Сектор PSI-7

Глава четвертая, в которой ЖКХ объявляет войну энтропии, а коты начинают платить по счетам.

Первым делом Алена решила легализоваться. Работать «санитаром леса» без трудового договора с местной администрацией было чревато принудительным лечением в клинике неврозов имени Кащенко.

Она пришла в районную управу ровно к открытию. Очередь из бабушек, обсуждающих геополитику на уровне дворовой песочницы и тарифы на капремонт, расступилась сама собой. От Алены исходила такая густая, осязаемая волна холодного презрения, что у пенсионерки Антонины Павловны внезапно прошел остеохондроз, а активист Николай Егорович впервые за сорок лет усомнился в подлинности новостей из телевизора.

— Мне к главе управы, — бросила Алена секретарше. — По вопросу импортозамещения идиотизма.

Секретарша, женщина видавшая виды (она лично хоронила советскую власть, перестройку и три версии Windows), икнула, перекрестилась и молча указала на дубовую дверь.

Глава управы Петр Игнатьевич пил чай с баранками. Увидев гостью, он поперхнулся.

— Вы кто, милочка? Из прокуратуры? На вас сапоги... они нарушают технику цветовой безопасности офиса.

— Я ваш новый внештатный специалист по ментальной дезинфекции, — Алена положила на стол удостоверение, выданное Серой Королевой. В графе «должность» каллиграфическим почерком было выведено: «Каратель здравого смысла». Печать светилась ультрафиолетом и пахла озоном. — У вас тут бардак, Петр Игнатьевич. Индекс бытового маразма зашкаливает. Крысы в подвале начали строить социализм и требовать восьмичасовой рабочий день, а трубы во втором подъезде плачут от экзистенциальной тоски, поэтому их прорывает раз в неделю строго по вторникам.

— Это возмутительно! — пискнул глава управы, чувствуя, как его желание откатить ремонт парковки исчезает. — У нас все по смете!

— Ваша смета написана слезами уволенной логики, — отрезала Алена. — С сегодняшнего дня вводятся новые правила. Первое: жалобы принимаются только в письменном виде, заверенные собственной кровью и справкой о дееспособности. Второе: любой чиновник, произнесший фразу «мы работаем над этим вопросом», обязан немедленно решить этот вопрос силой мысли или прыгнуть в окно. Вопросы?

Петр Игнатьевич посмотрел в окно. Третий этаж. Он сглотнул.

— Никак нет. Разрешите приступать к самокопанию?

— Приступайте. И да, вызовите сантехника. Трубы нужно не чинить, им нужна психотерапия. Пусть плеснет в подвал немного «Скучной текилы».

Выйдя из управы, Алена почувствовала вибрацию кольца-печатки. Баланс сарказма пополнился на пятьсот единиц — бюрократия районного масштаба оказалась отличным топливом. Пришло уведомление:

«Объект: Котик (Чешуйчатый).

Статус: депортирован.

Местоположение: ваша квартира, холодильник.

Причина: нарушение визового режима, попытка приватизации мясного отдела».

Алена поднялась домой. Дверь была не заперта. На кухонном столе сидел Чешуйчатый кот. Но выглядел он скверно. Его улыбка больше не сияла самодовольством сытого хищника, она дрожала, как у студента перед экзаменом. Кот был одет в вязаный жилет с надписью «Я люблю дачу» и сжимал в лапах квитанцию за газ.

— Они аннулировали мою визу, — прохрипел он, когда Алена вошла. — Конфисковали девятую жизнь за неуплату кармических налогов. Сказали, я слишком много ел пространства Шляпника, образовалась черная дыра в бюджете кошачьего приюта. Теперь я официально твой питомец. Вот паспорт. Фотография ужасна, фотограф поймал меня между проявлением хвоста и туловища.

— Паспорт есть — уже неплохо, — Алена открыла холодильник. — Жрать чего будешь, налогоплательщик?

— Филе индейки. И валерьянки внутривенно. Меня лишили статуса метафизического наблюдателя. Это хуже кастрации.

— Добро пожаловать в реальный мир, пушистый. Здесь мы платим ипотеку и боимся звонков из военкомата. Будешь помогать мне в работе. Твоя задача — сидеть на людях. Мой профессиональный уровень мизантропии удваивается, когда на коленях клиента лежит тяжелое, линяющее животное.

Их первый совместный выезд состоялся вечером. Вызов поступил из местного Дома культуры. Там репетировал народный хор ветеранов труда. Проблема заключалась в том, что после того, как местный депутат спел им со сцены песню про «поднятие с колен», пенсионеры потеряли способность петь минорные ноты. Их голоса самопроизвольно уходили в мажор такой жизнерадостности, что у слушателей начинали кровоточить уши, а цветы в вазах поворачивались к певцам листьями вниз, совершая акт растительного самоубийства.

Алена вошла в зал. Старушки в кокошниках выводили «Калинку-малинку» с энтузиазмом свидетелей Иеговы. Звуковые волны сбивали штукатурку с потолка. Сидящий у нее на руках Кот начал стремительно таять, оставляя только вибриссы и правое ухо — акустика била прямо по его тонкой душевной организации.

— А ну, отставить эйфорию! — рявкнула Алена, нажимая на кольцо.

Раздался хлопок, похожий на выстрел пробки от шампанского. Хор замер на полуноте. Наступила звенящая тишина.

Старушка-солистка тяжело вздохнула.

— Господи, батюшки, — прошамкала она, глядя на свои руки. — А чего это мы так орем-то? Ноги болят, поясница стреляет, давление двести на сто. Какая «Калинка», Зин? У меня картошка не копана.

— Вот, — удовлетворенно кивнула Алена. — Реализм. Осознание бренности бытия. Можете расходиться, граждане. Искусство должно страдать, а не скакать козлом.

Когда они возвращались домой через парк, пошел дождь. Настоящий, серый, питерский по духу, хотя город находился южнее.

— Скучно, — вдруг сказала Алена, подставляя лицо каплям. — Слишком легко. Люди ломаются быстрее, чем дешевые китайские смартфоны. Где драма? Где шекспировские страсти?

— Закажи доставку, — буркнул Кот из-под ее куртки. — Страстей с доставкой на дом. Только проверь срок годности, а то привезут какую-нибудь греческую трагедию, потом век после унитаза отмываться будешь.

Они подошли к подъезду. На лавочке сидела давешняя Торчилла. Гусеница сбросила зеленый окрас, перекрасившись в строгий деловой серый цвет. Вместо кальяна она курила тонкую электронную сигарету и изучала распечатку биржевых котировок.

— Привет, инсайдер, — хмыкнула Алена. — Как бизнес? Акции грибов растут?

— Рынок волатилен, — протянула Торчилла, выпуская идеальное колечко пара. — Королева передает привет. Говорит, ты слишком мягко работаешь. Просила передать тебе инструмент для особо тяжелых случаев.

Гусеница щелкнула пальцами. Перед Аленой на мокрый асфальт шлепнулась книга. Твердый переплет, название вытеснено золотом: «Полное собрание сочинений твоей совести. Том 1: Ты могла лучше».

— Психотропное оружие массового поражения, — пояснила Торчилла. — Читать вслух своим жертвам. Действует круче хлороформа. Вызывает острое чувство вины даже у памятников.

— Годится, — Алена подобрала книгу. Она приятно холодила руки. — Заходи, чаю выпьем. Правда, чая у меня нет, только «Скучная текила» и остатки рассола. Михалыч-садовник подогнал, говорит, экологически чистый.

— Рассол подойдет, — кивнула гусеница, втягивая свое трехметровое тело в узкий дверной проем подъезда. — Мне нужно снять стресс. Сегодня один человек пытался найти смысл жизни. Еле отбились...

Подъезд встретил их запахом жареных чебуреков и бесконечной лампочкой Ильича, которая моргала в такт биению сердца Вселенной. Или это просто соседи сверху снова практиковали тантрический секс. Продолжение следует, ибо абсурд имеет свойство размножаться делением, особенно в условиях центрального отопления.

Глава пятая, в которой экзистенциальный кризис становится коммунальной услугой, а коты отказываются работать по ТК РФ.

Утро началось не с кофе. Оно началось с повестки из налоговой. Настоящей, земной, пахнущей казармой и мелким шрифтом. В графе «Объект налогообложения» значилось: «Метафизический доход от эксплуатации абсурда (нерегулярный)».

— Докатились, — Алена швырнула бумажку на стол. — Сначала Королева счета присылала, теперь эти подтянулись. Скоро налог на воздух введут, ссылаясь на то, что я потребляю его с излишне циничным выражением лица.

Кот, сидевший на подоконнике в позе копилки, лениво приоткрыл один глаз.

— Плати. Это карма за ту старушку из хора. Ты лишила ее смысла жизни. Теперь она просто копает картошку, это считается самозанятостью без регистрации.

— У нее давление двести на сто, какая самозанятость? Ей нужен покой и валидол. Я оказываю благотворительную медицинскую помощь методом деинфантилизации населения.

— Напиши им это в объяснительной, — фыркнул кот, растворяясь хвостом. — Только добавь побольше канцелярита. Налоговая любит, когда больно и официально.

В дверь позвонили. На пороге стояла Торчилла. Гусеница сменила деловой серый на домашний махровый халат бордового цвета. Из-под халата торчали шесть пар тонких лапок, нервно теребящих пояс.

— У нас потоп смыслов, — трагическим шепотом сообщила она, перешагивая порог. — Сосед сверху, этот невыносимый оптимист Василий со второго этажа, купил себе курс «Пробуди в себе бога».

— И что? Пусть пробуждает, лишь бы взносы за капремонт вовремя скидывал.

— Он проснулся! — взвизгнула Торчилла. — Буквально! Его астральное тело теперь протекает ко мне через розетку! Он сидит у меня на кухне, пьет мой чай и пытается объяснить моему фикусу концепцию безусловной любви! Фикус начал фотосинтезировать в обратную сторону, он сейчас высасывает кислород из комнаты! Мы все задохнемся радостью!

Алена тяжело вздохнула, взяла из прихожей швабру, примотала к ней скотчем книгу «Полное собрание сочинений твоей совести» и направилась наверх. Кот материализовался на ее плече, приняв форму воротника из чистого скепсиса.

Дверь в квартиру Василия была исписана мантрами маркером. Внутри пахло благовониями, перегаром и дешевым успехом. Сам Василий, мужчина лет сорока с пивным животиком и глазами спаниеля, стоял посреди гостиной. Перед ним висел в воздухе полупрозрачный двойник самого Василия, только чуть более сияющий и одетый в тогу.

— Я есть Всё! — вещало астральное тело дрожащим тенором. — Я принимаю потоки изобилия! Вася, бросай работу грузчиком, Вселенная сама даст тебе BMW!

— Она тебе уже дала цирроз печени и долг по микрозаймам, — мрачно заметила Алена, толкая дверь ногой. — Двойка по физике. Плотность твоего эго нарушает закон Архимеда, ты проливаешься сквозь перекрытия.

— О, Просветленная! — двойник повернулся к ней. От него веяло запахом ладана и несварения. — Присоединяйся к потоку! Слейся с Абсолютом!

— Я сливаюсь только в унитаз после корпоратива, — отрезала Алена. — А Абсолют твой сейчас зальет проводку внизу, и баба Зина со своим фикусом устроит тебе короткое замыкание кармы. Заканчивай сеанс.

Она подняла швабру.

— Что это? — испугалось астральное тело, пытаясь просочиться обратно в обои.

— Это инъекция реальности. Читать заставлять не буду, времени нет. Просто смотри в обложку.

Алена открыла «Собрание сочинений твоей совести». Книга загудела низким басом. На глянцевых страницах замелькали титры:

«2012 год. Ты обещал жене бросить пить. Расход маны: -500».

«Прошлая пятница. Ты взял последнюю котлету, зная, что сын придет позже. Репутация с фракцией "Дети": Пренебрежение».

«Секундой ранее. Ты назвал себя богом, сидя в трусах перед холодильником. Штрафные санкции: Прозрение 80-го уровня».

Астральный Василий икнул, пошел крупными пикселями, как старая видеокассета, и с тихим хлопком втянулся обратно в физическое тело хозяина. Василий-мясной осел на пол, схватился за голову и простонал:

— Господи... зачем я съел всю шаурму ларька в одно лицо... Мне же завтра на смену...

— Вот, — удовлетворенно кивнула Алена. — Контакт с реальностью установлен. И шваброй по кумполу для закрепления эффекта. Бытие определяет сознание, Вася. Иди, вытирай лужу своего просветления в коридоре.

Спускаясь вниз, Кот задумчиво почесал ухо задней лапой.

— Знаешь, Алиса-Воронцева, а ведь мы создали опасный прецедент. Если каждый алкоголик начнет платить налоги за свои метафизические выхлопы, бюджет страны закроет дыру за неделю.

— Не наш профиль, — буркнула Алена. — Наш профиль — бить дураков их же собственным прошлым по лицу. Дешево и эффективно.

Вечером состоялся семейный совет. Участвовали: Алена (председатель), Кот (миноритарий, вечно требующий дивидендов едой) и Торчилла (независимый аудитор).

— Нам нужно ИП, — заявила гусеница, разливая «Скучную текилу» по мензуркам. — «Синяя Гусеница Ltd.. Экстерриториальный филиал». Иначе Королева сожрет нас за незаконное предпринимательство в масштабах мультивселенной. Да и Коту нужна трудовая книжка, пенсионный фонд пустеет.

— Кем тебя записать? — спросила Алена, глядя на пушистого нахлебника. — Специалист по утилизации одиночества?

— Запиши меня старшим специалистом отдела контроля мягкости диванов, — мурлыкнул Кот. — И график свободный. И молоко натуральное. И чтобы эта зеленая больше не называла меня «пушистым», это микроагрессия и эйджизм.

— Договорились, — Алена достала бланк договора аренды квартиры самой себе. — Но предупреждаю: испытательный срок три вечности. За прогулы караю чтением вслух коммунальных платежей. Кстати о них. Торчилла, твои светящиеся грибы опять нагнали счет за электричество до небес. Будешь платить долей урожая.

— Это люминесценция! Энергоэффективность! — возмутилась гусеница. — Хорошо, бери два листа своего коры. Только не ешь их на ночь, они вызывают философский понос.

Ночь опустилась на город. Лампочка Ильича в подъезде продолжала моргать, но теперь ей аккомпанировал храп Василия со второго этажа, который во сне пытался построить коммунизм в отдельно взятом одеяле.

Алена сидела на балконе. Кольцо-печатка тихо пульсировало на пальце, показывая уведомление:

[ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ: Уровень маразма > 9000.

Объект: Городская библиотека №3.

Инцидент: Персонажи классических романов массово выходят из книг, потому что читатели перестали дочитывать концовки, оставляя их в состоянии перманентного клиффхэнгера. Родион Раскольников требует отмены статьи 105 УК РФ ввиду тяжелого детства. Наташа Ростова отказывается танцевать вальс, ссылаясь на отсутствие согласия.]

— Работенка по специальности, — усмехнулась Алена, гася окурок. — Кот, подъем. Пойдем спасать русскую литературу от позитивной психологии. Бери мешок для Сани Григорьева из «Двух капитанов», он опять хочет искать свою потерянную любовь, нам такие романтики в отделе не нужны. У нас тут суровый реализм и просроченные квитанции.

Кот тяжело вздохнул, сполз с кресла и поплелся в коридор надевать крошечный поводок, которого у него никогда не было, но который возник там силой хозяйкиного воображения. Абсурд становился рутиной. Рутина становилась прибыльной. Продолжение следует, пока не кончится лимит по сарказму или терпение Вселенной.

Глава шестая, в которой русская классика отказывается умирать от тоски и требует индексации гонораров.

Библиотека №3 встретила их запахом пыли, формалина и неразделенной любви. В читальном зале царил хаос, достойный кисти Босха после корпоратива.

Прямо над кафедрой висел, зацепившись подтяжками за люстру, Родион Раскольников. Он был бос, небрит и держал в руках распечатку с сайта правовой помощи.

— Старуха была самозанятой! — визжал он тонким тенором. — Она не платила налоги с ростовщичества! Это была социально-экономическая санкция, а не уголовное преступление! Я требую отмены приговора по вновь открывшимся обстоятельствам!

Внизу Соня Мармеладова пыталась раздать библиотечные карточки трем купцам из пьесы Островского, которые пришли жаловаться на плохой Wi-Fi в трактире «На дне».

У окна стоял огромный дуб из романа «Война и мир». Князь Андрей Болконский лежал под ним лицом в линолеум и категорически отказывал небу в сакральности.

— Оно синее, Алена, — глухо бубнил князь в пыльный ворс. — Просто банально синее. Ни тебе экзистенциального ужаса, ни метафизического трепета. Сплошной спектр 305C. Небо хочет мне что-то продать. Наверное, ипотеку на облака.

Сам дуб периодически ронял листья прямо в чашки чопорных старушек, пришедших вязать салфетки, отчего те начинали цитировать Ницше и требовать коньяка.

Из подсобки доносился грохот посуды. Там заседала компания помещиков: Собакевич пытался торговаться с холодильником за температуру хранения пельменей, Манилов строил глазки микроволновке, называя ее «душенькой», а Плюшкин уже успел украсть три дырокола, степлер и чувство собственного достоинства у охранника.

— Полная деконструкция текста, — констатировала Алена, перешагивая через лужу слез Катерины Кабановой, которая топилась в аквариуме с золотыми рыбками. Рыбки смотрели на нее с осуждением профсоюза. — Кот, приступай к протоколированию. Фиксируй нарушение авторских прав реальности.

Кот тяжело вздохнул, выплюнул фиксатор для галстука (который жевал со скуки) и достал из воздуха планшет. На планшете светилось приложение «Журнал учета невыносимой легкости бытия».

Алена подошла к Раскольникову и громко хлопнула в ладоши.

— Подсудимый, отставить демагогию! Люстра казенная, оборвете — вычту из кармы. Слезайте. Ваша проблема решается просто.

Она протянула ему книгу «Полное собрание сочинений твоей совести».

— Открываем главу «Преступление и Наказание: Версия бухгалтерии». Смотри сюда. Убийство процентщицы — минус сто баллов. Но! Попытка Лизаветы зайти в комнату без стука — это провокация, плюс десять. Итого ты все равно в глубоком минусе, Родя. А теперь смотрим санкции: вечность каторги заменяется принудительными работами. Будешь курьером в доставке еды. Твоя зона ответственности — район, где живут самые бедные студенты. Носить будешь только тяжелые кастрюли с борщом этажами повыше. Никакой философии, только кардио и больные колени. Марш работать.

Раскольников побледнел, икнул и растворился в воздухе вместе с запахом нестиранного белья и дешевого табака. Из вентиляции тут же потянуло озоном и отчаянием курьерской службы.

С князем Андреем пришлось сложнее. Дуб корнями пророс в паркет второго этажа, заблокировав пожарный выход.

— Ваше сиятельство, — ласково, как психиатр, начала Алена. — Небо вас игнорирует? Прекрасно. Это называется «личные границы». Небо имеет право не хотеть с вами разговаривать. Вы тоже можете перестать смотреть на него снизу вверх. Это нездоровая созависимость.

— Но смысл... — простонал князь.

— Смысл в том, что если ты лежишь в грязи и страдаешь, но никто этого не видит — страданий официально не существует, — отрезала она. — Вставай. У тебя жена молодая, наследство, имение. Езжай домой, считай убытки от крепостных, это бодрит лучше любого дуба. И скажи своему автору, чтобы больше не писал сцен на снегу, сквозит.

Князь Андрей медленно поднялся, посмотрел на свои грязные белые лосины, поморщился и пошел искать выход на парковку, бормоча что-то про необходимость вызвать клининг.

Самым сложным оказался Плюшкин. Он забаррикадировался в отделе периодики и шипел оттуда, обвешанный старыми квитанциями за газ образца 1987 года.

— Не отдам! Мое! Степлер — это память о первой школьной линейке! — клацал он зубами.

— Степан Алексеич, — Торчилла выступила вперед, выпустив облачко пара, пахнущего валерьянкой и аудитом. — Давайте посмотрим на ваш актив объективно. У вас пять тысяч вырезок рецептов засолки огурцов. Вы умеете солить огурцы?

— Нет! — гордо ответил Плюшкин. — Я коллекционер!

— Значит, это пассив. Занимает место, гниет, создает отрицательную энергетику. Продаем. Кому нужен архив чужого быта? Правильно, налоговой. Они такое любят. Отдавайте добровольно, или я начислю вам налог на хранение макулатуры за последние двести лет. Сумма составит вашу душу и левый тапок.

Плюшкин зарыдал, отдал степлер и ушел в закат просить милостыню на восстановление душевного равновесия, попутно пытаясь подобрать брошенный кем-то фантик.

Когда последний призрак классики был депортирован обратно на страницы книг (Манилова пришлось ловить сачком для бабочек, он упорхнул в форточку), библиотекарь вышла из каптерки.