Время неба

— Хорошо, мам. Посмотрим. Возможно. Да... — Влекомая безудержным словесным потоком, я тяжко вздыхаю.

И чувствую себя мерзко.

Возможно, было бы легче, если бы утром нахальный мальчишка ехал рядом.

***

Просыпаюсь в дурном расположении духа — словно в насмешку, в окне сияет золотое солнце, в ветвях чирикают птички, день обещает быть жарким и плодотворным.

Скрипя зубами, выпутываюсь из одеяла, тащусь в душ, встаю под холодную воду, и ледяные струи, как иглы, пронзают кожу. Даю себе установку терпеть до последнего, но выпрыгиваю из ванны через пару секунд, тут же укутываюсь в спасительное махровое полотенце и замираю у зеркала.

Из него на меня пялится посиневшее растрепанное нечто.

С обидой и пристрастием изучаю свое отражение, и вздох величайшего облегчения вырывается из легких. Острые скулы, длинная шея, ключицы, плечи, талия, плоский живот... Ни капли жира.

До Олечки мне все же далеко.

Наверное, всему виной хорошая наследственность — мама шикарно выглядит, да и папа был стройным и не имел ни единого седого волоса, правда, за пару месяцев сгорел от рака, немного не дотянув до пятидесяти.

А еще я до одури люблю изнурять себя физическими упражнениями — то, что доктор прописал, когда нужно выгнать туман из головы.

Влезаю в джинсы и топ, набрасываю пиджак и, словно опасаясь осуждения стен, вытягиваю за лямку вчерашнюю сумку. Распаковываю новые духи и щедро наношу на запястья и мочки — все, я готова взглянуть в наглые черные глаза и не спасовать.

***

Утренний город, как покрывалом, накрывает духотой, ароматами цветения, шумом моторов и хриплыми гудками клаксонов.

Сердце рвется к голубым незамутненным небесам, трепещет в предчувствии встречи с мальчишкой-попутчиком, адреналин растекается по венам — приятное волнение уже оформилось в привычку.

Срезаю путь через дворы, спешу к остановке, но бдительное лицо Оли с каскадом трясущихся подбородков кадром из фильма ужасов встает перед глазами.

«Моей дочке шестнадцать!» — гудит ее голос, я спотыкаюсь и замираю как вкопанная.

Хватит. Негоже... Включи уже голову, ненормальная!..

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и шагаю к маршрутке.

Досада жжет глаза и размывает картинку, но решимость растет.

Зачем рисковать, втягивать в неприятности того, кто явно к ним не готов, если я даже за себя постоять не могу?!

Придется добираться с пересадками, долго и нудно, возможно, я опоздаю, зато раздолбай в черной толстовке больше ни за что меня не достанет.

***

Глава 7

«...Кладбище самолетов, я никогда не стану частью больших историй, и пусть...»[1] — голос любимого в прошлом певца доносится из окна проезжающего авто и растворяется в воздухе, а меня снедает ностальгия и грусть. Облокотившись на подоконник, выдыхаю в черное небо серебристый дым, провожаю взглядом нескончаемые вереницы красных и белых огней внизу, снова затягиваюсь и пробую не расплакаться.

Поганый день почти окончен, гадливое мерзкое послевкусие все еще горчит во рту, но я держусь — закусываю губу, старательно разминаю окурок в пепельнице, сплевываю вниз и покидаю балкон.

Примета сработала как часы — без теплого плеча мальчишки из утреннего автобуса на меня обрушились все неприятности вселенной: опоздание на двадцать минут из-за пробки, случившейся на пути следования маршрутки, хищная радость в глазах Натали и ее язвительные нравоучения, объяснительная и лишение премии...

«Безответственность, некомпетентность, отсутствие дисциплины — это все о вас! Майя Станиславовна, как вы вообще планируете в дальнейшем работать в нашей компании? Подобными проступками вы позорите весь коллектив!»

Во время экзекуции я внимательно разглядывала носки лаковых туфель и считала в уме до ста, а коллеги, как водится, тяжко вздыхали — не то осуждая, не то сочувствуя, и не смели поднять глаза. Зато Олег, откинувшись на спинку стула, с жаром поддакивал Натали.

— Майка, извини. Сама понимаешь — нам нельзя светиться! — после инцидента внушал он в курилке и воровато озирался, готовый в любую секунду отпрыгнуть подальше. — Да успокойся ты. Все знают, что она точит на тебя зуб. Подожди, скоро я ее спихну, и тогда...

— Я знаю! Все нормально... — как китайский болванчик кивала я, отвернувшись к форточке и жадно затягиваясь. — Проехали, Олег...

Когда-то я была круглой отличницей, примером для всех в школе, потом стала лучшей студенткой на факультете, а к тридцати двум годам... превратилась в ничтожество. Бесполезное, никому не нужное ничтожество с кашей вместо мозгов.

Мамино пророчество в действии...

За два года совместных пьянок и перепихов без обязательств мне ни на минуту не удавалось забыть, насколько сильно первый зам Натальи Феликсовны рискует из-за таких, как я, своей кристально чистой репутацией.

***

Просыпаюсь раньше будильника изрядно уставшей — всю ночь меня преследовали сны, в которых я, захлебываясь в истерике и не щадя коленок, просила прощения у Натали, у Олега, у Оленьки, у школьных учителей, соседей и незнакомцев за то, что совершила ужасную провинность. За то, что когда-то доверилась непонятно кому и не прислушалась к умным советам. За то, что не создала семью и все еще одна. За то, что ничего путного из меня не вышло...

Кровь до сих пор шумит в ушах, а руки дрожат. Одна ошибка может обойтись слишком дорого, когда ты не имеешь права на ошибку.

Глотая кофе в пустоте мрачной кухни, я вдруг с пугающей ясностью осознаю, что давно достигла дна.

Пробила его и падаю дальше.

И вокруг нет никого, кто мог бы схватить меня за шкирку и вытянуть на поверхность.

***

Блузку и чудовищно узкие туфли я игнорирую — хуже уже не будет. «Позору колхоза» с дисциплинарным взысканием до конца месяца незачем соответствовать офисным правилам.

Прячу немытые волосы под капюшоном серого худи и, даже не взглянув в зеркало, выхожу в подъезд.

Лифт не работает — семь этажей ковыляю по ступеням вниз, вчерашние мозоли саднят и ноют при каждом шаге. Толкаю плечом железную дверь и давлюсь утренней сыростью — тучи толпятся над крышами, влажный воздух пробирается сквозь одежду и липнет к коже, а я, конечно же, без зонта.

Снова безнадежно опаздываю и бегу, превозмогая боль, но у края проезжей части светофор вперяет в меня немигающий красный глаз и не дает пройти.

Поглубже натягиваю капюшон, одергиваю толстовку, жду зеленого, незаметно оглядывая людей, столпившихся у остановки напротив.

И разочарованно вздыхаю: моего наваждения — наглого мальчишки — там нет.

***

Сонная, воняющая перегаром и зубной пастой толпа вносит меня в теплое запотевшее нутро автобуса. Примостившись на ближайшем сиденье, разматываю наушники, отключаю музыкой внешние звуки и закрываю глаза.

Мне не хочется на работу. Больше не хочется просыпаться по утрам. Не хочется жить — если отбросить иллюзии, какое там, впереди, для меня маячит будущее?..

Беспросветность. Даже сейчас я кожей ощущаю ее могильный холод.

И с удвоенным вдохновением представляю, как при всех громко и четко посылаю Натали, и она, словно рыба, беззвучно шлепает распухшими от филлеров губами, подплываю к Олегу, в гробовой тишине целую взасос и, от души продемонстрировав всем «фак», навсегда покидаю офис... А потом уезжаю в теплые края с тем, кто в лучах света ждет меня в дверях. От его черных огромных глаз заходится сердце...

Неплохая идея — свалить на Мальдивы. Только вот денег, старательно откладываемых на осуществление мечты, пока не хватает. Да и в дверях... никто не ждет.

— Вот она, молодежь! Заткнут уши — и трава не расти! — орет кто-то на периферии слуха, я вздрагиваю, и дрема мгновенно отлетает прочь. — Расселась тут, нет бы поднять задницу и уступить место пожилому человеку!

Медленно отдупляюсь и растерянно верчу головой в попытке понять, что происходит.

Толстая, пышущая здоровьем тетка в спортивном костюме склоняется надо мной и брызжет слюной:

— Нахалка! С тобой разговариваю! А ну вставай, шалава! — Ее скрипучий голос набирает мощь пожарной сирены. Весь салон с интересом наблюдает за сценой, а я мечтаю провалиться в ад.

— Нет, вы гляньте, гляньте на эту лахудру! Совсем совести нет! «Уступайте места пенсионерам...» Читать не можешь, моль облезлая? — голосит попутчица, но чья-то негромкая фраза перекрывает ор и мгновенно его нейтрализует.

— Отвалите от нее.

Возле злобной пенсионерки вырастает темная фигура с рюкзаком на плече, мрачный взгляд застывает на перекошенной бордовой физиономии, явно вознамерившись прожечь в ней дыру.

Происходит то, чего я до чертиков боялась и так ждала, — после многих дней громкого молчания парень начал действовать.

— Че ты сказал? — Тетка вновь заводится и вопит пуще прежнего: — Нет, ты че сказал, шакал бессовестный?!

— Садитесь на мое место, — цедит сквозь зубы он, и красивое лицо вспыхивает от ярости, — только отвалите от нее. И... закройте уже рот. Без вас тошно...

Общественность в автобусе взрывается — гнев и возмущение всего мира обрушиваются на голову бедного парня, зачинщица скандала мгновенно переключается на нового оппонента и, благополучно забыв обо мне, поливает отборным матом.

Тот лишь равнодушно смотрит в окно и ухмыляется.

А я не могу отвести от него взгляд.

— Ублюдок, извинись немедленно! Вот это воспитание!.. Она тебе в бабушки годится! — ругается мужчина на средней площадке, ему неистово подтявкивает молодая бомжеватого вида деваха, и я сжимаю кулаки — парнишка влетел в неприятности и страдает сейчас из-за меня.

Впервые за много-много лет кто-то, рискуя своим спокойствием, вступился за меня...

Решительно вскакиваю и улыбаюсь:

— Женщина, садитесь, пожалуйста, если вам принципиально именно сюда...

— Да, мне принципиально! Принципиально, сучка драная! — не унимается тетка, величественно устраивая на сиденье огромный зад. — А какие все умные! Чего лыбишься, наркоман чертов?!!

— Пожалуйста, хватит! Я извиняюсь, всем слышно? Извините!!! — пытаюсь перекричать десятки голосов и прекратить балаган, но вмиг теряю дар речи — горячие пальцы крепко смыкаются на моем запястье и гортань сводит спазм.

— Заткнись. Да заткнись ты уже! — шепчет мальчишка мне в ухо и рывком тянет к открывшимся дверям.

***

_____________________________

1. "Кладбище самолетов", автор Ю. Каплан, "Часть чего-то большего", 2013

Глава 8

В темных, наглухо затянувших небо тучах вдруг возникает просвет, золотые солнечные лучи гладят нежную листву тополей — в пяти метрах от дороги раскинулся лес, связывающий районы города и промзону. На одинокой остановке в это время суток нет никого, кроме меня и незнакомого мальчишки, который все еще крепко держит мою руку.

О неземных отношениях с ним было так приятно мечтать, улетать подальше от бездны и забываться, но теперь его образ обрел плоть и кровь, превратившись в настоящую, реальную проблему.

— Отстань! — За долю секунды принимаю верное решение, выворачиваюсь из надежного захвата и отхожу на пару приличных шагов. — Что ты вообще вытворяешь?

От злости, стыда, собственной слабости и огромной благодарности трясет, но если скажу ему спасибо — точно разревусь. Сяду на грязный асфальт и заору в голос. Вывалю все свои беды и, вцепившись в его подстреленные чиносы, больше никуда никогда не отпущу.

Не хотелось бы мне знакомиться с ним при таких обстоятельствах. Да мне, черт возьми, вообще не хотелось с ним знакомиться!

— Они орали как потерпевшие, и я не выдержал. Прости, — винится парень и углубляется в телефон. — Следующий автобус подойдет через десять минут — поедешь на нем.

Он очень красиво и тепло улыбается и без всякого стеснения пристально смотрит на меня — так смотрят на хорошо знакомого человека, по которому адски скучали...

Невзирая на неудачи в амурных делах, я прекрасно считываю сигналы — тем более настолько недвусмысленные. Игрой в гляделки меня не проймешь. Однако с ним все настройки сбились напрочь — я в ужасе, язык присыхает к нёбу, а сознание едва теплится.

— Ты зачем унижалась и извинялась? Надо было послать их всех на... — Он сокращает расстояние между нами до недозволенного. Съеживаюсь от такого проявления заботы, а еще — от внезапной близости и волны обжигающего тепла, но не двигаюсь с места. Попятиться — значит поддаться, а из нас двоих кто-то должен быть в разуме.

— Эй, как ты со мной разговариваешь? — Собираю остатки выдержки и изображаю возмущение; парень в недоумении поднимает бровь и, нависая надо мной, ухмыляется:

— А как я разговариваю?.. Это ты смени менторский тон на нормальный.

Наглость других всегда застает меня врасплох — хлопаю глазами, раскрываю рот, но не нахожу слов. От мальчишки исходит такая мощная энергетика спокойствия и владения ситуацией, что иным брутальным мачо и не снилась...

— Л-ладно... — Отступаю на шажок и мямлю севшим голосом: — Я извинилась, потому что не хотела скандала. Меня учили: старших надо уважать.

Во мне говорит недобитый синдром отличницы, а еще — стремление на корню пресекать любой конфликт, впитанное с молоком авторитарной матери. Черты, изрядно осложняющие и без того нелегкую жизнь.

— Сам по себе возраст не дает право на уважение. Статус не дает право на уважение. Если человек всю жизнь был тупой мразью, за что воздавать ему почести? Та тетка здоровее нас обоих. И у нее не написано на лице, что она пенсионерка. С какого перепугу ты должна была уступать ей место?

Он без стеснения озвучивает мои собственные постыдные мысли, однако если открыто соглашусь с его суждениями, стану такой же конченой. Так не пойдет.

Что вообще творится в мозгах у «Поколения Z»?..

Надо бы провести краткую лекцию о вечных ценностях, но вместо этого я проваливаюсь в черную глубину его глаз, ведусь на гипноз улыбки и натурально пропадаю — посторонние звуки отключаются, ноги слабеют, земля уплывает...

Мальчишка осторожно поддерживает меня за плечи, и я взвиваюсь:

— Держи свои грабли при себе! — Он шарахается и послушно вскидывает руки, но я не могу успокоиться. — Думаешь, я ничего не замечаю? Зачем ты за мной таскаешься? Что тебе нужно?! Говори!

— Да не знаю... Ты... красивая. А я помешался. — Тихий простой ответ сокрушает, я давлюсь пахнущим тополями воздухом, шумно сглатываю и цепляюсь за хвосты сошедших с ума мыслей.

Черта с два он когда-нибудь еще до меня дотронется.

Это перешло все границы.

— Ты дурной?!. Если не отвяжешься, заявлю в полицию! — то ли угрожаю, то ли умоляю, но он невозмутимо парирует:

— Заявляй, я отвечу. — И с огромной, не свойственной молодым людям усталостью во взгляде вдруг выдает: — Я словно умираю каждый раз, когда вижу тебя. Может, хоть они выбьют дурь...

Оглушенно пялюсь на него, силясь сказать что-то правильное и мудрое, но не выходит — никогда в жизни не видела создания ненормальнее и прекрасней. Из-под черного капюшона торчат каштановые патлы, темно-карие глаза сияют как у психа, на резко очерченных скулах от напряжения проступили красные пятна, а над переносицей — ямка, какая бывает только у думающих, подверженных сомнениям людей.

Он юный и до нехватки кислорода красивый. И намного опаснее для меня, чем все вместе взятые «Олеги» и иже с ними.

Самое время взглянуть на фитнес-браслет и проверить жизненные показатели. Сдается мне, я близка к удару.

— Я слишком тупой, не могу описать нормально, что к тебе чувствую. Разве что стихами... — Он сжимает лямки рюкзака так, что костяшки пальцев белеют, глубоко вдыхает и, не выпуская меня из поля зрения, дрогнувшим голосом декламирует: — «И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа...»[2]

Тучи окончательно рассеиваются, над его головой разливается безмятежная синева, колышутся ветви благоухающих сиреней, поют райские птицы...

Моргаю и прихожу в себя. Придурок прикалывается.

Какого лешего я паникую как испуганная девственница?

Прочищаю горло и обращаю все в шутку:

— Угу. Да ты у нас поэт. Можно сказать, классик... Твоя фамилия, часом, не Маяковский?

— Ты знаешь, чье это! — обворожительно скалится он. — Еще один плюс к твоему светлому образу.

Какому образу? Грязные волосы, растянутая толстовка, двухнедельный маникюр...

Ищу в каждом слове подвох, но, как только поднимаю голову и снова решаюсь на него посмотреть, преисполняюсь уверенностью — нет никакого подвоха, он серьезен.

И от ужаса скручивает живот.

— Окей, я и не рассчитывал на взаимность так скоро. Но я не сдамся. Как тебя зовут?

— Кажется, ты бредишь... Может, хватит? — Из-за леса показывается тупая желтая морда автобуса, и я поспешно отбегаю к беленому бордюру: — Если так и будешь там стоять, транспорт уедет без тебя.

— А у нас нет сегодня занятий. Хочешь правду? Я специально пришел на семичасовой. Давно собирался подвалить, решился наконец, но в итоге из-за бабки пришлось импровизировать. Если что-то не так — извини, со мной такое впервые...

Не хочу слушать его нескончаемый треп — запрыгиваю в гостеприимно распахнутые двери, покачнувшись, ловлю липкий поручень и ищу не в том кармане проездной. Сердце расплавилось к хренам, разум вытек через уши, внутренности сжигает огонь. Напоследок оглядываюсь, а зря: мальчишка подмигивает, рисует в воздухе сердечко и нахально улыбается.

***

_____________________

[2] В. Маяковский, «Лиличка!» (1916)

Глава 9

Прижимаюсь лбом к прохладному дребезжащему стеклу средней площадки, медленно стряхиваю с себя шок, привожу в порядок мысли.

Если бы мне было восемнадцать, случившееся могло сойти за ванильную романтику, окрылить и свести с ума, но в моих обстоятельствах смахивает на дурной сон.

Среди неустроенности и повседневных проблем для полного счастья мне не хватало только малолетнего психа — и вот он нарисовался...

Не дожидаясь лифта, через три ступени бегу на нужный этаж, однако на удивление примета все еще работает, мне везет — влетаю в офис на пару минут раньше Натали, успеваю включить комп, дежурно улыбнуться незаметно подмигнувшему Олегу, разложить на столе стопку бумаг и даже плеснуть кипяток в чашку с Дартом Вейдером.

Работа спорится, но от пережитого волнения, усугубленного до густоты крепким кофе, пальцы дрожат и промахиваются мимо клавиш. Ощущение обиды, несправедливости и грязи автобусного инцидента засело в горле и жалит, жалит, жалит... Но его перебивает что-то невесомое, светлое, чистое и теплое, как запах солнца, сохранившийся на запястье.

Матерюсь и ловлю настороженный взгляд первого зама — своего недоухажера, недорыцаря, да и вообще... недомужика.

Не многие в наши дни способны, рискнув спокойствием, вступиться за ближнего, это давно уже норма жизни. Безразличие — норма жизни...

Мальчишка прав: все мы — просто мрази, нас не за что уважать.

Я даже не удосужилась его поблагодарить, и теперь он видится мне потерянным и одиноким, нуждающимся в участии и тепле.

Мама всегда говорила, что я неразборчива в связях и излишне добросердечна, пусть так. Но дискомфорт от неправильности моего поступка все равно не отпускает, тревожит и изрядно отравляет кровь.

— Дамы и господа! В преддверии Дня Победы поступило предложение всем дружным коллективом сходить в «Метелицу». Желающим необходимо сдать по пять тысяч рублей! — объявляет Натали, по случаю предстоящего корпоратива облаченная в такую узкую юбку, что я невольно переживаю за прочность швов. — Однако... Если у вас есть незавершенная работа, просьба остаться сверхурочно и доделать ее до выходных!

Ну конечно же, оговорка касается только меня — я свожу воедино результаты отдела, подготавливаю отчеты и анализирую итоги.

Коллеги вяло и ненатурально радуются, а я усмехаюсь.

Все началось восемь лет назад, в канун Нового года. Тогда мы с Натали еще приятельствовали, занимали одни и те же должности и вместе заказывали наряды в онлайн-магазине. И, по странному совпадению, пришли в кабак в одинаковых платьях. Но внимание мужиков было приковано не к ней...

Я не расстроена, сколько ни прислушиваюсь к себе. Выходка злопамятной мегеры не достигла цели.

Пусть стайка безвольного планктона покорно идет за ней, напивается до поросячьего визга, фальшиво поет в караоке и изображает безудержное веселье. У меня есть куда более занимательный маленький грязный секрет, и от мыслей о нем щекочет в солнечном сплетении.

Умываюсь в уборной холодной водой, долго смотрюсь в заляпанное чем-то мерзким зеркало и еле сдерживаю торжествующую улыбку. Ничего выдающегося в мутном отражении я не нахожу, но если молодой симпатичный парнишка разглядел красоту... как же хочется ему верить!..

Чтобы впредь его избегать, придется изменить распорядок дня — вставать на час раньше, пиликать на другую остановку и до самой пенсии ездить на работу с пересадками. А потом... Когда-нибудь потом мы все же пересечемся и он уступит мне место. Если поумнеет и пересмотрит жизненные позиции, а я каким-то чудом вдруг перестану быть трусливой и заслужу уважение.

— Да, Майка, хреново получилось... — весьма искренне сочувствует Олег, когда мы тайком уединяемся в курилке. — Как же она задолбала со своим недотрахом. И ведь слова поперек не скажешь — будет потом вечно жрать...

Он приобнимает меня, и я неосознанно подаюсь навстречу его не слишком уютному теплу. В конце концов, иногда с ним бывает весело.

— А давай завтра после салюта созвонимся? Посидим где-нибудь, потом поедем к тебе. Как такой вариант? — Он с азартом треплет край галстука, но у меня мгновенно созревает другой план.

— Олег... Завтра я еду к маме... — Самое время поделиться информацией, что его там тоже ждут и очень нуждаются в помощи в установке теплицы, но, подавив горький смешок, я расплющиваю окурок о грязный подоконник и ухожу.

После пяти офис пустеет — гаснут лампы над рабочими столами, смолкают кулеры в перегревшихся системниках и ноутбуках, повисает гулкая тишина. Солнце клонится к горизонту, неотвратимо темнеет, зато оживают посторонние звуки, шорохи, стуки, эхо чьих-то шагов и отзвуки голосов — наверное, это призраки несчастных работяг, почивших от непосильного труда прямо на рабочих местах, взывают к уцелевшим...

Напряженно всматриваясь в черноту неосвещенных углов, допиваю очередную порцию мерзкого остывшего кофе и отправляю на печать готовый отчет. Отойдя подальше от датчика задымления, распахиваю фрамугу, прикуриваю и смачно затягиваюсь — в мозгах тут же воцаряется идеальный порядок.

Город внизу окутал надушенный теплый вечер, под розовыми фонарями россыпями конфетти бьются мотыльки, фиолетовое небо над домами расчерчено золотыми полосками облаков. По брусчатке прогуливаются влюбленные парочки и счастливые семьи — улыбающиеся мамы и гордые папы, держащие за руки вертлявых детей. Лавочки у ТРЦ оккупировала шумная молодежь, вероятно, среди них и мой сумасшедший Ромео...

Покачнувшись, провожаю взглядом сорвавшийся с кончика сигареты пепел и трясу головой. Надеюсь, его попустило, он в объятиях своей девочки и не вспоминает обо мне.

Я не обижусь. Я тоже забуду сегодняшний разговор.

Юность — прекрасное время надежд, планов, бушующих чувств и странных решений — имеет свойство молча уходить, предавать, разбивать надежды.

Но предвкушение чего-то неведомого, неизбежного и фатального, возможного только в мае, все равно сводит мышцы и давит на горло.

Избавляюсь от окурка, закрываю раму и с целью сокрытия следов преступления разбрызгиваю в воздухе туалетную воду. С чувством выполненного долга кладу на стол Натали пронумерованный и прошнурованный отчет, гашу люминесцентные лампы под потолком, закрываю на ключ осиротевший офис...

По темной мраморной лестнице спускаюсь вниз и, поборовшись с массивной дверью холла, оказываюсь в сказке — кружевах черемух и сиреней, шуме моторов и воплях клаксонов, отголосках музыки и пьяных запахах цветения.