы, которые я подарила ему на десятилетие клиники.

Женщина оборачивается и что-то говорит. Павел наклоняется к ней, чтобы расслышать. Его ладонь перемещается с двери на её спину — привычно, точно он делал это не один раз.

Я узнаю Кристину Раеву, администратора клиники.

Мы виделись на новогоднем корпоративе и ещё несколько раз, когда я приезжала к Павлу на работу. Кристина всегда поднималась из-за стойки, улыбалась и предлагала кофе. Павел говорил, что она толковая, но слишком медленно соображает в стрессовых ситуациях.

Сегодня она идёт медленно.

Светлое пальто расстёгнуто. Под ним свободное вязаное платье, которое не скрывает округлившийся живот. Не огромный и не такой, чтобы его можно было заметить с другого конца улицы. Но я замечаю сразу.

Потому что смотрю туда, куда Павел кладёт руку.

Он видит меня. Останавливается. Кристина делает ещё шаг, замечает, что осталась одна, и тоже замирает.

Мужчина с портфелем проходит мимо.

— Ты опоздал, — говорю я.

Голос нормальный. Даже спокойнее, чем пять минут назад.

Павел подходит ближе. Его рука больше не касается Кристины, но расстояние между ними остаётся слишком маленьким. В таком расстоянии люди стоят в лифте, если он переполнен. Коридор пуст наполовину.

— Нам надо поговорить до заседания.

— Через три минуты нас вызовут.

Я смотрю на Кристину. Она не здоровается. Прижимает к боку небольшую чёрную сумку и проводит языком по нижней губе, стирая с неё блеск.

— Почему она здесь?

Павел оглядывается. Женщина с папкой напротив уже не притворяется, что занята документами.

— Не в коридоре, Алин.

Он берёт меня под локоть.

Я отдёргиваю руку так резко, что папка соскальзывает. Нижний край ударяется о пол, один из файлов вылезает наружу. Павел наклоняется помочь, но я успеваю первой.

— Не трогай.

Синяя ручка катится под соседний стул. Кристина делает движение в её сторону и останавливается.

— Паша хотел сам тебе всё сказать, — произносит она.

У неё низкий голос. Я вспоминаю, как слышала его из динамика автомобиля. Кристина звонила по поводу расписания, Павел включил громкую связь и раздражённо спросил, не способна ли она самостоятельно передвинуть двух пациентов.

Это было в воскресенье. Мы ехали покупать Ване зимнюю куртку.

— Я спрашиваю мужа.

Кристина отводит взгляд.

Павел расстёгивает пальто. В коридоре жарко, но он делает это медленно, словно нам действительно предстоит обычный разговор и можно начать с удобства.

— Я сегодня отзову заявление.

Слова не складываются.

Я смотрю на папку у себя в руках. На первой странице под прозрачным пластиком написаны наши фамилии. Белов Павел Андреевич. Белова Алина Сергеевна.

— Какое заявление?

Он сжимает губы.

— Не начинай.

— Какое заявление ты отзовёшь?

— На усыновление.

Из кабинета выходит секретарь, оглядывает коридор и снова скрывается за дверью. Наверное, ищет нас. Ольга Николаевна говорила, что позовут через пять минут.

Прошло четыре.

— Зачем?

Я всё ещё жду другой причины. Ошибки в документах. Проблемы с клиникой. Болезни, о которой он не сказал. Чего угодно, что можно исправить, перенести, вылечить.

Павел смотрит на Кристину. Не на живот — ей в лицо. Она едва заметно кивает.

— Кристина беременна.

Синяя ручка лежит под стулом у женщины с папкой. Я вижу её совершенно отчётливо: прозрачный корпус, белый колпачок, тёмная полоска пасты. Нужно нагнуться и поднять, пока кто-нибудь не наступил.

— Я вижу.

— Тогда понимаешь, почему всё изменилось.

— Нет.

Павел шумно выдыхает через нос. Так он делает, когда пациент опаздывает и потом просит принять его между записью.

— У нас будет ребёнок, Алина.

— У кого — у нас?

Кристина закрывает пальцами край пальто. На безымянном пальце тонкое кольцо, не обручальное. Я зачем-то отмечаю это и сразу злюсь на себя. Будто отсутствие кольца способно вернуть разговору нормальный смысл.

— Не устраивай сцену, — тихо говорит Павел. — Я хотел сообщить после заседания, но получилось бы ещё хуже.

— После заседания?

— Я не это имел в виду.

— Мы должны были сегодня стать родителями. Ты собирался сообщить мне после?

— Никем мы сегодня не должны были стать. Суд мог перенести решение. Потом ещё срок вступления в силу. Не делай вид, будто ребёнок уже жил у нас.

Я смотрю на него и впервые замечаю, что он пришёл без папки.

Вчера он написал: «Всё взял».

— Где документы?

Павел морщится.

— Какая теперь разница?

— Ты вообще собирался их приносить?

— Я собирался прийти и сказать судье, что не поддерживаю заявление.

— А Ване?

Павел проводит ладонью по подбородку. На коже у него проступила тёмная щетина, хотя перед важными встречами он всегда брился дважды: сначала дома, потом подравнивал возле ушей в кабинете.

— С Ваней поговорят специалисты.

— Ты обещал приехать к нему в субботу.

— Я ничего ему не обещал.

— Обещал. Ты сказал, что привезёшь самолёт, который он выбрал.

— Значит, передадим через воспитателя.

Передадим.

Как коробку с обувью, которая не подошла.

— Павел Андреевич, Алина Сергеевна? — зовёт секретарь. — Приготовьтесь, пожалуйста. Через минуту заходите.

Ольга Николаевна появляется за её плечом, видит нас троих и останавливается.

— Всё хорошо?

— Да, — отвечает Павел раньше меня. — Возникли новые обстоятельства.

Я перевожу взгляд на Кристину.

— Какой срок?

Она не сразу понимает, что вопрос адресован ей.

— Двадцать две недели.

Почти пять с половиной месяцев.

Столько же времени мы ездим к Ване.

Первую фотографию Кристины с новогоднего корпоратива я нахожу в памяти без телефона. Серебристое платье, тонкая талия, бокал в руке. Павел стоит через двух человек от неё. В тот вечер он вернулся домой после трёх, лёг на край кровати и сказал, что устал слушать пьяных сотрудников.

Через неделю мы впервые увидели анкету Вани.

— Ты знал, — говорю я.

Павел поправляет ворот рубашки.

— Недавно подтвердили, что всё в порядке.

— Ты знал, когда мы выбирали кровать.

— Алин, сейчас не время.

— Когда проходили школу приёмных родителей, ты уже с ней спал?

Кристина отворачивается к окну. Павел наклоняется ко мне, понижая голос:

— Следи за тем, что говоришь.

Я почти смеюсь. Он изменяет мне с сотрудницей, приводит её беременную в суд в день усыновления и всё равно уверен, что неприлично веду себя я.

— Ответь.

— Наши отношения давно закончились. Ты просто не хотела этого замечать.

— Вчера они ещё не закончились. Ты ел приготовленный мной ужин и спрашивал, погладила ли я белую рубашку.

Павел опускает глаза на белую рубашку.

— Мы живём как соседи.

— Соседям обычно не врут, что едут на конференцию, чтобы спать с администратором.

— Я не обязана это слушать, — говорит Кристина.

Она поворачивается к Павлу. Не ко мне.

— Ты сказал, что всё уже решено.

— Решено.

— Тогда объясни ей и пойдём.

В её голосе нет торжества. Только усталость и раздражение человека, который приехал по делу и не рассчитывал задерживаться. От этого становится хуже. Я не соперница, которую она победила. Я препятствие в расписании.

— Идите, — повторяет секретарь. — Судья ждёт.

Я прижимаю папку к груди. Пластиковый угол упирается под ключицу.

— Зайдёшь со мной.

Павел качает головой.

— Я затем и приехал.

— Нет. Ты зайдёшь и скажешь судье, что поддерживаешь заявление.

— Не скажу.

— Мы заберём Ваню. А дома ты соберёшь вещи и уйдёшь к ней. Можешь разводиться, можешь делать что хочешь, но мальчика ты сейчас не бросишь.

На лице Павла появляется жалость. Та самая, с которой он объясняет взрослым пациентам, что зуб уже не спасти.

— Ты не понимаешь. Мне не нужен чужой ребёнок, когда через четыре месяца родится мой.

За спиной кто-то втягивает воздух. Кажется, женщина с папкой.

Я не оборачиваюсь.

— Ваня пять месяцев называет твою фотографию папиной.

— Не надо было разрешать.

— Ты сам подписал её.

— Потому что ты просила.

— Я просила тебя стать ему отцом?

Павел берёт Кристину за руку. Не демонстративно — будто забывает, что я смотрю.

— Ты хотела ребёнка, Алина. Я пытался тебя поддержать. Но обстоятельства изменились.

Дверь в зал остаётся открытой. Секретарь ждёт, придерживая её плечом.

Я нагибаюсь, достаю из-под стула ручку и вытираю корпус о ладонь. Женщина напротив поднимает ноги, освобождая место. Теперь она смотрит на меня без любопытства.

С жалостью.

— Пойдём, — говорю я.

Павел отпускает руку Кристины.

Я захожу первой.

***

В зале четыре окна, но открывается только одно. Из щели тянет холодом. На подоконнике лежит дохлая муха, и секретарь несколько раз проходит мимо неё, раскладывая бумаги.

Судья просит нас сесть.

Павел занимает стул справа. Между нами остаётся расстояние сантиметров двадцать, но я чувствую от его пальто запах парфюма. Утром он пользовался моим феном, пока я завязывала волосы. Я стояла возле шкафа, выбирала блузку, и он сказал, что синяя делает меня бледной.

Я надела молочную.

Теперь рукав этой блузки касается его локтя.

Кристина остаётся в коридоре. Так правильно. Закрытое заседание. Вопрос, который касается только семьи.

Семья сидит по одну сторону стола, а любовница ждёт за дверью.

Судья называет дело и проверяет явку. Потом просит паспорта. Я кладу свой на стол. Павел достаёт паспорт из внутреннего кармана пальто.

Значит, хотя бы его он взял.

— Заявители Белова Алина Сергеевна и Белов Павел Андреевич, — произносит судья, сверяясь с документами. — Представитель органа опеки присутствует. Прокурор присутствует. До начала рассмотрения имеются ходатайства, заявления?

Я поворачиваюсь к Павлу.

Он смотрит прямо перед собой.

— Имеется, Ваша честь.

Судья поднимает глаза.

— Слушаю вас.

— Я не поддерживаю заявление об усыновлении и прошу его в отношении меня не рассматривать.

Он говорит ровно, без пауз. Наверное, репетировал в машине. Возможно, Кристина слушала и поправляла формулировки.

Секретарь начинает печатать.

— Причина? — спрашивает судья.

— Изменились семейные обстоятельства.

— Вы понимаете правовые последствия своего отказа?

— Да.

— На вас оказывается давление?

— Нет.

Я жду, что дальше спросят меня, но судья продолжает смотреть на Павла.

— Решение добровольное?

— Полностью.

Каждый ответ отделяет его от Вани аккуратнее, чем ножницы режут бумагу. Без крика, без объяснений, без лица мальчика перед глазами.

— Я поддерживаю заявление, — говорю я.

Секретарь перестаёт печатать. Судья переводит взгляд на меня.

— Алина Сергеевна, подождите. Я предоставлю вам слово.

— Я не отказываюсь. Все документы действительны, условия у меня есть. Я работаю. Я прошла подготовку. Заключение опеки положительное.

Ольга Николаевна сидит сбоку, сцепив руки на столе. Я пытаюсь поймать её взгляд, но она смотрит на судью.

— Заявление подано вами совместно, — говорит судья. — Вопрос об усыновлении ребёнка одной вами не может быть разрешён автоматически в рамках совместного заявления.

— Тогда я подам другое.

— Вы состоите в зарегистрированном браке. Для усыновления одним из супругов требуется согласие второго, за исключением предусмотренных законом случаев.

Я поворачиваюсь к Павлу.

— Дай согласие.

Судья хмурится.

— Алина Сергеевна, обращайтесь к суду.

— Простите.

Павел сдвигает паспорт ближе к себе.

— Я согласия не дам.

Вот теперь судья смотрит на него иначе. Не осуждающе — судьи, наверное, быстро учатся не показывать отношение к людям. Просто дольше, чем прежде.

— Вы возражаете против усыновления ребёнка супругой?

— Да.

— На каком основании?

— Мы разводимся. Я не считаю, что она справится одна.

Мои пальцы сжимаются на ручке. Колпачок трескается с тихим щелчком.

— Ты вчера считал, что я справлюсь, — говорю я.

— Вчера мы обсуждали другой состав семьи.

— Павел Андреевич, — останавливает его судья. — Суд не рассматривает сейчас ваши брачные отношения. Отвечайте на поставленные вопросы.

— Я ответил.

— Есть ли обстоятельства, связанные непосредственно с заявительницей, которые, по вашему мнению, препятствуют усыновлению?

Павел молчит.

Я вижу, как он выбирает. Может сказать, что я пью, бью детей, не работаю или не в состоянии отвечать за себя. В его распоряжении несколько секунд и моя жизнь, которую он знает до мелочей.

— Нет, — наконец произносит он. — Но я не согласен.

Секретарь снова печатает.

Я разжимаю пальцы. Сломанный колпачок впился в кожу, оставив белую полоску.

Судья задаёт ещё несколько вопросов. Я слышу отдельные слова: прекращение производства, совместное заявление, интересы ребёнка, повторное обращение. Ольга Николаевна объясняет, что Ваня пока остаётся в центре и ему потребуется психологическая поддержка.

Пока остаётся.

Будто потом его всё равно отдадут мне.

— Можно перенести заседание? — спрашиваю я. — На неделю. На месяц. Мы решим вопрос с разводом, и я подам заявление одна.

— Усыновление не является способом разрешения конфликта между супругами, — отвечает судья. — Суд не может игнорировать позицию второго заявителя и новые семейные обстоятельства.

Новые семейные обстоятельства сидят за дверью и, возможно, сейчас гладят живот.

— Я не использую Ваню для решения конфликта.

— Я этого не сказала.

— Но он ждёт. Мы подготовили комнату. Я обещала приехать за ним после суда.

— Ему сообщили, что сегодня вы его заберёте? — быстро спрашивает Ольга Николаевна.

— Нет. Не прямо. Я сказала, что скоро всё решится.

Она едва заметно выдыхает.

— Хорошо, что не сообщили точную дату.

Хорошо.

Сегодня всё наполнено хорошими новостями. Хорошо, что Ваня не успел переехать. Хорошо, что Павел привёл любовницу до заседания, а не после. Хорошо, что мальчику не придётся распаковывать вещи в комнате, которую уже пообещали другому ребёнку.

— Алина Сергеевна, — голос судьи становится мягче, — сейчас вам нужно спокойно обсудить дальнейшие действия с органом опеки. Это заседание продолжать невозможно.

— А если Павел даст согласие позже?

— Я не дам, — говорит муж.

Не судье. Мне.

Судья объявляет решение по нашему заявлению, но я не запоминаю точную формулировку. Подписывать ничего не приходится. Две ручки лежат в боковом кармане папки — одна целая, другая со сломанным колпачком.

Я приготовила их для двух подписей.

Не понадобилась ни одна.

***

В туалете пахнет хлоркой и дешёвым яблочным мылом. Из трёх кабинок закрыта крайняя. Я встаю перед раковиной и держу руки под водой, пока пальцы не начинают ломить от холода.

Синяя точка на большом пальце не смывается.

Зеркало висит слишком низко. Я вижу себя до середины лба: выбившиеся волосы, серую кожу, ворот молочной блузки. На ткани возле ключицы осталась красная полоска от папки.

Дверь открывается.

В отражении появляется Кристина.

Она останавливается у входа, будто ошиблась туалетом. Потом всё же заходит и закрывает дверь.

— Паша ждёт тебя возле зала.

Я беру бумажное полотенце. Оно расползается в мокрых пальцах.

— Передай Паше, что я знаю дорогу домой.

Кристина подходит к соседней раковине, но воду не включает.

Вблизи она выглядит старше, чем за стойкой клиники. Под глазами тонкий слой консилера собрался в складках. На воротнике пальто прилип светлый волос.

Мой или её — не определить.

— Я не хотела, чтобы получилось так.

— А как ты хотела?

Она поджимает губы.

— Чтобы он сначала поговорил с тобой.

— До того, как ты забеременела?

— До суда.

Я бросаю полотенце в урну. Оно цепляется за край и падает на пол.

— Очень бережно с твоей стороны.

— Я понимаю, что ты сейчас…

— Не понимаешь.

Кристина кладёт ладонь на живот. Не защищаясь от меня — скорее по привычке. Павел тоже держал её там, когда они вошли.

— Возможно, — соглашается она. — Но ребёнок уже есть. Нельзя делать вид, что ничего не произошло.

— Ваня тоже есть.

Она смотрит на меня через зеркало.

— Он не ваш ребёнок.

— Поэтому его можно вычеркнуть за минуту?

— Я не это сказала.

— Это сказал отец твоего ребёнка. Ты стояла рядом.

Кристина впервые опускает глаза.

— Павел не хотел усыновления.

— Он подал заявление.

— Потому что боялся тебя потерять.

Я поворачиваюсь к ней.

— Откуда ты знаешь, чего он боялся?

Молчание длится недолго, но ответа уже не требуется.

Она знает, как я плакала после второго ЭКО. Знает, что Павел согласился на усыновление не сразу. Наверняка знает, сколько раз мы занимались сексом и когда перестали. Всё, что муж не говорил мне за ужином, он рассказывал женщине за стойкой администратора.

— Сколько?

— Что?

— Сколько вы вместе?

Кристина поправляет ремешок сумки.

— Больше года.

— Год и сколько?

— Алина, какая разница?

— Мне хочется знать, на каком месяце нашего брака я стала единственным человеком, который не в курсе, что он закончился.

Она смотрит на дверь.

— Год и три месяца.

Я киваю.

Пятнадцать месяцев назад Павел повёз меня в санаторий после обследования. Сам выбрал номер с балконом, заказал шампанское, хотя врач просил исключить алкоголь. На второй день ему позвонили из клиники. Он час разговаривал в ванной, чтобы не мешать мне спать.

Кристина тогда уже существовала.

Не как администратор.

— Вы останетесь в нашей квартире? — спрашиваю я.

Она хмурится.

— Это лучше обсудить с Павлом.

Значит, останутся.

— Комната с голубой стеной уже свободна. Кровать привезут в четверг. Только она рассчитана до восьмидесяти килограммов, младенцу придётся немного подрасти.

— Я не собираюсь с тобой ругаться.

— А что ты собираешься делать?

— Родить ребёнка.

Простой ответ. Честнее всего, что я сегодня слышала.

Кристина выходит. Я остаюсь перед низким зеркалом.

На безымянном пальце кольцо сидит плотно. Утром я пыталась снять его, чтобы намазать руки кремом, но сустав не пропустил. Наверное, нужно мыло.

Я нажимаю на дозатор. Растираю скользкую пену по пальцу, прокручиваю кольцо один раз, второй. Кожа краснеет. Металл проходит через сустав и падает в раковину с коротким звоном.

Несколько секунд я смотрю, как вода огибает его и уходит в слив.

Потом выключаю кран, достаю кольцо и кладу в карман.

Выбрасывать пока рано.

Оно тоже куплено в браке.

В коридоре Павел стоит возле окна. Кристина рядом, но теперь между ними полшага — наверное, она успела сказать, что я вышла из себя и опасна для беременных.

— Поехали домой, — говорит он. — Там спокойно поговорим.

— Я на своей машине.

— Ты не в состоянии вести.

— Зато в состоянии подписать документы об усыновлении. Удивительный организм.

Он оглядывается на Кристину.

— Хватит.

— Я приеду домой. Заберу вещи и документы. Потом поговорим.

— Куда ты собралась?

— Пока не решила.

— Алина, не занимайся демонстрациями. Никто тебя сегодня не выгоняет.

Сегодня.

Слово он произносит не случайно.

— Отдай ключи от моей машины, — продолжает Павел. — Я вызову тебе такси.

— Машина оформлена на меня.

— Куплена на мои деньги.

— На наши.

— Потом разберёмся.

Он протягивает руку, ожидая ключи. Я смотрю на ладонь, которой двадцать минут назад он держал Кристину за спину.

— Убери.

— Не заставляй меня делать это здесь.