Запертая в теле орка сокрушителя

–Вождь. На южной границе трое стоят вторую ночь без смены. Они устали. Нужно сменить.

Я молчу. Мортаг ждёт. Молчание вчера сработало –но вчера было другое молчание, и я не знаю, какое сегодня. Я ищу слова и не нахожу. Тело молчит. Память молчит. Я –молчу.

Мортаг стоит. Секунда. Две. Три. Воины у костра перестают есть. Ложки замирают над мисками. Никто не смотрит на меня прямо, но я чувствую их внимание –тяжёлое, липкое, как дым. Они слышат моё молчание. Они видят, как плечи Мортага опускаются на полпальца, как он отступает назад на один шаг.

–Понял, –говорит он. Голос ровный. Сухой. Уходит.

И тишина остаётся. Не моя –общая. Воины переглядываются. Кто-то тихо ставит ложку. Кто-то отодвигает миску. Я стою у огня и понимаю: они всё решили за меня. Мортаг спросил при всех. Вождь промолчал при всех. Значит, вождь злится. Значит, дозор не сменят. Значит, вождь что-то задумал.

Ничего я не задумал. Я просто не знал, что ответить. Но теперь это знает весь лагерь.

Ирга появляется, когда я возвращаюсь к шатру. Не идёт за мной –просто стоит у входного полотнища, как будто ждала. Может, ждала.

–Вождь, –говорит она. –Хальд просил передать: кузнецу нужна руда. Возить или ждать?

–Подожди, –говорю. Не ей –себе. Нужно подумать. Руда –откуда? Куда? Сколько? Я не знаю. –Сколько осталось?

Ирга смотрит на меня. Секунду. Две. И в её взгляде –что-то мелькает, неуловимое, как искра в золе. Я вижу, что оно есть, но не успеваю схватить, понять, что именно. Не страх. Не покорность. Что-то, от чего хочется проверить себя, свои слова, свою память.

–На три дня, –говорит она. Голос ровный. –Если кузнец не врёт.

–Пусть везут, –говорю.

Она кивает. Уходит. Я смотрю ей вслед и не понимаю, что только что произошло. Она проверяла меня? Или проверяла, что я помню? Откуда мне знать, сколько руды нужно кузнецу? Откуда мне знать, кто возит? Куда?

Ирга уходит ровным шагом, и я стою, и мне хочется сесть, но сесть нельзя –вождь не садится у входа в шатёр посреди дня, вождь стоит, и тело стоит, и ноги держат, и солнце –серое, тусклое –ползёт по низкому небу.

Хлеб раздают у центрального костра. Старая орчиха –я не знаю её имени –отделяет кусок от круглой лепёшки и протягивает мне. Левой рукой. Я беру. Правой.

Она сплёвывает.

Не в лицо. В сторону. Но так, что слышат двое воинов у котла. Они смотрят. Отводят глаза. Один говорит что-то другому –тихо, коротко. Второй кивает.

Я стою с хлебом в правой руке и не понимаю. Потом –понимаю. Не той рукой. Нужно было левой. Левой –потому что правая рука вождя для оружия, для приказов, для жестов, которые Хальд сегодня утром принял за смертный приговор. Хлеб брать левой. Все знают. Все, кроме меня.

Старая орчиха уходит. Не оборачивается. Лепёшка тёплая, шершавая, пахнет золой и чем-то кислым. Я кладу её на край кострового камня. Не ем. Аппетит пропал, хотя тело голодно –оно всегда голодное, этот желудок –бездонная яма, которая никогда не заполняется, и я уже привык, что голод стал фоном, как шум реки за холмом.

У кольев –южных, не тех, где Мортаг –молодые воины меряются силой. Трое. Один –широкоплечий, с туповатым лицом, хватает другого за поясницу и тянет, и тот вырывается, и они сцепляются, и третий стоит рядом и хмурится, и все трое –молодые, сильные, глупые, и они не знают, что я стою в десяти шагах.

Тело откликается.

Не я. Тело. Мышцы предплечий напрягаются –я чувствую, как твердеют пучки под кожей, как плечи сами разворачиваются, как дыхание перехватывает –и не отпускает. Это не моё решение. Не мой рефлекс. Тело Гроннара смотрит на бой и знает. Знает, как захватить широкоплечего за горло, как выбить ногу, как развернуть и бросить. Руки помнят хватку, которой разум не обучался.

Мне страшно. Не воины страшны. Страшно то, что тело умнее меня. Тело знает этот мир, знает, как в нём двигаться, как стоять, как кивать, как пить, как хватать. Тело –правильное. А я –нет. Я –лишнее. Я –то, что тормозит, путает, берёт хлеб не той рукой, молчит не в те моменты, кивает не так.

Тело хочет драться. Я хочу домой.

Дома нет. Дома –это квартира на девятом этаже, окно на автостоянку, чайник на кухне, книги на полке. Дома –это руки, которые держали кружку, а не меч. Голос, который не командовал никем. Жизнь, в которой не нужно было знать, какой рукой брать хлеб.

Я отхожу от кольев. Воины не заметили меня. Хорошо. Плечи опускаются –медленно, не мои, тело само, и я позволяю ему, потому что не могу сопротивляться всему сразу. Не могу контролировать кивки, и шаги, и руки, и молчание, и голод, и страх, и память, которая не моя.

Костёр. Тот же, у которого утром. Хальда нет –ушёл. Миска пустая, лежит на бревне, и ложка рядом, и пепел. Я сажусь. Не на бревно –на землю, у костра. Жар сбоку, тёплый, руки лежат на коленях, тяжёлые, почти мои.

Воин проходит мимо. Тот, с которым я утром разошёлся у бревна. Он видит меня –и отводит взгляд. Не сразу. Сначала смотрит, потом отводит. Осторожно. Как будто я –вещь, которую нельзя трогать, но и смотреть долго –нельзя.

Ещё один. И ещё. Три воина за минуту, и все ведут себя одинаково. Смотрят. Отводят. Не из страха. Из осторожности. Из того, что появилось сегодня –не вчера, не утром, а сегодня, пока я ходил от костра к костру и кивал не так, и молчал не так, и брал хлеб не той рукой.

Что-то изменилось. Я не знаю, что именно. Слова? Жесты? То, как Мортаг ушёл? То, как старая орчиха сплюнула? То, как Хальд замер над миской? Может, всё вместе. Может, ничего из этого –может, они просто увидели то, что видели всегда, но сегодня решили, что видеть –опасно.

Тело знает. Плечи опускаются ниже, и я не мешаю им, потому что это –поза, которую Гроннар принимал, когда клан переставал быть его. Я не знаю, откуда я это знаю. Не из памяти –из тела. Из мышц, из костей, из тяжести, которая ложится на плечи, как ярмо. Тело говорит мне то, чего разум не понимает: клан отворачивается. Не от врага –от вождя. И когда вождь перестаёт быть их вождём, они не убивают его сразу. Сначала перестают смотреть.

Огонь в костре низкий. Пепел серый, тёплый. Руки на коленях. Чужие руки, чужой огонь, чужой клан, который отворачивается –не ненавидит, не боится, просто перестаёт узнавать. И я сижу, и тело сидит правильно, и поза правильная, и всё –правильно, кроме меня.

Вечер придёт. С ним –Рагга с донесением, и нужно будет решить, что делать с тем, что он скажет. Мортаг придёт –или не придёт –и его отсутствие будет ответом. Ирга будет рядом, и её расчётливый взгляд –рядом, и хлеб нужно брать левой, и кивать нужно головой, и молчать нужно вовремя, и всё это –не моё. Ни одного из этих умений –ни одного –у меня нет.

Но у меня есть тело: оно кивает как убийца, пьёт как вождь и хочет драться, когда я хочу бежать. Оно умнее, сильнее, правильнее меня –и всё ещё не моё. Почти моё.

Огонь догорает. Угли красные, низкие, и тепло уже не греет –только напоминает, что когда-то грело. Я сижу и жду ночи, как ждут приговора.

Тело сидит правильно. Поза правильная. Руки на коленях. Плечи опущены. Всё –как должно быть у вождя, который потерял клан. И я думаю: может, так и надо. Может, тело знает лучше. Может, мне нужно просто перестать мешать ему быть тем, кем оно было, и позволить этому чужому, правильному, умному существу дожить эту жизнь до конца.

А я –исчезну. Растворюсь в дыме, в пепле, в молчании, которое принимают за мудрость или за гнев. Стану тенью внутри тени.

Но пока я здесь –я буду пытаться. Брать хлеб левой. Кивать головой. Молчать вовремя. И надеяться, что когда-нибудь тело разрешит мне остаться.

Глава 4. Чужой среди своих

Ночь приходит не темнотой –запахом. Влажная земля, остывающий камень, мокрая шерсть от входа в шатёр. Где-то кашляют, и кашель длинный, рваный, на дне его что-то клокочет. Тело Гроннара не реагирует на этот звук. Оно знает его. Я –нет.

Я не сплю. Тело выспалось, и это не метафора –мышцы наполнены, сухожилия гудят тихо, как натянутые струны, и сон не идёт. Четыре часа. Четыре часа назад я лёг, и всё это время лежал на спине, слушая, как чужое сердце качает кровь. Ровно. Терпеливо. Сердце, которому всё равно, кто им управляет.

Рассвет растекается по лагерю серым молоком. Дым от ночных костров висит низко, скрывая вершины деревьев; шатры, колья и фигуры орков проступают из него по частям. Запах уже въелся в гроннарову кожу так глубоко, что никакое утро его не выветрит.

Лагерь просыпается молча: орки садятся, разминают руки, с хрустом поворачивают шеи и только потом встают. Утро здесь не для разговоров.

Ирга появляется от второго костра. Чаша в руках –деревянная, с трещиной по краю. Я уже видел эту чашу. Вчера. Похлёбка, запах жира, горькие травы. Желудок сводит, и тело откликается раньше, чем я успеваю подумать: челюсть сжимается, ноздри раздуваются. Голод. Не мой голод –тяжёлый, тупой, требовательный, голод тела, которое привыкло к утренней еде и не терпит отсрочки.

Она подходит. Останавливается в трёх шагах. Протягивает чашу.

Она подходит, останавливается в трёх шагах и подносит чашу обеими руками, ладонями вверх, отведя глаза. Теперь я понимаю: это не просто подача еды, а установленное расстояние между вождём и тем, кто служит.

Я беру чашу левой рукой.

Левой.

Вчера я сначала потянулся правой, а потом, испугавшись её реакции, перехватил чашу левой. Но Гроннар –правша: правая рука тяжелее, мозоли на ней глубже, а шрам на предплечье –от удара, который правша блокирует справа. Я уже знал это. И всё равно снова выбрал левую.

Ирга поднимает глаза. Не как обычно –мимо, в сторону, на землю. Прямо. На меня. Зрачки сужаются. Узкие, как щели, и в них –не страх, не удивление. Расчёт. Быстрый, цепкий, как хватка хищника, который увидел дичь не там, где ожидал.

Одна секунда. Одна ошибка. Годы службы, ритуалов и привычек –и я ломаю всё одной рукой. Левой. Тупой, безмозглой, чужой левой рукой, которая потянулась к чаше потому, что тело устало ждать правую.

Я понимаю это слишком поздно. Пальцы уже на глиняном крае. Чаша уже в моей руке. Ирга уже видит. И я не могу разжать пальцы и протянуть правую –это будет заметнее, чем ошибка. Это будет признание.

Я подношу чашу ко рту. Пью. Вкус тот же –жир, копчёное мясо, горечь. Но сегодня в похлёбке что-то ещё. Не трава. Не соль. Острота, которая появляется на языке и остаётся, жжёт нёбо, и я не знаю, что это. Не знаю, должно ли так быть. Вчера этого не было.

Ирга стоит. Ждёт. Глаза уже не на мне –снова в сторону, снова на землю. Но поза другая. Чуть развёрнута плечами. Чуть шире стойка. Не подчинение. Оценка.

–Воды принести? –спрашивает она.

Голос ровный. Ни одной ноты, которая выдала бы хоть что-то. Но вопрос –не тот. Вчера она не спрашивала. Вчера приносила и ставила, и это было таким же элементом ритуала, как ладони вверх и глаза в сторону. Спросить –значит дать выбор. Подчинённые не дают вождю выбор. Подчинённые делают.

–Принеси, –говорю я.

Голос Гроннара –низкий, хриплый, утренний. Я учусь им пользоваться. Короткие слова. Меньше звуков. Рот орка формирует гласные иначе –шире, глуше, и если говорить быстро, слова слипаются в рык. Медленно. Отдельно. Как камни, которые кладут один на другой.

Ирга уходит. Я стою с пустой чашей и думаю: она знает. Не уверен. Не «знает» –подозревает. Достаточно, чтобы изменить ритуал. Достаточно, чтобы проверить. Недостаточно, чтобы убить.

Пока.

День начинается с Мортага. Он подходит, когда я допиваю воду из общего ковша у центрального костра, а не из чаши Ирги. Вода тёплая, с дымным привкусом. Мортаг встаёт в двух шагах, и я чувствую его раньше, чем вижу –тень справа, запах кожи, выделанной не так, как у остальных, с добавлением чего-то кислого.

Мортаг –старый орк. Не старый по человеческим меркам –по орочьим. Шрамы на лице белые, старые, втянутые в кожу так, что кожа вокруг них темнее. Левый клык обломан на две трети. Правый –целый, желтоватый, сточенный снизу. Он не смотрит мне в глаза. Он смотрит на шею. На руки. На ноги. Считает.

–Вождь, –говорит он. –Дракх ждёт ответа.

Я не знаю, о каком ответе речь. Тело не подсказывает –оно просто стоит, и челюсть сжимается, и плечи расширяются, и я понимаю, что тело делает это само, без моего разрешения, и Мортаг читает это как то, что привык читать: гнев вождя. Подготовка к удару. Но я не злюсь. Я не знаю, что ответить. И тело не знает –оно просто занимает пространство, которое занимает всегда, когда вождю задают неудобный вопрос.

–Какой ответ? –произношу я без вопросительной интонации. Рык. Низкий, короткий. Тело умеет формировать голос так, что тот звучит как угроза, даже когда за ним нет ничего, кроме растерянности.

Мортаг не отступает. Он смотрит на мою шею. Потом –на руки. Я замечаю, что пальцы правой сжались. Когда? Не знаю. Тело сжало их без меня.

–Ультиматум Дракха, –говорит Мортаг. Голос ровный, без интонации, как отчёт. –Спорные земли к лету –или кровь. Совет ждал решения с новолуния. Новолуние прошло. Дракх не любит ждать.

Спорные земли. Ультиматум. Новолуние. Слова, которые мне ничего не говорят. План существовал до меня. План, который Гроннар знал, обсуждал, может быть, формулировал. А я –нет. И сейчас стою перед Мортагом, и тело делает вид, что думает, а голова пустая.

Я молчу. Это единственное, что я могу. Молчать. Тело помогает –молчание орка звучит не как молчание человека. Оно плотное. Тяжёлое. Заполняет пространство, как вода заполняет трюм. Мортаг ждёт. Я молчу. Секунды идут, и я чувствую, как между нами растёт что-то –не напряжение, а вес. Вес молчания, которое клан читает как раздумье. Или как ярость. Или как презрение к тому, кто смеет торопить вождя.

Мортаг кивает. Медленно. И уходит.

Я не знаю, правильно ли я ответил. Не знаю, что бы сделал Гроннар. Молчал бы? Ударил бы? Отвечал бы? Тело стоит, и челюсть каменная, и кулаки сжаты, и я не могу их разжать, потому что не знаю, как. Потому что тело решило за меня, и решение –молчание. Молчание, которое выглядит как гнев. Гнев, которого нет.

Нет. Есть. Не мой –тела. Тело злится. Не на Мортага –на ситуацию. На что-то, что я не понимаю, что-то, связанное с Дракхом, со спорными землями, с ультиматумом, который висит над кланом, как этот серый дым над лагерем. Тело знает. Тело помнит. А я –нет.

Днём Ирга подаёт воду. Не еду –воду. Кувшин глиняный, тяжёлый, с широким горлом. Она протягивает его, и я замечаю: ладони не вверх. Она держит кувшин за бок, одной рукой, и протягивает, как протягивают вещь –не подачу, а предмет. Как равная равной. Как женщина, которая передаёт воду мужчине, а не служанка, которая подносит вождю.

Проверка. Я понимаю это. Не сразу –через секунду, через две, когда рука уже на кувшине, когда пальцы уже обхватили глину. Она изменила ритуал. Ладони вверх –подчинение. Ладонь на боку –равенство. Если вождь заметит –значит, он вождь, который помнит ритуал. Если не заметит –значит, он не вождь.

Я замечаю. Поздно. Рука уже на кувшине. Ирга смотрит –не в сторону, не на землю, а прямо. В глаза. И в её взгляде нет ничего. Пустота. Чистая, выжидающая, как замёрзшая вода, которая ещё не решила –треснуть или продержаться до весны.

Он уходит. Медленно. Без поклона. Без удара в грудь. Просто разворачивается и уходит, и его спина –широкая, прямая –не выдаёт ничего. Но шаги –чуть быстрее, чем пришёл. Не бегство. Облегчение. Как у человека, который выходит из комнаты, где едва не случилась беда.

Чуть не случилось что? Не знаю. Может –разоблачение. Может –разговор. Может –ничего. Может, она каждый день меняет ритуал, и Гроннар каждый день не замечает, и это –их молчаливый договор, их игра, их что-то, чего я не понимаю и не пойму, потому что я не он.

Или –она проверяла. И я не прошёл. И теперь она знает наверняка.

Вечером Мортаг собирает старейшин. Я вижу это из шатра –вход откинут, и сквозь щель виден крайний костёр, самый дальний, у границы лагеря, где стена вереска смыкается с камнями. Трое. Мортаг стоит, руки за спиной. Двое других –сидят на корточках, и огонь их освещает снизу, и лица –маски из тени и света. Мортаг говорит. Я не слышу слов –слишком далеко, ветер относит звук в другую сторону. Но вижу: его рука поднимается и указывает. На мой шатёр.

Старейшины кивают. Не вместе –по очереди. Один, потом второй. Мортаг опускает руку. Они сидят. Говорят. Я стою у входа в шатёр, и тело стоит так, что изнутри меня не видно –тень падает правильно, вход закрыт тканью до половины, и снаружи кажется, что шатёр пуст. Случайность. Тело выбрало эту позицию само –встать так, чтобы видеть, не будучи увиденным. Гроннар стоял здесь раньше. Не раз. Не для того, чтобы подглядывать –для того, чтобы знать.

Знать что? Что Мортаг собирает старейшин. Что они кивают. Что рука указывает на шатёр вождя. Что заговор ещё не родился, но семя –упало. И земля здесь –плодородная. Дым, пепел, кровь, пролитая на эту землю поколениями, –удобрение. И сомнение, которое Мортаг нёс в себе с утра, с того момента, когда я не ответил ему про ультиматум, –прорастёт.

Я отхожу от входа. Сажусь. Земля в шатре –сухая, утоптанная, и пахнет старым потом и кожей. Коврик на земле –шкура, жёсткая, с остатками шерсти, которая лезет в пальцы, если сжать. Я не сжимаю. Сажусь на неё и слушаю, как сердце бьётся. Ровно. Медленно. Как будто ничего не случилось. Как будто тело не понимает, что сегодня –три ошибки. Левая рука. Изменённый ритуал. Молчание вместо ответа. Три трещины в маске, и каждая –глубже, чем вчера.

Ночь. Лагерь затихает не сразу –сначала угасают голоса, потом шаги, потом кашель, потом храп. Храп стоит над лагерем, как гул пчелиного улья, и я лежу в темноте и слушаю его, и тело расслабляется –плечи опускаются, челюсть разжимается, и я чувствую, как мышцы отпускают напряжение, которое держали весь день. Не я держал. Они. Сами. Без меня. Тело несло меня через этот день, как лошадь несёт всадника, который не умеет ездить –упрямо, терпеливо, по знакомой дороге.

Шорох у входа. Я открываю глаза. Тело уже сидит –рывком, без моего участия, и руки –на земле, пальцы широко, готовые оттолкнуться. Рефлекс. Чужой рефлекс. Моё тело так не умеет. Моё тело –лежит и ждёт, когда станет хуже. Это –вскакивает и готовится.

Полог откидывается. Ирга. Входит без слова. Без чаши, без воды, без еды. В руках –нож. Короткий, с костяной рукоятью, тусклый от старости. Она кладёт его у входа. Кладёт –не бросает, не ставит, а кладёт, медленно, рукоятью ко мне, лезвием к выходу. Жест. Ещё один жест, который я не знаю и не расшифровываю, но тело –тело реагирует. Плечи опускаются на полпальца. Челюсть расслабляется. Тело узнаёт этот жест. Тело знает, что он значит.

Ирга садится напротив. Скрестив ноги. Руки на коленях. Ладони вверх. Тот самый ритуал –но на этот раз не подношение. Приём. Она принимает. Что? Меня? Мою судьбу? Мой ответ?

Молчит. Я молчу. Тишина в шатре –плотная, как войлок, и в ней слышно дыхание –моё, тяжёлое, и её, легче. Костёр снаружи трещит, и тени от огня бегают по стенкам шатра, и тень Ирги –длинная, непрерывная, и тень моя –короткая, тяжёлая.

Она смотрит на меня. Прямо. В глаза. И я вижу –не подозрение, не расчёт, не страх. Уверенность. Тихая, холодная, как камень, который лежал на дне реки так долго, что обточился до идеальной формы. Она знает. Не подозревает –знает.

–Ты не он, –говорит она.

Три слова. Без вопроса. Без интонации, которая ждала бы ответа. Констатация. Как диагноз, который врач произносит не пациенту –себе. Факт, который лежал на столе давно, и она наконец подняла его и назвала.

Тело не реагирует. Ни один мускул. Сердце –ровно, тяжело, как будто не слышало. Плечи –на месте. Челюсть –нейтральная. Руки –на коленях. Тело не знает, что делать с этими словами, потому что Гроннар никогда их не слышал. Никто никогда не говорил Гроннару «ты не он». Гроннар всегда был собой. А я –нет.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю. Тело не помогает. Тело молчит, потому что для этого момента нет рефлекса, нет памяти мышц, нет привычки. Это –моё. Только моё. И я не знаю, что с этим делать.

Нож лежит между нами. Костяная рукоять тусклая, лезвие –старое, тёмное от масла и от крови, которая была на нём прежде. Ирга смотрит на меня. Ждёт. Не ответа –чего-то другого. Может быть, она ждёт, что я вскочу. Что зарычу. Что ударю. Что сделаю то, что сделал бы загнанный зверь, которому сказали правду в лицо. Тело готово к любому из этих действий. Я –нет.

Я не вскакиваю. Не рычу. Не бью. Я сижу, и руки мои –на коленях, и я чувствую, как пальцы –чужие, тяжёлые, мозолистые –медленно разжимаются. Не сжимаются. Разжимаются. Пальцы Гроннара никогда так не делали. Это –моё. Мой жест. Моя реакция. Растерянность, которая выглядит как растерянность, а не как гнев, не как мудрость, не как стратегия.

Ирга видит. Её глаза –жёлтые, с вертикальным зрачком –расширяются на секунду. Узнавание. Не меня –того, что не является Гроннаром. Того, что сидит в теле Гроннара и разжимает пальцы, когда нужно сжимать кулаки.

–Нет, –говорю я. –Не он.

Голос –мой. Не Гроннара. Тело Гроннара, горло Гроннара, челюсть Гроннара –но голос –мой. Тихий. Хриплый. С интонацией, которой нет в орочьем языке. С паузой между словами, которая звучит как дыхание человека, не привыкшего к молчанию.

Ирга молчит. Секунду. Две. Три. Три секунды, в которых –ничего. Ни звука, ни движения, ни жеста. Пустота, в которой решается что-то, чего я не вижу и не контролирую. Потом –она кивает. Один раз. Коротко. И встаёт. И уходит. И нож –остаётся.

Глава 5. Ритуал

Нож лежит на коленях. Я не помню, как взял его. Пальцы обхватили рукоять –тяжёлую, обмотанную кожей, с выемками от чужой хватки –и не разжимаются. Тело решило за меня. Тело Гроннара знает, что делать с ножом, когда рядом кто-то уходит молча. А Ирга ушла молча.

Я сижу. Не потому что выбираю сидеть –потому что ноги не слушаются. Не в том смысле, в каком не слушаются у перепившего человека или у того, кто отсидел конечность. Они слушаются. Они просто не двигаются, потому что тело ждёт чего-то, чего я не могу ему дать. Команды. Знака. Инстинкта, который сработает раньше мысли. Его нет. Вместо него –пустота, как в той паузе Ирги, только теперь она внутри, и она длиннее.

Нож тёплый. От моих ладоней или от чего-то другого –не знаю. Лезвие тёмное, старое, кромка не блестит, но я провожу подушечкой большого пальца по ней и чувствую –острое. Очень. Палец не режется, кожа на нём толстая, жёсткая, мозолистая –не моя, но я привыкаю называть её моей, потому что если не называть, то придётся называть чьей-то, а это значит –признать, что внутри меня кто-то чужой. Не внутри. Снаружи. Вокруг. Я –внутри.

Запах тела меняется. Не сам –я меняю. Мо́юсь в ручье. Вода холодная, но Гроннарово тело не дрожит, не сжимается, не протестует. Оно принимает холод как данность –давление снаружи, которое не имеет значения. Кожа под водой зеленеет темнее, шрамы белеют. Я трусь песком, потому что мыла нет. Песок скребёт, забивается под ногти, в шрамы, в складки у клыков. Кровь –старая, чужая –смывается.

Где-то снаружи кашляют. Потом кто-то рычит –коротко, глухо. Не драка. Привычный звук, как скрип двери в квартире, где живёшь давно. Лагерь просыпается, и я должна проснуться вместе с ним, встать, выйти, быть вождём, а я сижу с ножом на коленях и думаю о том, что Ирга сделала, чего я не просила.

Она ушла молча. Это –ответ. Но на какой вопрос? Я не задавала. Я сказала –«не он». Она кивнула. И ушла. И нож –оставила. Зачем? Нож не подарок –я это понимаю без слов, телом, которое помнит, что ножи не оставляют рядом со спящими без причины. Нож –не угроза –Ирга не угрожает, она –она не из тех. Нож –это что-то третье. Что-то, чему я не знаю названия, и от этого незнания внутри –не страх, даже не тревога. Пустота. Та же, что в паузе Ирги. Та же, что в моём молчании.

Я разжимаю пальцы. Нож лежит на бедре, рукоятью к паху, лезвием к колену. Положение, которое тело приняло само. Я смотрю на него и пытаюсь понять –что бы сделала я? Не Гроннар. Я. Наташа. Наташа, которая... которая где? Которой больше нет? Или которая есть –вот здесь, в этом теле, с этим ножом, с этим лагерем, с этой женщиной, которая ушла молча?

Я беру нож. Сухо, коротко, без церемоний. Убираю за пояс, за спину, туда, где носят. Тело подсказывает –не словами, а тем, как нож ложится в складку кожи, как рукоять прижимается к пояснице, как лезвие не цепляется за одежду. Привычка. Мышечная память, которая работает, как автопилот. Я не решаю –тело решает. Я только наблюдаю и говорю себе, что это мой выбор. Мой. Потому что я разрешила телу выбрать.

Снаружи –шаги. Тяжёлые, ровные, с короткой паузой перед шатром. Пауза –не колебание. Объявление. Кто-то пришёл и хочет, чтобы я знала, что он пришёл, прежде чем войдёт. Мортаг. Я узнаю его шаги раньше, чем он откашливается. Не потому что помню –потому что тело помнит. Ноги, спина, шея –всё слегка напрягается, как перед короткой стычкой, не перед боем, а перед чем-то, что требует внимания.