Я – Распутин. Нечестная война

– А с левыми порешаю, есть задумки.

Петр Аркадьевич покачал головой.

– Ну смотри… Социалисты нынче не те, что ранее. Обложены адвокатами, своими ходатаями, поверенными да стряпчими. Как что – сразу в суд.

– По-доброму надо, вот и весь рецепт. Лаской!

Но револьвер все равно держать за пазухой.

* * *

Нам-то из сельских ячеек партии давно шли жалобы. Переходящие местами в надсадный вой – грабют! Как есть грабют! Ссуды на селе, несмотря на наши усилия с банками, местный олигархат, в просторечии именуемый кулачеством, давал под двадцать процентов годовых. И это по минимуму – частенько драли четверть, а случалось и треть. Что при поганой российской урожайности и слабенькой агротехнике означало только одно – кабала все глубже и глубже засасывала крестьян. То есть все прямо по марксистским лекалам: стремительное разделение на «сельскую буржуазию» и «сельский пролетариат», причем первая в грядущей мировой войне останется властвовать на деревне, а второй через несколько лет вернется с фронтов обученный убивать. И жахнет самая настоящая классовая война, в Гражданскую все это полыхнуло и самовольными захватами земли, и беспределом комбедов, и кулацким террором, и массовым «зеленым» движением, и вообще бардаком, который давили все власти, от красных до белых, не стесняясь применением артиллерии, бронепоездов и даже химических снарядов.

Так что пора соломки подостлать, вот Щекин и Варженевский со своими помощниками-юристами над проектами «небесников» работали давно, в том числе и об ограничении процента, так что после сигнала годный для представления в Думу вариант «Закона о лихве» выдали всего за неделю. Да еще кучу своих предложений накидали.

Кредит, естественно, никто отменять не собирался, основной идеей было ограничение взимаемого процента и размера залога. Предполагалось, что государство будет объявлять базовую кредитную ставку, за превышение до пяти процентов следовало лишь моральное порицание. Тут мы надеялись пристегнуть к делу церковь – раз они за высокую нравственность и осуждают неумеренное ростовщичество, то пусть покажут себя, поработают дополнительной контрольной инстанцией. И сразу будет видно, где батюшки реально о вере пекутся, а где готовы за презренный металл глаза закрыть.

Более пяти процентов превышения следовали уже финансовые кары, за совсем наглое лихоимство можно было и до уголовки докатиться. Понятное дело, что одними силовыми методами такой закон не воплотишь, никаких полицейских и попов не хватит, для чего предусматривалось создание кредитных товариществ из тех же самых зажиточных персонажей – кулаков, мельников, лавочников – под патронажем нашего и еще нескольких авторизованных банков. То есть индивидуальным кредиторам никто не запрещал давать деньги в долг, но если под процент – то изволь получить лицензию на «оказание финансовых услуг населению». А ее сделали недешевой, если Путилову, Ламанскому или Ротштейну получить таковую было раз плюнуть, то для сельского богатея это было крайне дорого. Но зато ее можно было получить на товарищество – одну на пять, десять и более членов. Плюс в товариществах вводилось страхование рисков, льготы и так далее, так что не так уж и много они теряли. Зато основной массе облегчение большое, нашим банкам расширение клиентуры, а «небесникам» более глубокий контроль происходящего на селе. Если еще и социалистов припашем стоять на страже кредитного процента, совсем хорошо будет.

Вот с этими бумагами я и «дебютировал» на заседании аграрной комиссии Думы – начать решил с нее, там как раз засилье эсеров. Протолкнем там – возьмемся за финансовую комиссию, а с двумя комиссиями, всеми «небесниками» и хотя бы пятой частью левых шанс принятия закона практически гарантирован.

Как только черновик закона разошелся по фракциям, левые сразу запросили встречу. Пока кулуарную, на квартире главы партии эсеров и лидера одноименной фракции Чернова.

Встретила меня горничная, провела в столовую… А неплохо у нас социалисты живут. Судя по всему, за столовой библиотека, за ней кабинет, детей в детскую отправили, спальни-умывальни – роскошная квартира, комнат восемь, а если прислуга прямо здесь живет, то и все десять. Мебель хорошая, дубовая, картины на стенах – пейзажи в стиле Левитана, а может и сам Левитан, обои шелковые. Нет, не завидую, у меня-то целый дворец, но ведь здорово же – кто же из таких хором на баррикады захочет? Превращение непримиримой оппозиции в системную через материальные стимулы, ага.

Понемногу собрались и остальные, Ленин, Пошехонов, Аладьин, курили в кабинете, переговаривались в библиотеке, а потом явился… Кропоткин. Петр Алексеевич собственной персоной.

Я так обалдел от седобородого а-ля Дед Мороз философа-анархиста, что даже сразу и не поинтересовался, в каком он, собственно, статусе тут. А как спросил, то мне сообщили о «смотринах».

– Уж больно любопытно было глянуть на тебя, Григорий Ефимович, – просто объяснил свое появление Кропоткин. – По ячейкам нашим шум пошел – «серый кардинал» вернулся, готовьтесь, нынче хвост-то вам прижмут.

– Так уж и серый кардинал, – всплеснул руками я, изображая возмущение. – Тогда уж черный.

Намекая на сходство цвета с флагом анархистов, я пригладил свой фирменный черный сюртук со стоячим воротником а-ля Немо из «Матрицы». Господи, как же я похудел-то за время болезни… как на вешалке болтается, складки топорщатся.

– Как там у Дюма? – решил пошутить Ленин. – «Его имя произносилось шепотом».

Левые начали переглядываться, улыбаться. Небо и земля, конечно, по сравнению с тем, что было во второй Думе. Зажатые, озлобленные… А нынче-то какие вальяжные, кофе попивают, в ус не дуют. А кому спасибо? Мне спасибо. Во-первых, амнистия, национальное примирение. Во-вторых, реальная работа по трудовому законодательству, земельному вопросу… Левые увидели во мне не случайного врага-фаворита, а союзника. И сейчас мы этот статус напомним и закрепим.

Начали обсуждать закон о лихве, торговаться о поправках в предвыборное законодательство. О процедуре отказа и передачи мандатов договорились быстро, тут же набросали текст поправок. Но социалисты они такие… дай палец – руку откусят.

– Борьба с ростовщичеством на селе – дело архиважное… – Чернов на правах хозяина закурил без спросу, подвинул к себе пепельницу. Смотрю, нахватался он слов от Ленина. – Но еще важнее дожать помещика. Пять лет в Думе лежит закон о принудительном выкупе земель. Не пора ли нам его двинуть наконец? Что думаешь, Григорий Ефимович?

Ни о чем таком со Столыпиным – кстати, тоже крупнейшим землевладельцем – я не договаривался. Разговор явно повернул не в то русло, что мне нужно. Надо брать паузу.

– Виктор Михайлович, – я помотал головой, – дай дыхание перевести… Я же только-только в дела вникаю, на поправку пошел, а вы все валите и валите. Ну сейчас загоните меня обратно в гроб – оно вам надо?

Левые опять попереглядывались с Кропоткиным. Зачем они все-таки притащили его на встречу? Может, анархисты, пусть формально и не участвуя в делах Думы и государства, получили значительный вес на левом фланге? А я ведь ничего не знаю. Слеп как крот. Надо срочно восстанавливать свою собственную разведывательную сеть. Ну и встречаться с Зубатовым. Вот, кто поди держит руку на пульсе.

– Хорошо, отложим этот вопрос. – Чернов затушил папиросу в пепельнице. – Посмотрим, как пройдет закон о лихве. Предвижу сильное противодействие, банкиры на дыбы встанут, лоббистов напрягут, да и наше правое крыло почти все из таких вот зажиточных, неизвестно, как повернет.

* * *

Сразу после визита к Чернову встал вопрос: ехать в МВД к Зубатову или в Царское? Никса был важнее, тем более при дворе появился «старый» новый фаворит – Николай Демчинский. Прославился он тем, что точно предсказывал погоду, чем покорил царское семейство. Демчинский объявил себя пророком, обещал императору величайшее правление, продержался при дворе полтора года. Набиваясь в советники к царю, тезка самодержца перешел дорогу всесильному тогда министру Фредериксу, и тот добился его отстранения. В свою очередь я успел «пустить под откос поезд» дворцового министра, и вот, на теплое местечко обратно спикировал Демчинский. Уже с пророчествами не только по погоде, а по всей текущей повестке дня.

Хоть Царское Село и было важнее, но вечером ехать было не очень удобно, и я отправился к Зубатову в МВД. Сергей Васильевич был известным полуночником, работал допоздна, так что незваным я точно не буду.

Так и оказалось. В приемной толпился народ, секретарь, заметив меня, мигом метнулся в кабинет. Спустя минуту оттуда вышла заплаканная женщина в черном, но со сложной укладкой волос. Какими-то «волнами». Полноватая, с чувственными губами и точеным носиком, дама обожгла меня взглядом карих глаз, быстро прошла к выходу.

– Прошу-с, Григорий Ефимович, – секретарь изобразил полупоклон, – вас ждут-с.

Я зашел в кабинет, обнялся с Зубатовым. Министр раздобрел, отрастил пушистую бороду. Стал похож на эдакого моржа.

– Похудел-то как! – ахнул Сергей Васильевич, ощупывая мои бока. – Откармливать. Срочно. Закажу столик в «Максиме». Ты слышал? У нас теперь есть парижские рестораны!

– Парижские-парижские или рязанско-парижские? – засмеялся я. – Ничего я не слышал, совсем отстал от вашего поезда.

– Первое. Садись, сейчас угощу тебя, введу в курс наших дел… – Зубатов подвел меня к переговорному столику, открыл в шкафу дверцу бара. – Прямо из Царского. Новый рецепт лично от самодержца.

Сказано это было с иронией, но вежливо.

– Кто это у тебя был на приеме? Да еще так поздно? – поинтересовался я, разглядывая, как Зубатов ловко разливает по рюмкам шустовский коньяк, берет с тарелки уже порезанные дольки лимона, посыпает их из коробочек молотым кофе и сахаром.

– Это Ирина Тимофеевна Сахарова. Управляющая сыроварнями Бландова.

– Целая управляющая? – я принял рюмку, посмотрел на технологию употребления. Почти как текила. Сначала пьешь, потом закусываешь цитрусом. Ничего сложного.

– Очень известная дама, выбилась с низов, не побоялась поехать на Кавказ за какими-то кефирными грибами. Там ее, представляешь, чуть не похитил карачаевский князь Байчоров. Влюбился по уши.

– Немудрено. Аппетитная дамочка.

Зубатов засмеялся, достал из бара бутылку коньяка, поставил на стол.

– Нет, нет! – пошел я в отказ. Шустовский ударил по голове, я почувствовал жар, поднимающийся снизу-вверх – Мне пока хватит. Так что Сахарова?

– Обворовали ее. Украли эти самые грибы из лаборатории. А околоточные волыну тянут, поди заслали им барашка. Расследование не идет, у конкурентов на молочных фермах появился похожий продукт. Вот и ходит, ищет правды.

– Нашла? – полюбопытствовал я.

– Дам указание разобраться… – тяжело вздохнул Зубатов. – Тяжело, Гриша, ой, как тяжело. Казнокрадству и мздоимству конца-края не видно…

Я присмотрелся к министру. А он прилично так сдал. Сильно поседел, все лицо в морщинах.

– Кому нынче легко? Я вон колодой немой сколько пролежал…

– Заходил я к тебе с визитами. И жена тоже.

– Параша передавала. Спаси тебя Бог!

Зубатов, конечно, приоткрыл мне глаза на многое, что происходит в верхах. Чем дальше, тем больше я осознавал – стоит отвернуться и опять «неладно что-то в Датском королевстве», так и норовит загнить этот военно-феодальный пережиток.

Двор погряз в балах да развлечениях, благо бюджет из-за рекордных урожаев был профицитный, денег навалом. Большие урожаи парадоксальным образом затормозили земельную реформу Столыпина и переселенческую программу – чего полошиться-то? Вон сколько зерна вырастили и за границу отправили, все в шоколаде… Но уже случилось Ленское восстание на приисках, общество и особенно крестьянство все больше бурлило, не так, как в 1905 году, но заметно больше, чем пару лет назад.

Но хуже всего, что Риддер по состоянию здоровья ушел в отставку, нового министра пока не назначили, за такое сладкое место шла нешуточная война группировок. А раз нет наверху заинтересованного и понимающего человека, то все замерли в ожидании новых веяний и попросту ничего не делали. Известный бюрократический принцип – за неделание оправдаться легче, чем за неправильно сделанное, тем паче за инициативу. Я прямо за голову схватился – строительство крепостей застыло, пополнение мобилизационных резервов остановилось, закупки нового снаряжения и вооружения волокитятся…

– Ну я им покажу! – я погрозил потолку кулаком.

– И покажи, Гриша… – покивал Зубатов. – Мы тебе поможем!

Из здания МВД я выходил в самом гнусном расположении духа. И каково было мое удивление, когда из приоткрытого окна припаркованного автомобиля мне помахала ручкой Сахарова.

– Ирина Тимофеевна?

– Целый час вас жду! – с упреком произнесла управляющая. – Мне очень надо с вами поговорить. Садитесь в машину, я подвезу.

Глава 3

В «Максиме» я все-таки поужинал. Но совсем в другой компании. Женской. Наконец смог хоть немного расслабиться, почувствовать вкус жизни.

Для начала Сахарова оказалась очень обаятельной, живой. Поддерживала любую шутку, много смеялась, не чуралась алкоголя. В ресторане играл небольшой оркестр – и мы даже смогли немного потанцевать. Исполнили что-то вроде танго. Чем полностью парализовали работу ресторана – главный зал, официанты, все пялились на нас.

После танцев мы вернулись в свой «кабинет», закрытый шторочкой, и смогли поговорить серьезно. Ира прямо сказала, что ей требуются защитники. Сыроварни Бадаева хочет поглотить некто Чичкин – владелец крупнейшего молочного промысла в России. Получив образование за границей, промышленник открыл не только первый завод в Москве, но и учредил специальную лабораторию. Молоко потекло в столицу и благодаря специальным вагонам-ледникам, придуманным инженером Чичкина. Только за один день завод перерабатывал 60 тонн молока и производил сливки, сметану и творог… А теперь еще и кефир.

– Это он украл кефирные грибы, – грустно произнесла Сахарова, проводя рукой по ножке бокала. Выглядело это очень эротично. – Я точно знаю. Но МВД против него не пойдет. Чичкин большой меценат, ездит христосоваться со всеми чинами, обедает у генерал-губернатора. Прямо денег не дает, это не такой человек, который сует взятки. Зато выделил стипендии для детей погибших полицейских. На обучение и покупку жилья.

– Большой благотворитель, – хмыкнул я. – И не таких ломали.

– Григорий Ефимович, богом прошу, помоги! Я для тебя что угодно… – тут Сахарова осеклась, поняв, как двусмысленно это прозвучало.

– За город к цыганам? – подначил ее я.

Надо было видеть, как покраснела Ира. В этот момент я решил – помогу. Вызову из Тюмени Распопова, Аронова – восстановим всю сетку осведомителей, боевиков…

А потом вдруг понял. Тут можно тоньше.

– Ирина Тимофеевна, голубушка, скажи, а что ты слышала про пастеризацию?

Сахарова наморщила лобик.

– Это кажется, метод нагревания, когда убивают бактерии внутри продукта? Луи Пастер изобрел.

– Он-то изобрел, а что же вы телитесь, не внедряете?

– Так дорого и не все бактерии умирают.

– А вы еще больше поднимите температуру. Но не доводя до кипения.

Управляющая задумалась. Это я ей еще про консервы идею не закинул. Сгущенное молоко, варенье, всякое разное мясное… Тут не один завод можно построить, а потом большие заказы получить. Впереди война – войскам потребуются хранящиеся долго продукты.

– Смотри, как сделаем, – я немножко надавил, – войдешь своими заводами в Ростех, я тебе кредитов дам на пастеризацию. А как освоишь – мы в Думе закон примем, что непастеризованное молоко нельзя продавать в товарных объемах. Тут-то твоему Чичкину и конец – перестроиться он не успеет, еще и через банки надавим, поди тоже весь в займах сидит. Потом выкупим его предприятия к себе по дешевке.

Рейдерство as it is. Кто к нам с мячом придет, тот по шайбе и получит. А что делать?

– А разве так можно? – Сахарова приоткрыла напомаженный ротик.

– И погрубее бывало работали. Пустяшное дело… – я махнул рукой, после чего все-таки решился – надо скрепить сделку постелью. Да и после болезни себя проверить. – Говорят в гостинице «Европа» в десятирублевых нумерах огромные ванны поставили. Для нескольких персон.

Тут я пристально посмотрел на Сахарову. Пойдет или нет?

– Очень авантажно. – Ира опять сильно покраснела. – Но я бы посмотрела.

* * *

Постельные забавы – это хорошо и даже в случае с Сахаровой замечательно, но нужно в Царское ехать. После болезни я там уже был, но все как-то наскоками, что-то забрать, что-то передать и все больше в нашем доме, а не во дворцах-канцеляриях. Я даже в Гатчину чаще и на дольше ездил, в Авиашколу. Надо, надо в Царское ехать, посмотреть, жалом поводить, новые расклады почуять. Вообще, у всех, кто «приближен ко двору», императорскому ли, президентскому или какому еще, то есть у тех, кто вертится около верховной власти, вырабатывается своего рода верхнее чутье, прямо как у зверей. Многое ясно и напрямую, но есть вещи, которые тебе никто никогда не скажет, какие бы отношения вас ни связывали, а вот уловить, что первое лицо