Август, воскресенье, вечер

На удивление эта идея полностью устроила отца и даже на некоторое время сделала меня значимой:

— Учись, Валерка! Будешь батю в суде отмазывать! — веселился он и покатывался со смеху: — Дела фирмы на себя возьмешь. А я всем корешам расскажу, какая ты умная, вся в отца!

Вот и сейчас я настойчиво тяну руку, улыбаюсь Надежде и уверенно выхожу к доске. На высоких каблуках, в новом платье, с локонами, забранными в хвост на макушке, я выгляжу безупречно. Я и отвечаю безупречно — развернуто и вдохновенно — правда, в этот раз смотрю не на портреты великих ученых и не на мечтательную физиономию Илюхи, а в сторону — на борозды дождя, ползущие по оконному стеклу.

— …таким образом, прогресс общества зависит от свободного развития личности, — подытоживаю я, и Надежда благосклонно кивает:

— Молодец, Лерочка. Очень содержательно. Кто дополнит? — Вопрос повисает в звенящей тишине, ребята тушуются и вжимают головы в плечи, но новенький вдруг поднимает руку, встает и представляется:

— Я. Волков.

Он раскрывает рот и, в пух и прах разнося мои выводы, минут десять распинается с места о фактической роли индивида в современном обществе, о недостижимости свободы и утопичности изложенных мною постулатов, и этой информации точно не было в учебнике.

Я впадаю в ступор и не пытаюсь вникать в его спич — борюсь с нарастающим свистом в ушах и, вцепившись ногтями в тонкую кожу над локтем, отгоняю дурноту, подступившую к вискам и горлу.

Надежда близка к экстазу и, потирая руки, разворачивается ко мне:

— Возразишь?

В глазах Волкова читается вызов, насмешка и холодное превосходство, и я, признав полное и безоговорочное поражение, мотаю больной головой.

— Ходорова, ничего личного, но... — с сочувствием выдает он. — Объективную реальность не исправишь кулаками. Умей проигрывать достойно. Надеюсь, я выполнил твою просьбу и подобрал для тебя достаточно понятные слова?..

Я хватаю ртом воздух и отвожу взгляд.

Волков превращается в благообразного прилежного мальчика и скромно поясняет учителю, что обществознание в его предыдущей школе преподавал вузовский профессор. Надежда Ивановна, похлопав в ладоши, ставит ему сразу две пятерки, а присутствующие пялятся на него с неподдельным восхищением. Хрупкий постамент подо мной осыпается, на его руинах происходит рождение нового божества...

И только бледный от ярости Илюха, откинувшись на спинку стула, пристально наблюдает то за мной, то за Волковым и взъерошивает кудри на затылке.

Сгорая от ужаса и стыда, возвращаюсь за парту и прячу пылающее лицо за онемевшими пальцами.

А после звонка собираю пожитки и тихонько сбегаю.

На улице шумит затяжной заунывный ливень, пахнет плесенью и грибами, туфли мгновенно заполняются хлюпающей жижей, но показываться в такую рань дома нельзя — мама убьет за прогул. Раскрываю над головой защитный купол зонта и прямо по лужам спешу к короткому зеленому составу, ржавеющему у берега. Зацепившись за скользкий поручень, залезаю в продуваемое всеми ветрами нутро раскуроченного вагона и, уставившись на серую рябь большой воды, стираю обильные горькие слезы. Рука воняет мазутом, а день — безысходностью и позором.

— Лер, подожди! — До нитки промокший Рюмин взбирается по железным ступеням и падает на ободранное, прожженное бычками и спичками сиденье возле меня. — Этот гребаный цирк достал. Он... рисуется и намеренно тебя гасит. Может, прямо при всех начистить его ублюдочную рожу?

— За что, Илюх? — захлебываясь в рыданиях, жалко улыбаюсь я. — Я... в общем, сама нарвалась. И он вчистую меня сделал.

***

Глава 11

— А что за дела у тебя с Волковым, почему я о них не знаю? — Илюха кажется милым и заботливым, но в глубине его зрачков засела затаенная обида — совсем как в детстве, когда он вынужденно оставался дома с несварением или температурой, а я играла с другими ребятами.

— Не с ним, Илюх. С Бобковой. Заметил, как она расцвела?.. Я хотела ее чуточку осадить, а он впрягся за нее и уперся как баран... — Я рассказываю предысторию сегодняшнего фиаско, только знатно сместив акценты и добавив дешевой драмы. Рюмин сочувствует, и от этого слезы льются сплошным потоком, а идеальный макияж окончательно превращается в боевой раскрас «морских котиков». Илюха вытирает мою щеку теплым пальцем, двигается ближе и накрывает замерзшее плечо полой своей джинсовки.

— Ничего, Лер. И на нашей улице перевернется грузовик с пряниками. Ну, или мы сами его перевернем. Если надумаешь надавать ему по щам — только свистни. Не забывай, за тебя тоже есть кому впрячься! — Он ободряюще ухмыляется, но я стараюсь не смотреть на его губы, отстраняюсь и роюсь в сумке в поисках зеркальца.

— Наверное, я сейчас та еще уродина...

— Бывало и хуже. Помнишь, как мы хотели ведьмину корову подоить, и она хлестнула тебя по лбу грязным хвостом?

— Врешь! Такого не было! — шмыгая носом, протестую я, и Рюмин пихает меня локтем в бок:

— У меня есть это видео. Вот смонтирую ролик про всю нашу дружбу длиною в жизнь и обязательно тебе покажу!

Илюха весьма точно воспроизводит мою мимику — испуг, злость, растерянность, досаду, и я, вопреки всему, начинаю звонко хохотать. Сквозь слезы, дождь, холодный ветер, крики взбесившихся чаек и звон осколков разбитого сердца.

***

Родной дом — просторный и темный — встречает меня безмолвием, отключенным отоплением и клубами табачного дыма под потолком. Мама без света сидит на кухне, на столе перед ней возвышается початая бутылка водки и наполненный до краев стакан.

В нашей семье не принято делиться проблемами, но я так встревожена маминым состоянием, что напрочь забываю о негласном правиле и застываю в проеме:

— Что такое, мам? Кто-то умер?!

Вздрогнув, мама гасит полуистлевшую сигарету о дно пепельницы и тихо мямлит:

— Отец больше не приедет.

Наверное, я должна упасть на пол и завыть от скорби и ужаса, но по телу разливается предательское облегчение.

— Почему, мам? — Чтобы ненароком не спугнуть наклюнувшееся доверие, я аккуратно присаживаюсь на уголок дивана, и мама вдруг одним махом отправляет содержимое стакана в рот.

— Плохо все, Лер! — Поморщившись, она грохает хрустальным дном по столу и всхлипывает: — Кристинка беременна!

Мама только что произнесла имя, которое нельзя произносить вслух, и я отчетливо осознаю: правила изменились. Теперь ненормальную, тупую и мерзкую ситуацию, в которую родители загнали себя и меня, можно, наконец, предметно обсудить.

— Воистину, беда одна не приходит... — бубню я. — Это тетя Яна напела?

— Это он сам сказал. Что теперь делать?

— Разведись! Пожалуйста, мам, разведись с ним! — умоляю я, отчасти потому, что тогда и с моих плеч свалится мешок непосильных обязательств, требований, придирок и бед.

— На что мы будем жить? — Она опять тянется к бутылке, но я поспешно переставляю ее на микроволновку.

— Разве он ничего мне не должен?

— Алименты? Лер, у него официальный доход немногим больше двадцати тысяч... — Мама пытается закурить, но я реквизирую у нее и сигареты, и она шумно вздыхает: — Тебя он не оставит, а я... Главное, не смей ему перечить! Примазывайся, льсти, угождай. Вся надежда на тебя… Поняла?..

У меня трясутся руки. Только сейчас я окончательно догоняю, насколько серьезно завишу от решений этого самодура. Он в любой момент может позвонить и поинтересоваться, как обстоят дела с его наказом, а я сумею похвастаться лишь тем, что меня легко вышвырнули с первых ролей. Что все плохо, а дать бой зарвавшемуся подонку Ванечке и зашуганной Инге у меня кишка тонка.

***

Я почти смирилась со звездным статусом новенького, познаю дзен и постоянно считаю в уме до десяти, но сегодня, до начала занятий, становлюсь свидетелем вселенской несправедливости: Инга чешет передо мной в сопровождении Петровой и еще двух наших размалеванных куриц, что-то увлеченно им рассказывает, и те благоговейно заглядывают ей в рот. Во мне взвивается волна негодования — как бы там ни было, сейчас бывшая лузерша объективно счастливее и востребованнее, чем я, и на лицах девчонок нет затаенного страха, с которым они по обыкновению смотрели на меня во время нашего общения.

Бобкова — единственная уязвимость придурка Волкова, через нее я гарантированно смогу ему досадить.

Поравнявшись с компанией, я громко откашливаюсь, и Инга поднимает на меня лучистые глаза:

— Привет, Лера! Какая ты сегодня красивая!

Я кривлюсь:

— А ты — мерзкая. Напомни принести тебе шампунь от грибка. И… дай уже пройти!

Она едва сдерживается, чтобы не расплакаться, послушно отступает, а я отвешиваю ей звонкий щелбан и удовлетворенно поджимаю губы. У крыльца стоит ее чокнутый защитник, черный взгляд транслирует угрозу: «Ходорова, ты совсем не понимаешь русского языка?!»

А на алгебре сияющий, высокий и стройный Волков начинает свое адское шоу.

Я решаю задачу самым простым и очевидным способом, математик, поправив очки, проверяет мои закорючки, но за спиной раздается знакомый бархатный голос:

— Простите, нам кажется, что уравнение составлено неверно. Инга хочет помочь Лере.

Та робко поднимает руку и, пыхтя и заикаясь, предлагает другой способ. Я подвисаю от неожиданности, яростно спорю, еще немного — и додавлю эту моль и самозванку своим авторитетом, но вышедший к доске Волков громит мое решение как некорректное и безоговорочно занимает сторону Бобковой. Математик с азартом кусает роговую дужку, что-то мурлычет в усы, листает потрепанный доисторический справочник и душевно пожимает руки Волкову и Инге:

— Где вы получили эти блестящие знания, молодые люди?

Потупившись, Волков включает паиньку:

— Инга готовилась самостоятельно. И дополнительно позанималась алгеброй со мной.

От поднявшейся из желудка кислятины сводит челюсти. Чем, черт возьми, они еще занимались?!

Урок литературы тоже заканчивается тухло — Раиса Вячеславовна собирается объявить оценки за сочинение по «Войне и миру», долго копается в стопке проверенных тетрадей, но, вопреки заведенной традиции, достает не мою — уже не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, чья это тетрадка. Она зачитывает отрывки из самого крутого сочинения, с придыханием провозглашает, что у нас появилась еще одна лучшая ученица — Бобкова Инга, а я сдираю с ногтя яркое покрытие и сдавленно чертыхаюсь.

Наша Раиса — гуманитарий и посему не дружит с логикой. Ведь звание «лучший» можно применить лишь к единственному человеку, а все другие останутся в ранге догоняющих.

***

Неделя превращается в беспросветный, наглухо затянутый тучами день сурка: мама лежит на диване, прячет заплаканные глаза и делает вид, что увлечена сериалом, я как проклятая бьюсь над домашними заданиями и гипнотизирую взглядом соседское окно. Там, в паре метров от меня, обретается Волков — со своими мощными флюидами и матерыми, породистыми тараканами, населяющими упрямую башку. Вместо пожелания спокойной ночи я насылаю на него самые страшные проклятия, до утра забываюсь тревожным сном, а потом, при неизменной поддержке Илюхи, бреду в опостылевшую школу.

В отличие от педагогического состава, ученики прекрасно поняли, кто на самом деле скрывается за вознесением Инги в небеса, и почувствовали, что новенькому плевать на наш авторитет — он прямо заявил Ринату, что никаких денег в общак отваливать не будет, а когда Аитов на него замахнулся, легко его нейтрализовал, заломив руку за спину.

Теперь восторженные ребята ходят за Волковым табуном и жаждут его внимания, а девчонки поголовно влюбились, но не смеют посягать на священное место Бобковой. Та стала не в меру разговорчивой и даже подружилась с косметичкой, и ее полудохлый, захейченный мною профиль в соцсетях разросся как на дрожжах.

Илюха все чаще сидит в одиночестве на погнутом ограждении у клумбы и молча потирает кулаки, но я красноречиво трясу головой и одними губами прошу:

— Нет. Не вздумай! Пока все нормально!

Хотя кого я обманываю? От нормальности я далека как никогда.

Изо дня в день наблюдаю, как рушится мой привычный мир, но ощущаю только оглушающее бессилие — против упертого, замороженного бесстрашия Волкова нет приема. Он ни во что не ставит Рюмина и его дружков и демонстративно забивает на правила. Я бешу его самим фактом своего существования, а он — до дрожи, до тошноты, до зубной боли — бесит меня. И одновременно до нехватки воздуха нравится.

***

Накануне девятого мая учеников освободили от занятий — в актовом зале вот-вот начнется праздничный концерт, который — сюрприз! — в этом году веду не я. Перед первой репетицией Раиса Вячеславовна настороженно поинтересовалась, все ли хорошо с бизнесом отца, и, получив утвердительный ответ, огорошила, что другим детям тоже нужно себя проявить. И торжественно вручила сценарий Бобковой.

Я не иду на концерт, ибо очередного триумфа Инги попросту не вынесу, и депрессия — вязкая, липкая, приводящая в оцепенение и ступор, — уже тянет ко мне свои мертвые щупальца.

Это состояние лучше перетерпеть вдали от стаи — отползти и затаиться, как поступают больные немощные животные, чтобы новый, более сильный вожак не добрался до них, не впился в глотку и не прикончил под одобрительные вопли предателей-соплеменников.

И я, как раненый зверь, прячусь в школьном саду и, перепрыгивая комья земли, ковыляю к любимому укромному месту с поваленным деревом и свежими всходами на грядках.

Раздвигаю кусты сирени, шагаю в проем и спотыкаюсь от неожиданности: мне опять не везет, занято даже мое любимое бревно. На нем, расправив плечи и уставившись в пустоту, неподвижно сидит Волков, и влажный майский ветер треплет его светлую челку.

Заметив меня, он отмирает, часто моргает, накрывает лицо ладонями и устало трет веки.

Хоть он и редкостная скотина, но все в его облике сейчас кричит о боли — я улавливаю ее шестым чувством и ощущаю так же остро, как свою.

— Вань, что с тобой? — Я натурально паникую и не знаю, куда деть руки. — Могу я чем-то тебе помочь?

Он поднимает голову, молча пялится черными дырами непроницаемых, жутких глаз, и между нами снова возникает та хрупкая невидимая связь, напоминающая волшебство...

— Да нет, я в норме, — неожиданно спокойно поясняет он. — Просто... сегодня ДР у одного хорошего человека.

— Больше смахивает на поминки… — Помявшись, я все же решаюсь сесть рядом, и знакомый аромат кофе и карамели туманит мозг.

— Ну, или так, — соглашается Волков. — Можно сказать и так.

— Горюешь оттого, что не пригласили?

— Горюю оттого, что уже никогда не пригласят.

Испуганные мысли пускаются в галоп, все мои обиды отступают перед желанием узнать его тайну и поддержать. А что, если… наплевать на нашу войну и прямо сейчас куда-нибудь его увести? Без Илюхи, без Инги, без перетягивания ненужного внимания на себя, без надоевших условностей и масок… Я сжимаю кулаки и мучительно подбираю слова, но он резким нервным жестом стирает что-то со щеки, встает и подмигивает:

— Бывай, Ходорова. С наступающим.

***

Глава 12

Опьяняющий запах черемух и не воплотившееся в реальность намерение схватить Ваню за руку напрочь отключают мой здравый смысл.

Волков уже в десятке шагов от импровизированной скамейки, одергивает пиджак и поправляет ворот рубашки, и меня скручивает приступ панического страха — если он уйдет, мы уже не сможем нормально общаться. И даже то, что он обнаружил мое тайное место для медитации, а я застала его здесь со снятой броней и в полном раздрае, вдруг воспринимается мною как знак свыше.

Пока все еще окончательно не похерено, я вскакиваю и окликаю его:

— Вань, подожди!

Волков оборачивается.

— У тебя есть пара минут? Надо поговорить. Это важно!..

— Окей... — Он вразвалочку возвращается и опускается на бревно, а я плюхаюсь рядом.

В его взгляде нет вражды или надменности — только немой вопрос и терпеливое ожидание, и от повисшей между нами тишины закладывает уши. Сердце мечется в груди, мне до ужаса жалко себя, и в горле першит от осознания: этот отстраненный бледный парень, похожий на сувенирного фарфорового эльфа, мог бы стать для меня самым желанным трофеем, но вряд ли на такое подпишется.

— Так о чем поговорим, Лер? — напоминает Волков, и я выдыхаю:

— Скажи... Если я не вхожу в круг твоих интересов, зачем ты все время подставляешь меня?

— Споры о методах и точках зрения — это не подстава, а научная дискуссия.

— Но ведь сочинение для Бобковой написал ты — не зря же Раиса распинается о твоем якобы таланте! Ты решал за Бобкову те гребаные задачки, ты воспользовался родством с Анной Игнатовной, договорился с новой директрисой, и Ингу назначили ведущей праздника, а меня задвинули на десятый план!

С каждой моей фразой его лицо каменеет, а я начинаю сомневаться в собственной адекватности.

— Лер, у меня даже близко нет такого влияния. Я кое-что пишу. Для себя. Но у меня не настолько прокачанный уровень знаний, чтобы делать домашку за Ингу и катать за нее сочинения. Ты провозгласила себя лучшей в школе. Но, просто поверь мне: это не так.

— А кто тогда лучший? Инга твоя? — Я огрызаюсь, однако он остается невозмутимым:

— Да. У нее не было возможности себя показать, а учителя будто намеренно ее задвигали. Она готовилась сама, и классная по собственной инициативе вдруг решила ее поощрить. Она рубит в большинстве предметов и много читает. А еще она добрая и прикольная — у меня было время многое с ней обсудить и узнать, чем она живет.

В груди печет от невыносимой досады, и я усмехаюсь:

— До тебя эта уродка пикнуть не смела и получала двойки за письменные задания, а теперь обнаружила суперспособности. Но активизировались они почему-то после твоего появления в школе.

Волков морщится, будто от меня завоняло чем-то отвратительным, и я, кажется, тоже улавливаю этот душок.

— А ты не догоняешь почему, да? Не догадываешься, что все боялись лишний раз высунуться, чтобы ненароком чем-то тебя не задеть и не спровоцировать проблемы с троицей этих отморозков?! Может, расскажешь, как они передразнивали ее, орали и не давали ей отвечать? Или как ты за любое непослушание издевалась и портила ее вещи?

Он так близко, что запросто мог бы меня обнять, но вместо этого лезет в мою наглухо замурованную душу и пытается вывести на чистую воду, а я не готова к такому повороту событий.

— Рюмин твой — красавчик? — Волков до хруста сжимает кулаки. — А считают ли так пацаны из младших классов, с которых он трясет деньги? А, может, ты красотка? Особенно когда бьешь и унижаешь девчонок, проходишься по их внешности и распускаешь грязные сплетни?.. Я никого ни к чему не принуждаю, но, как только появилась альтернатива, многие люди предпочли дружить с нами. Не задумывалась о причинах такого выбора?

Я застываю с открытым ртом и наконец понимаю, какой природы перемены привнес в нашу школу Волков. Он научил ребят не бояться. Жизнь большинства наладилась, что-то рушится лишь внутри меня... А он, глядя в упор, продолжает:

— Ты присвоила себе право решать, кто достоин счастья, а кто — нет. И тебя жестко триггерит, когда успеха добивается кто-то другой. Вы установили здесь гнилые порядки, но я уже видел такое в масштабах отдельной школы и подписываться под ними не собираюсь.

Каждое его слово здоровенным гвоздем вонзается в мою спящую совесть. Но стерва во мне не сдается, и я аплодирую:

— Браво. Вот это речь. Ты еще и душнила сотого уровня! Ты снова пытаешься достать меня и втоптать в грязь. Тебя это заводит, Волков?

— Пока достаешь меня только ты, — сокрушенно вздыхает он. — Видит бог, я к тебе не лез. У меня своих проблем по горло. Мне нужно помогать маме ухаживать за бабкой, нужно доучиться и больше не вляпываться в дерьмо. В моих планах нет романтики. А уж тёрок с кем-то — и подавно. Давай условимся: ты не лучшая, я не лучший. Нет никаких «лучших» и «худших», все имеют право на нормальную жизнь. Не цепляйся к нам, Ходорова, мир не крутится вокруг тебя.

Он замолкает и что-то мучительно выискивает в моем лице. Поток болезненно-яркого света прорывается в душу и вот-вот вытеснит из нее вековую пыль, но я тут же мысленно захлопываю открывшуюся форточку. Если при нем выпущу эмоции из-под контроля — точно умру.

И я упрямо нарываюсь:

— Это не меняет того факта, что твоя Инга — зашуганная чмошница!

— Сунься к ней, и будешь иметь дело со мной.

Кажется, в этот миг он готов меня удушить, и я его — тоже. Я всегда ломала понравившиеся игрушки, если другие дети отказывались дарить их мне...

— Давай, пока. — Он встает и отваливает. Я опять все испортила, и вернуть его расположение мне поможет разве что чудо.

— А-ах! — Я зажмуриваюсь и, не жалея голубых джинсов, падаю как подкошенная. Лежу на вытоптанной земле в окружении грядок и кустов сирени и жду — если Волков такой благородный, он меня здесь не бросит, а если бросит, у меня будет шикарный повод презирать его еще больше. Я даже надеюсь на второй вариант развития событий, но шаги приближаются, жесткие ладони, вызывая россыпи мурашек, стискивают мои бока, и аромат миндаля и латте с карамелью сводит с ума. Волков легко меня поднимает, но его объятия — горячие, надежные и непостижимые, как космос, чересчур скоро размыкаются. Он устраивает меня на лавке, садится на корточки и осторожно гладит по щеке:

— Эй… Ты жива? Это обморок? Как ты себя чувствуешь?

Сквозь неплотно сомкнутые веки я наблюдаю за его встревоженным лицом, ловлю чистый кайф, ликую и наконец изображаю возвращение сознания. Хлопаю ресницами, глупо улыбаюсь и вдруг… проваливаюсь в его обалденные глаза. Они больше не черные — в ярком свете вышедшего из-за туч солнца они мерцают золотыми крапинками и отливают янтарем.

Я и вправду близка к эвакуации души, а Волков растерянно моргает и хватает воздух ртом. Зрительный контакт прерывается.

— Ты же не думаешь, что я повелся на этот дешевый развод? — криво ухмыляется он и, отпрянув, без стеснения ржет. — Это довольно тупо. Прямо как в мамкиных корейских сериалах. Ходорова, что ты творишь?

— Да пошел ты! — Я изо всей силы бью его кулаком в плечо и, подцепив ремешок сумки, спасаюсь бегством.

***

Глава 13

Вторые майские выходные я люблю намного больше, чем первые — пусть в календаре их разделяет всего несколько дней, но природа за это время окончательно просыпается, и люди, ощущая терпкие, будоражащие ароматы цветения, впадают в странную эйфорию.

Я встаю рано утром — с воплем петуха и, кутаясь в старую ветровку и выдыхая облачка пара, тащусь в погруженный в предрассветные сумерки палисадник. В клумбах проклюнулись острые стрелки первых всходов и бурно попер сорняк. Влажная из-за недельных дождей земля не нуждается в поливе, но я рыхлю ее и по мере сил избавляю растения от неприятного соседства.

Но, как только из дома Волковых начинают доноситься голоса и шаги, сворачиваю садовые работы и ухожу к себе.

Поплотнее зашториваю окно, заворачиваюсь в плед, устраиваюсь на кровати с ноутбуком и слежу за хороводом зефирок в чашке какао, принесенного мамой. Я снова и снова в красках вспоминаю наш разговор с Ваней — из головы не выходят его жестокие слова о моей подноготной и смеющиеся, сверкающие золотом глаза. По всему выходит, что он — благородный воин, ведущий людей к свободе и свету, а я — глава клана тьмы. Он презирает и осуждает меня и менять свое отношение не собирается.

От засевшей в груди досады я не могу продышаться, всхлипываю, бесцельно болтаюсь по дому и не нахожу занятий по душе. Бросаю в диалог с Илюхой тупые мемы, и тот отвечает дурацкими смайлами. На выходных Рюмин принудительно задействован в посадке картошки — корячится с тетей Таней на «фазенде» в поле за поселком, однако свободную минутку для меня все же находит, и его поддержка как никогда ценна.