Измена. Ничего не вернуть

Таких слов не существовало.

— Ребенок родился мертвым.

Тишина.

Здесь, где должны были звучать первые крики моего ребенка, царила мертвая тишина. И эта тишина была громче любого крика, она выворачивала душу наизнанку, оставляя после себя лишь выжженную пустыню.

Я не закричала. Не заплакала. Не впала в истерику, как ожидали врачи, готовые удерживать меня, вкалывать успокоительное, утешать дежурными фразами.

Я просто лежала.

Смотрела в белый потолок. Считала трещины на штукатурке. Раз. Два. Три. Четыре. Маленькая паутинка в углу. Интересно, сколько лет этой больнице? Наверное, много. Сколько детей здесь родилось? Тысячи. Десятки тысяч. Живых. Кричащих. Жадно хватающих первый глоток воздуха.

А мой нет.

Мой молчал.

— Алена Сергеевна, вы меня слышите? — врач склонилась надо мной, взяла за руку. Ее пальцы были теплыми. Живыми. А мои — ледяными. — Вам нужно понимать... то, что произошло... острая отслойка плаценты на фоне сильнейшего стресса. Вы пережили эмоциональный шок, организм не выдержал, начались преждевременные роды. Мы боролись. Боролись до последнего. Но гипоксия была слишком сильной. Ребенок не получал кислород слишком долго...

Стресс.

Эмоциональный шок.

Я убила своего ребенка.

Не руками. Не ножом. Не пистолетом. Я убила его своим сердцем, которое разорвалось на части в тот момент, когда увидела мужа с другой женщиной. Я убила его своим горем, своей болью, своей ненавистью.

— Где он? — голос мой был чужим. Хриплым. Мертвым. — Я хочу его увидеть.

Врач замялась.

— Алена Сергеевна, может быть, не стоит...

— Я хочу увидеть своего ребенка! — я резко приподнялась, и боль пронзила низ живота. Острая. Жгучая. Но какая разница? Какая, в конце концов, разница?

Врач кивнула медсестре. Та вышла, а через минуту вернулась с маленьким свертком. Белая пеленка. Такая крошечная. Такая легкая.

Мне положили его на руки.

Я смотрела.

Он был... красивым. Идеальным. Маленькие сжатые кулачки. Закрытые глаза. Темные волосики на голове — в Руслана. Точеный носик — в меня. Губы бантиком. Он был как спящий. Как будто сейчас проснется, откроет глазки, заплачет, потребует молока.

Но он не проснется.

Никогда.

— Мальчик, — тихо сказала врач. — У вас родился сын.

Сын.

У меня был сын. Третий ребенок. Братик для Максима и Ани. Тот самый, которого мы ждали. Планировали. Любили еще до его рождения.

А теперь он лежал у меня на руках. Холодный. Безжизненный. Мертвый.

И это была моя вина.

— Оставьте меня, — прошептала я. — Прошу вас. Оставьте нас... наедине.

Врачи переглянулись. Медсестра открыла рот, чтобы возразить, но доктор остановила ее жестом.

— Пять минут, — сказала она. — Но мы будем рядом. Если что-то... позовите.

Они вышли. Тихо. Осторожно. Как будто боялись потревожить.

Я осталась одна с мертвым ребенком на руках.

— Прости, — прошептала я, гладя его холодную щечку. — Прости меня, малыш. Прости, что не уберегла. Прости, что не была сильнее. Прости, что моя боль... моя глупая, эгоистичная боль... убила тебя.

Слезы наконец пришли. Не истерика. Не рыдания. Просто тихие слезы, которые текли по щекам, капали на белую пеленку, впитывались в ткань.

— Ты так и не увидел этот мир. Не услышал, как поют птицы. Не почувствовал снег на своих ладошках. Не попробовал мамино молоко. Не увидел своих брата и сестру. Они так ждали тебя. Максим хотел научить тебя играть в футбол. Аня хотела читать тебе сказки. А я... я хотела просто любить тебя. Всю жизнь. Каждую секунду.

Горло сжало так, что невозможно было дышать. Меня выворачивало наизнанку, мурашки бежали вдоль позвоночника, кости ломило от напряжения. Но я не отпускала его. Держала крепко, как будто могла согреть своим теплом. Вернуть к жизни силой своей любви.

Но любовь бессильна перед смертью.

— У тебя даже имени нет, — прошептала я. — Мы не выбрали. Руслан хотел подождать до рождения, посмотреть на тебя и решить. А теперь... теперь ты так и останешься безымянным. Маленьким мальчиком, который не успел родиться. Не успел прожить. Не успел...

Дверь открылась. Я вздрогнула, прижимая ребенка к груди.

— Время вышло, Алена Сергеевна, — голос медсестры был мягким, но настойчивым. — Нам нужно... оформить документы. Подготовить...

Она не договорила. Не нужно было. Я понимала. Подготовить к похоронам.

— Еще минуту, — попросила я. — Всего одну.

Она кивнула и снова вышла.

Я поцеловала сына в холодный лобик. Долго. Нежно. Вкладывая в этот поцелуй всю ту любовь, которую не успела ему отдать.

— Прощай, мой мальчик. Мой маленький, несостоявшийся мальчик. Где бы ты сейчас ни был, знай — мама тебя любит. Всегда любила. И всегда будет любить.

Медсестра забрала его. Осторожно. Бережно. Унесла куда-то. В морг, наверное. Туда, где холодно и темно. Туда, где лежат мертвые.

А я осталась лежать на этой кровати, в этой белой палате, и чувствовала, как внутри меня разрастается пустота. Черная. Бездонная. Всепоглощающая.

Я убила своего ребенка.

И убил его не стресс. Не отслойка плаценты. Не гипоксия.

Убил Руслан.

Своим предательством. Своей изменой. Своими губами на губах другой женщины.

Ненависть вспыхнула во мне, как пламя. Жгучая. Яростная. Такая сильная, что я чувствовала ее вкус на языке — металлический, горький, отравленный.

Я ненавидела его. Всеми фибрами души. Каждой клеткой тела. Я хотела, чтобы он страдал. Так же, как страдала я. Чтобы его разорвало на части, как разорвало меня. Чтобы он чувствовал эту боль каждую секунду оставшейся жизни.

Дверь снова открылась. Врач вошла с документами.

— Алена Сергеевна, нам нужно заполнить некоторые бумаги. И еще... — она замялась. — Ваш муж. Руслан Андреевич. Он здесь. Хочет вас видеть.

Все внутри сжалось в один ледяной ком.

— Откуда он знает?

— Мы... позвонили ему. По данным из вашей медкарты. Он указан как супруг и контактное лицо в экстренных случаях. Простите, мы должны были уведомить...

— Я не хочу его видеть.

— Но он настаивает. Говорит, что имеет право...

— У него нет никаких прав! — голос мой сорвался на крик. — Вы слышите?! Никаких! Не пускайте его сюда! Я не хочу! Не хочу!

— Алена Сергеевна, успокойтесь, пожалуйста...

— Убирайтесь! Все убирайтесь! — я схватила первое, что попалось под руку — пластиковый стаканчик с водой — и швырнула в дверь. — Оставьте меня в покое!

Врач отступила. Я видела в ее глазах испуг, сочувствие, растерянность. Но мне было все равно. На них. На правила. На процедуры. На весь этот мир, который продолжал вращаться, несмотря на то, что мой остановился.

За дверью раздались голоса. Мужской — настойчивый, отчаянный. Руслан.

— Мне нужно к жене! Я должен ее увидеть!

— Господин Ланской, она не хочет...

— Мне плевать! Это моя жена! Мой ребенок! Я имею право!

— Пожалуйста, не повышайте голос. Здесь роддом.

— Алена! — он кричал теперь. — Алена, прошу тебя! Дай мне объяснить! Дай мне...

— Уберите его, — прошипела я врачу, которая снова вошла в палату. — Немедленно. Или я сама выйду и скажу ему все, что думаю. При всех. При вашем персонале. При пациентках. При всех!

Врач кивнула и вышла. Я слышала, как она что-то говорит Руслану. Тихо. Настойчиво. Слышала, как он пытается возразить, но она не отступает.

— Ваша жена находится в состоянии шока. Ей нужен покой. Если вы действительно о ней заботитесь, оставьте ее в покое. Хотя бы на сегодня.

Пауза. Долгая. Тягучая.

А потом — шаги. Удаляющиеся. Он ушел.

Я выдохнула. Не облегченно. Просто выдохнула, потому что легкие требовали воздуха.

Врач вернулась.

— Он ушел. Но сказал, что вернется завтра. И просил передать... — она протянула мне сложенный лист бумаги. — Это от него.

Я взяла записку. Даже не раскрывая, я чувствовала, что там написано. Извинения. Мольбы. Объяснения. Все те слова, которые ничего не меняют. Которые не вернут моего ребенка к жизни.

Я порвала записку. Не читая. Разорвала на мелкие кусочки и бросила на пол.

— Передайте ему, — голос мой был спокойным. Мертвенно спокойным. — Передайте, что я никогда, слышите, никогда больше не хочу его видеть. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда. Скажите, что для меня он умер. Так же, как умер наш сын.

Врач побледнела.

— Алена Сергеевна...

— Скажете?

— Я... да. Скажу.

— Хорошо. А теперь оставьте меня, пожалуйста. Одну.

Она вышла. Тихо закрыла дверь за собой.

Я лежала в этой белой палате, на этой холодной кровати, под этим равнодушным потолком. Февральский вечер сгущался за окном. Серый. Промозглый. Такой же, как и вся моя жизнь теперь.

Где-то в этом городе ходил мой муж. Человек, которому я отдала двенадцать лет. Которому родила троих детей — двоих живых и одного мертвого. Человек, который разрушил все одним поцелуем с чужой женщиной.

Где-то в этом городе жила она. Ольга. С ее холодными глазами и торжествующей улыбкой. Она выиграла. Забрала моего мужа. Убила моего ребенка.

Нет. Она не убивала. Убил он. Руслан.

А я... я была просто слепой дурой, которая не видела очевидного. Которая верила в сказки про счастливые семьи и вечную любовь.

Сказок не существует.

Любовь умирает.

А вера разбивается вдребезги, как хрустальный шар, упавший на бетонный пол.

Я закрыла глаза. Не чтобы заснуть. Сон не придет. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этот мир. Этот жестокий, несправедливый, ледяной мир, в котором мертвые дети лежат в моргах, а живые предатели ходят на свободе.

Его глаза, когда он обернулся в том кабинете, были полны ужаса. Но в моих не было ни слезинки, только бездонная, всепоглощающая ненависть, которая жгла меня дотла. Я была врачом, я спасала жизни, но свою собственную я разрушила, как неосторожный хирург, перерезавший жизненно важную артерию.

Нет. Это не мои мысли. Это его. Руслана. Врача. Нейрохирурга.

А я? Кто я теперь?

Мать двоих детей. Вдова при живом муже. Женщина с мертвым сердцем.

Где-то за окном гудели машины. Кто-то в соседней палате плакал — радостно, восторженно. Наверное, родился ребенок. Живой. Кричащий. Счастливый.

А мой молчал.

Молчал вечным, оглушающим молчанием смерти.

И в этом молчании тонул весь мир.

***

Ночь пришла. Долгая. Темная. Бесконечная.

Я не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Считала трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять.

Шесть — количество часов, что мой сын был мертв.

Семь — количество недель, оставшихся до предполагаемых родов.

Восемь — количество месяцев, что я носила его под сердцем.

Двенадцать — количество лет, что я прожила в иллюзии счастливого брака.

Ноль — количество причин жить дальше.

Дверь открылась. Медсестра — молодая, с добрым лицом.

— Алена Сергеевна, вам нужно поесть. Хоть немного.

— Не хочу.

— Но вам нужны силы. Организм пережил стресс, потерю крови...

— Оставьте меня.

— Может, я позвоню кому-то? Родственникам? Родителям?

Родители.

Мама. Папа. Они даже не знают. Не знают, что их внук умер. Не знают, что их дочь разрушена.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо никому звонить. Я сама... потом... когда-нибудь...

Медсестра постояла еще немного, а потом тихо вышла.

Я снова осталась одна.

Одна с мертвой душой в мертвом теле.

Где-то в этом здании, на другом этаже, лежал мой сын. Холодный. Безжизненный. Один.

А я не могла даже пойти к нему. Прижать к груди. Согреть. Защитить.

Я ничего не могла.

Я была бессильна.

Как и моя любовь.

Как и моя вера.

Как и моя надежда.

Все умерло.

Все, кроме ненависти.

Она жила. Росла. Заполняла каждую клетку, каждую пору, каждый вздох.

Ненависть к Руслану.

Ненависть к Ольге.

Ненависть к этому миру.

И эта ненависть была единственным, что держало меня в сознании. Что не давало провалиться в безумие или смерть.

Я буду жить.

Буду жить назло.

Назло ему. Назло ей. Назло судьбе.

Буду жить ради Максима и Ани. Ради моих живых детей, которые не виноваты в том, что их отец — предатель.

Буду жить и помнить.

Помнить каждую секунду этой боли. Каждый миг этого унижения. Каждый вздох этой агонии.

И никогда, слышите, никогда не прощу.

Глава 4

Февраль в Зареченске был особенно жестоким.

Не морозным — мороз хотя бы красив, хотя бы чист. Февраль был сырым, промозглым, серым. Небо нависало свинцовой плитой, снег превращался в грязную кашу под ногами, ветер пробирал до костей. Это был месяц, когда хотелось просто лежать и ждать, когда же закончится эта бесконечная зима.

Я стояла на кладбище и смотрела на крошечный белый гробик.

Такой маленький. Для такого маленького человека, который даже не успел пожить.

Вокруг было человек двадцать. Мои родители — мама рыдала навзрыд, уткнувшись в плечо отца. Папа стоял с каменным лицом, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Несколько коллег Руслана, пришедших из вежливости. Соседи. Светлана Петровна, мать Руслана, в черном пальто, с лицом цвета мела.

И Руслан.

Он стоял с другой стороны могилы. В черном костюме, с красными, воспаленными глазами. Смотрел на гроб, потом на меня, потом снова на гроб. Губы шевелились — молитва? Или просто бессмысленный шепот?

Я не знала. И не хотела знать.

Дети остались дома. Максим и Аня. Я не могла привести их сюда. Не могла показать им, как хоронят их брата. Они еще не понимали. Мама сказала, что братик "улетел на небо к ангелам". Аня кивала, но глаза были полны слез. Максим молчал. Просто молчал, закрывшись в своей комнате.

Они чувствовали. Дети всегда чувствуют, когда мир рушится.

Священник говорил. Монотонно. Размеренно. Слова о душе, о рае, о том, что младенцы — это ангелы, которых Бог забирает к себе.

Я не слушала.

Смотрела на гроб и думала: там лежит мой сын. У которого даже имени нет. Который должен был родиться через месяц. Который должен был расти, смеяться, делать первые шаги, говорить первые слова.

А вместо этого он лежит в холодной земле. В феврале. В самом мерзком месяце года.

— ...земля еси, и в землю отыдеши... — голос священника.

Гроб начали опускать.

Мама зарыдала громче. Светлана Петровна закрыла лицо руками. Кто-то из женщин тихо всхлипывал.

А я стояла и не чувствовала ничего. Пустота. Абсолютная. Как будто внутри меня была черная дыра, которая поглотила все эмоции, оставив лишь ледяной вакуум.

Руслан сделал шаг вперед. Взял горсть земли. Бросил в могилу. Звук — глухой, окончательный — отдался в моей груди.

Потом он посмотрел на меня. Долго. Умоляюще.

Я отвернулась.

Люди начали расходиться. Подходили, жали руку, бормотали соболезнования. "Держитесь". "Крепитесь". "Время лечит". Пустые слова. Красивые, правильные, абсолютно бессмысленные.

Руслан подошел ко мне. Я почувствовала его запах — тот самый, родной, который раньше успокаивал. Теперь он вызывал только тошноту.

— Алена, — голос его был хриплым, надломленным. — Прошу тебя. Нам нужно поговорить.

Я продолжала смотреть на могилу. На свежевскопанную землю. На венок с белыми лилиями.

— Поговорить не о чем.

— Алена, я знаю, что ты чувствуешь. Я понимаю...

— Ты ничего не понимаешь.

Я повернулась к нему. Посмотрела в глаза. Те самые карие глаза, в которые когда-то влюблялась. Сейчас в них была боль, отчаяние, мольба.