Иллюзия счастья

Он слегка смущается — мы оба прекрасно помним, что в мои детские годы он точно так же был поглощен своей компанией. Пропущенных важных моментов было куда больше, чем следовало бы, но я давно его простила. Теперь же складывается ощущение, что я либо вышла замуж за человека точно такого же, как мой отец, либо еще хуже.

— Значит, вы переезжаете из бабушкиного коттеджа? — спрашивает папа, разрезая стейк. Нож с резким скрежетом проводит по тарелке. — Последнее, что я слышал, — ты даже не начала собираться.

Я качаю головой:

— У меня еще больше трех недель отпуска. Планирую постепенно перевезти вещи за это время.

Мне не хочется ему врать. Я ненавижу это, но могу ли я рассказать отцу правду, если даже сама не знаю, что такое правда?

Нужно поговорить с Максимом — как бы страшно мне ни было, как бы я ни боялась того, что может открыться о человеке, за которого я вышла замуж.

— Рада, что все так сложилось, — говорю я, стараясь придать голосу бодрый тон. — Подготовка к свадьбе была такой суматошной, я бы точно не хотела еще и переезжать вдобавок. — Я бросаю на него понимающий взгляд. — Ты же знаешь, я терпеть не могу жить на два дома.

Он усмехается, качая головой:

— Те две недели, пока ты не закончила ремонт в коттедже, были настоящим испытанием для нас обоих. Значит, сегодня ты ночуешь в квартире? Не думал, что ключи тебе выдадут до возвращения. — Он хмурится. — А как насчет мебели?

Закончив трапезу, папа отодвигает тарелку, кладет руки на стол и пристально смотрит на меня.

— Макс еще на прошлой неделе отвез свою мебель на склад, потому что Даниле она не нужна, — легко отвечаю я. — Он позвонил риелтору, чтобы заранее получить ключи, а потом связался с транспортной компанией. Я встретилась с ними сегодня утром.

Отец приподнимает брови:

— Деньги в этом городе определенно решают все.

Я бросаю на него короткий взгляд, обвожу глазами парадную столовую с люстрой, висящей над столом из красного дерева:

— Не думаю, что тебе стоит об этом говорить, папа.

Он без тени раскаяния пожимает плечами:

— Я много работал ради всего этого — теперь имею право наслаждаться плодами.

В комнату из кухни входит Вера Семеновна, наша домработница. Она переводит взгляд с него на меня:

— Уже закончили? — Заметив, что моя тарелка почти полная, она хмурится.

— Прошлой ночью у меня немного расстроился желудок, — объясняю я. — Наверное, съела что-то не то.

Она понимающе кивает:

— Принесу тебе чай с лимоном.

Я сдерживаю гримасу, пока она собирает тарелки и уносит их на кухню. Ненавижу каждую ложь, слетающую с моих губ. Внутри закипает гнев на Максима — во всем, что со мной происходит, я виню только его.

Отец встает, отвлекая меня:

— Пойдем в гостиную.

Он уходит, не дожидаясь моего согласия, и я закатываю глаза. Захожу на кухню — Вера Семеновна готовит напитки.

— Я отнесу, Руся.

Она морщится от прозвища, но блеск в глазах выдает ее с головой.

— Я так скучала по тебе здесь, — говорит она. — Теперь, когда ты живешь с парнем, постарайся не забывать нас.

— И я скучала, — отвечаю я, подхожу ближе и быстро целую ее в щеку, улыбаясь, когда она краснеет. — И я ни за что не откажусь от твоей стряпни, Русь.

Она сдерживает улыбку и фыркает:

— Только потому, что сама готовить не умеешь.

— Наверно, — смеюсь я, заметив ее недоверчивый взгляд. — А если точнее — именно так.

— Вот, — она пододвигает ко мне напитки. — Забирай, пока твой отец не заподозрил, что мы говорим о нем.

— Но я именно это ему и собираюсь сказать.

Она замахивается на меня кухонным полотенцем, а я ловко уворачиваюсь, хватаю стакан и чашку и направляюсь в гостиную. Отец уже уютно сидит в своем любимом кресле. На настенном телевизоре идет выпуск новостей — звук выключен.

— Не понимаю, зачем ты это смотришь, — проворчала я. — От этого становится жутко тоскливо. — Я передаю ему виски, сажусь на диван, поджимаю под себя ноги и делаю глоток чая.

— Спасибо, Лизи, — он щедро отпивает из стакана; лед постукивает о стенки. — А это мой способ оставаться в курсе событий, — произносит он, не отрывая взгляда от экстренного сообщения о том, что какая-то знаменитость легла в реабилитационный центр.

— Понимаю, насколько это важно, — тяну я, игнорируя его недовольный взгляд. — Мы говорили о том, как ты наслаждаешься плодами своего труда, — возвращаюсь я разговор к прежней теме. — Так какие у тебя планы? — Последний год он рассуждает о продаже компании, но все еще не может принять решение.

— Я продаю. Это официально, — и, пока я делаю очередной глоток, он небрежно добавляет: — А еще я подумываю заняться танцами сальсы.

Я закашливаюсь и прикрываю рот, чтобы не расплескать чай.

— Что?! — Он смеется, увидев мое выражение лица. — Это последнее, что я ожидала от тебя услышать. Почему сальса?

— Выглядит весело, — пожимает он плечами.

Я изучаю его лицо пару секунд.

— Так это все? Ты действительно продаешь Hi Tors? — Я сжимаю губы, наклоняю голову. — Ты всю жизнь строил эту компанию с нуля. Ты уверен, что хочешь от этого отказаться?

Он отводит взгляд, задумываясь.

— Лизи, я всю жизнь работал. Даже когда был нужен в другом месте. Думаю, это наследие моего отца — он внушил мне, что если я не работаю, то подвожу семью. После того, как ушла твоя мать… — Он плотно сжимает губы: тему мамы мы обычно избегаем. — После этого я, по сути, зарыл голову в песок. Я знал, что ты нуждалась во мне дома, но потерялся в работе, был слишком сосредоточен на том, чтобы обеспечивать тебя. В жизни не так много вещей, о которых я сожалею, но это… — Он качает головой; в глазах блестят эмоции, когда он поворачивается ко мне. — Это одно из самых больших сожалений.

— Я ни в чем не чувствовала недостатка, когда росла. Папа, ты дал мне все, что нужно.

— Это мило с твоей стороны, но неправда. В жизни есть нечто большее, чем финансовая стабильность, — он смотрит на меня с непривычной серьезностью. — Когда ты впервые привела Максима знакомиться со мной, я волновался. Наши семьи… — Его лоб морщится, уголки рта опускаются. — У нас темное прошлое, и я думал…

— Темное прошлое? — Я смотрю на него широко раскрытыми глазами — для меня это новость. — О чем ты думал?

Он морщится, бросает на меня извиняющийся взгляд.

— Я думал, что у него могут быть скрытые мотивы, когда он за тобой ухаживал.

Я невольно фыркаю при слове «ухаживал», и он улыбается.

— Прости, «покорял» подойдет лучше?

— Совсем нет.

— В любом случае, все это было давно, и вскоре стало ясно, что он искренне увлечен тобой. — Папа мечтательно улыбнулся, погружаясь в свои мысли. — Ты была так прекрасна в своем платье, Лизи. На мгновение мне показалось, что я вижу твою маму в день нашей свадьбы. — Он быстро моргает, словно прогоняя туман перед глазами. — Вести тебя к алтарю — это то, о чем я всегда мечтал. И чего боялся, наверное.

— Боялся? — переспросила я, не сумев сдержать легкую усмешку.

Он неторопливо постукивает пальцами по бокалу:

— Ты мой единственный ребенок, моя дочь. Мне было невыносимо даже думать о том, чтобы буквально отдать тебя кому-то другому. Но когда Максим увидел тебя… — его улыбка становится чуть кривоватой, — его глаза так загорелись! Этот человек без памяти влюблен в тебя — это даже не смешно.

Он, кажется, не замечает, как я напрягаюсь; его мысли все еще витают где-то в прошлом.

— Вся моя карьера прошла в погоне за большим. Того, что у меня было, никогда не хватало — ведь я хотел обеспечить тебе стабильность. — Он медленно обводит взглядом комнату, задерживая внимание на большой оригинальной пейзажной картине над мраморным камином, на высоких сводчатых потолках и массивной кашемировой мебели, изготовленной по индивидуальному заказу. — Я построил этот дом, — тихо произносит он, — наполнил его всем, что тебе могло понадобиться, всем, чего ты могла пожелать. Но я забыл подарить тебе дом.

— Папа…

Он словно не слышит меня:

— Забыл подарить тебе себя, наверное. А Макс… Он амбициозный, целеустремленный. Все его внимание сосредоточено на Solitar и продолжении дела отца. Честно говоря, он так напоминал мне меня самого, что я не хотел, чтобы этот круг повторялся, Лиза. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Я прочищаю горло, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Что же изменилось?

Папа издает удовлетворенный вздох; его взгляд теплеет, когда он смотрит на меня:

— Все изменилось в тот момент, когда он впервые увидел тебя, идущую к нему по проходу. Он смотрел на тебя так, словно ты — весь его мир. Ты нашла человека, который не просто обеспечит тебе безопасность, Лизи. Он отдал бы тебе весь мир, если бы мог.

***

Я не стала задерживаться после небольшой отцовской исповеди. Все еще не была готова открыть ему всю правду, поэтому сказала, что хочу провести время с Сашей, пока Максим задерживается на работе.

К счастью, Сашу уговаривать не пришлось — она тут же заехала за мной. Так я оказалась у нее на диване: пила вино прямо из бутылки и поглощала шоколад в количестве, сопоставимом с массой моего тела.

— Откуда у тебя это в машине? — с любопытством спросила я, указывая на бутылку на журнальном столике.

Она пожала плечами, поморщившись от глотка вина:

— Запас на случай чрезвычайной ситуации? — предположила она, а потом призналась: — Честно говоря, сама не знаю. И не помню, сколько эта бутылка там пролежала. Но ведь работает, да? — Она помолчала. — Вино же не портится, да?

Мы переглянулись и одновременно решили, что это неважно. Я протянула ей кусочек шоколада, но она отмахнулась:

— У меня завтра утренняя тренировка, и мне нужно влезть в свои штаны для йоги.

Я мысленно удивилась: почему вино — можно, а шоколад — нельзя? Но спорить не стала — эта мысль так и улетучилась, не успев сорваться с языка.

Рядом завибрировал мой телефон. Я взяла его, ожидая увидеть сообщение от Максима, хотя за весь день он ни разу не попытался со мной связаться. Вместо этого пришло письмо от Ники — без единого слова, только прикрепленное фото.

Я уставилась на экран, чувствуя, как трещит по швам щит, который изо всех сил пыталась вокруг себя возвести.

— О боже…

— Что? — Саша резко повернулась ко мне, широко раскрыв глаза. — Что случилось?

Она перебралась с другого конца дивана ко мне и заглянула в телефон.

— О боже, — повторила она. — Вот же мерзавец!

— Мерзавец? — пробормотала я, не отрывая взгляда от снимка.

Макс сидел напротив нее. Фото сделали снаружи, через окно. Я знала это место: мы с Максимом не раз забегали туда на быстрый обед или останавливались по пути домой, если не хотели готовить. Возможно, мы сидели за тем же самым столиком — так же близко друг к другу, так же тепло улыбаясь. Их поза выглядела уютной, совсем не похожей на «срочное дело на работе».

— Кто прислал это? — требовательно спросила Саша.

— Ника, — едва слышно ответила я.

— Может, это фото не сегодняшнее? — попыталась она найти оправдание. — Может, оно старое…

Она замолчала, когда я увеличила изображение: его рука лежала поверх ее руки, а обручальное кольцо было отчетливо видно.

— Ох…

Я зажмурилась, а Саша выхватила у меня телефон, бормоча что-то себе под нос. Через мгновение она объявила:

— Я поставила твой телефон в режим «Не беспокоить». — Она убрала его подальше от меня и повернулась ко мне с суровым выражением лица. — Мы не будем это обсуждать сегодня. Он — козел, но завтра он все равно останется козлом.

Она обняла меня за плечи, притянув к себе. Я не сопротивлялась, положила голову ей на плечо и уставилась в телевизор, где шло реалити-шоу о чьей-то чужой любви и громких публичных скандалах.

Неужели теперь я стала одной из этих людей?

Мой муж, с которым мы в браке всего четыре дня, прервал наш медовый месяц — и, похоже, сейчас сидит на свидании со своей подругой детства. А если тот телефонный разговор, который я случайно услышала, правда, то он, вероятно, изменяет ей и собирается расторгнуть наш брак — оставляя меня гадать, зачем вообще соглашался на эту свадьбу.

— Могу я добиться аннулирования брака? — вдруг спросила я. — Если он мне изменяет?

Саша вздрогнула рядом со мной и ответила:

— Честно говоря, понятия не имею. — Но тут же оживилась: — Коля — юрист! Мы могли бы ему позвонить!

— Он терпеть не может, когда ты зовешь его Колей.

— А я терпеть не могу его, но каждому из нас приходится нести свой крест.

Я фыркнула, а она улыбнулась — хоть и с грустной ноткой.

— Вот ты где, — сказала она, придвигаясь ближе. — Это тебя не сломает. Но мы могли бы сломать ему колени.

Я похлопала ее по бедру:

— Ты слишком много читаешь мрачных романов.

— Такого не бывает, — возразила она. — Ну, может, и бывает… — Она замолчала на мгновение, затем спросила: — Где, по его мнению, ты сейчас?

Я наклонилась вперед, чтобы схватить еще один кусочек шоколада с подноса на столе.

— В квартире, — ответила я, отправляя шоколад в рот. — Я сказала ему, что все подготовлю к его возвращению домой.

Она пристально посмотрела на меня:

— И что он на самом деле обнаружит, когда вернется?

— Не меня, — сказала я. — И несколько сюрпризов. Плюс разобранную кровать.

— Ах ты коварная штучка! — хихикнула она. — Обожаю это. Разве компания по переезду не должна была все собрать?

— Конечно, — кивнула я. — Но я дала им дополнительные чаевые, чтобы оставили все как есть.

— Вот это моя девочка! — Она потянулась за своим бокалом и легонько стукнула им о бокал в моей руке. — И каков твой план теперь?

Честно говоря, я еще не заглядывала так далеко вперед. Но понимала: столкновение неизбежно.

— Думаю, буду ждать, когда он появится, — ответила я.

— Ты не примешь его обратно?

— Нет. — Я опустилась глубже в диван; в глазах жгло. Ненавидела чувствовать себя такой жалкой. Но решила дать себе пару дней, чтобы погрузиться в это состояние, а потом выкарабкаться. Сейчас я была во власти эмоций, но знала: скоро соберусь с силами и продолжу жить.

Жить без Максима Мирова.

Глава седьмая

Я открываю дверь ключом, который взял внизу у консьержа. Тишина, встретившая меня, ничуть не удивляет. Одной рукой нащупываю выключатель, другой яростно дергаю галстук, стаскивая его с шеи. Наконец ладонь ударяется о клавишу, комнату заливает свет, на мгновение ослепляя. Моргаю, привыкая к освещению, и замираю, хмуро оглядываясь.

Прихожая апартаментов выглядит так же элегантно, как и прежде — даже без мебели и декора. Все выдержано в классическом стиле: полированный серый мрамор пола, золотые акценты по краям стен цвета слоновой кости, изысканная фурнитура.

Однако стопка коробок у стены — нечто новое. Я недоуменно разглядываю их. Каждая аккуратно подписана черным маркером моим едва разборчивым почерком: «ванная», «офис», «кухня».

Я провел весь день, туша один кризис за другим, и теперь выжат как лимон. Картина перед глазами никак не укладывается в голове. Почему коробки здесь?

Лиза должна была указать грузчикам, куда все поставить. А если даже не указала — они ведь умеют читать, верно? Во мне вскипает раздражение: я точно знаю, что по меньшей мере половина этих коробок слишком тяжела для Лизы.

Мысленно отмечаю, что надо будет позвонить и пожаловаться в компанию — но уже в более подходящее время. Оставляю коробки и направляюсь на кухню за стаканом воды. Приходится обходить еще несколько коробок, и раздражение мое растет. Но, обогнув кухонный остров, я замираю.

Здесь еще больше коробок — одна лежит на боку, из прорванного картона высыпаются осколки керамики. Холодок пронзает грудь: вид разбитой посуды настолько выбивает из колеи, что я резко меняю маршрут и бросаюсь обратно.

— Лиз! — зову я, и голос эхом отдается от голых стен. Три часа ночи, но паника оплетает меня, словно колючие лианы. — Лиза!

Я врываюсь в главную спальню — она совершенно пуста. Ни мебели, ни коробок. Ни жены.

Обшариваю остальные комнаты апартаментов, заглядываю повсюду и наконец оказываюсь в гостиной. Моргаю усталыми, воспаленными глазами.

Мой диван на месте — заваленный чехлами для одежды и двумя чемоданами. Пол усеян коробками, и я бессмысленно гадаю, откуда их столько взялось. Не помню, чтобы упаковывал столько вещей.

У стены прислонено основание кровати, изголовье неустойчиво балансирует рядом. На полу, укрытый защитной пленкой, лежит матрас.

Не в силах игнорировать очевидное, я упираю руки в бока, оглядываю сцену и пытаюсь выровнять дыхание.

Лизы здесь нет.

Проходит минута. Я стараюсь дышать ровно, прежде чем ко мне возвращается способность мыслить рационально. Вытаскиваю телефон из брюк, звоню Лизе — но сразу попадаю на голосовую почту. Ее медово-сладкий голос просит оставить сообщение. Я звоню снова, потом еще раз — результат тот же.

Наконец я оставляю короткое сообщение:

— Лиз, я в апартаментах, а тебя нет. Немного волнуюсь, так что, пожалуйста, перезвони мне, как только получишь это сообщение.

Завершив звонок, я набираю консьержа внизу. В трубке звучит профессиональный голос:

— Чем могу помочь?

— Это Максим Миров, — коротко отвечаю я. — Я зашел примерно… — смотрю на часы, — пятнадцать минут назад и забрал ключ, оставленный для…

— 3201. Конечно, господин Миров. Все в порядке с вашими апартаментами? — в голосе консьержа звучит беспокойство.

— Все хорошо. Я просто хотел узнать, не знаете ли вы, когда ушла моя жена.

В трубке повисает тяжелая тишина — я почти ощущаю его неодобрение сквозь провода. Он явно размышляет, с чего бы это мне в три часа ночи расспрашивать дежурного о местонахождении жены.

Терпение почти на исходе — и вот наконец до меня доносится сдержанный, официальный ответ:

— Прошу прощения, господин Миров. Должно быть, она ушла до начала моей смены — я заступил в восемь.

— Понятно, — бормочу я. Сердце отбивает в груди рваный ритм. Где же она?

— Может, мне позвонить…

— Нет! — слишком резко обрываю его. Делаю паузу, беру себя в руки и уже ровнее добавляю: — Она ужинала с отцом, видимо, осталась у него на ночь и забыла мне сказать. Спасибо за помощь.

Объяснение хрупкое, как бумага на воде, но я завершаю звонок, не дожидаясь ответа.

Смотрю на экран, продумываю следующий шаг. Если я позвоню ее отцу, а Лизы у него нет, он начнет паниковать и задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Решаю набрать номер того, кто, кажется, всегда знает, где она, — и, вероятно, проводит с ней больше времени, чем я.

Гудки тянутся бесконечно долго. Я уже думаю, что она не ответит, но тут в трубке раздается сонный, заторможенный голос:

— Привет?

— Саша, — резко бросаю я. — Это Макс.

— Максим, — повторяет она, все еще будто в полусне. — Зачем ты звонишь мне в… — Слышу шорох, затем раздраженный вздох. — Мне вставать через два часа. Теперь я точно не усну. — Последние слова она бормочет словно бы не для меня.

— Прости, — виновато произношу я, но тут же спрашиваю напрямик: — Где Лиза?

Она сердито фыркает, но я опережаю ее, не давая взорваться:

— Слушай, я только что вернулся в апартаменты — там пусто. Ни записки, ни сообщения, ни звонка с объяснением, где она и когда вернется. Я знаю, что она ужинала с Георгием, но не хочу зря волновать его, если она у тебя.

Стараюсь сохранять спокойствие. Саша слишком рьяно защищает подругу и обладает чутьем ищейки — учует неладное за милю. Хотя зачем я вообще переживаю? Разбудить ее посреди ночи — уже само по себе сигнал тревоги.

— Ты ей звонил? — в ее голосе звучит напряжение. Возможно, она все еще злится из-за того, что я ее разбудил.

— Конечно, звонил, — резко отвечаю я. — Она не берет трубку.

— Наверное, потому что спит, как нормальный человек, — ворчливо отзывается она.

Я пропускаю это мимо ушей.

— Похоже, она вообще не появлялась дома — разве что впустила грузчиков. Везде хаос, и… — замолкаю, проводя свободной рукой по волосам. — Я беспокоюсь за нее. Это совсем не в духе Лизы — вот так исчезать.

Перед глазами встает ее лицо: бледное, измученное. Огромные голубые глаза казались двумя глубокими синяками на лице. Я знал, что что-то не так, — и проигнорировал. Был слишком занят проблемами с отцом и всей той грязью, которую он творил у меня за спиной.

Меня охватывает тягостное чувство, и я с трудом сглатываю.

В трубке снова слышен шорох.

— Ты хочешь сказать, — начинает она, — что не разговаривал с женой с тех пор, как вернулся из медового месяца? Из того самого медового месяца, который ты оборвал спустя всего три дня?

Я не отвечаю, но она и не ждет ответа. Ее голос становится тише — почти шипит в трубке:

— Значит, у тебя не нашлось ни минуты свободного времени — ни единой минуты! — во время твоего «срочного рабочего дела», — я буквально слышу, как она ставит кавычки вокруг этих слов, — чтобы связаться с Лизой? И теперь ты… что? — Она резко смеется. — Ты пришел домой, увидел, что постель не заправлена, как она обещала, и наконец-то решил побеспокоиться, где она может быть?

Я замираю, вслушиваясь в каждое слово, каждый слог, каждую интонацию ее речи. В голове возникает ошеломляющий вопрос:

— Откуда ты знаешь про постель?

— Что? — В ее голосе звучит искреннее недоумение, но я не настолько хорошо ее знаю, чтобы судить наверняка.

— Ты сказала, что я пришел и обнаружил постель не заправленной, — повторяю я, яростно моргая и глядя на упомянутую постель. — Откуда тебе это известно?

Она глубоко вдыхает, медленно выдыхает — этот звук сливается с гулом моего сердцебиения в ушах.

— Я знаю это, — произносит она медленно, словно считая меня глухим, тупым и еще хуже. Я сжимаю телефон, стискиваю зубы, сдерживая вспышку гнева. — Потому что перед тем, как твоя жена легла спать, она была со мной. О чем ты мог бы знать, если бы хоть немного заботился о ней, дорогой.

Это ошеломляет меня — особенно то, как ласково-язвительно она произносит «дорогой», вкладывая в слово смысл «козел».

— Я забочусь… — Мой протест остается без ответа: она уже повесила трубку.

Рука безвольно опускается. Я смотрю на телефон, чувствуя, будто меня ударили исподтишка. Я ужасно устал и не в состоянии осмыслить все это. Единственное, чего я хочу, — забраться в постель к Лизе. Но ее здесь нет, и…

Я начинаю подозревать, что случилось что-то серьезное.

Поднимаю взгляд, обвожу усталыми глазами хаос вокруг и понимаю: сегодня я здесь не усну. Из меня вырывается глухой, невеселый смех, громко разносящийся в тишине апартаментов.

Я точно помнил тот разговор с ней — она сказала, что начнет распаковывать вещи и все подготовит до моего возвращения. Что же произошло с тех пор?

Снова нахожу ее контакт, подношу телефон к уху, жду гудка. Мой голос звучит умоляюще:

— Лиза, пожалуйста. Что бы ни происходило, можешь просто… — Я зажмуриваюсь, ненавидя, что говорю это не с ней напрямую, но не зная, что еще сделать. — Я люблю тебя, Лиз. Пожалуйста, скажи мне, что происходит.

Завершаю звонок и убираю телефон, оставив звук включенным — хотя понимаю, что она не перезвонит мне в ближайшее время. Делаю глубокий вдох: чтобы оставаться в форме — и для работы, и чтобы разобраться с этой неразберихой в отношениях с женой — мне нужно выспаться.

Методично выключаю свет во всех комнатах апартаментов и наконец выхожу через парадную дверь.

Глава двадцать четвертая

Я прячусь в тени, глубже кутаюсь в худи. Ткань становится хрупким барьером между мной и холодной кирпичной стеной. Перед глазами — поток людей, выливающихся из отеля в вечернюю суету. Я скрещиваю руки на груди: с каждой минутой ожидания напряжение внутри нарастает, словно туго скрученная пружина.