Измена. Излечи мою душу

Она не позвонила Сергею. Не в метро, не по дороге домой, не в лифте. Всё ждала подходящего момента, который никак не наступал.

Дома она разулась, прошла в гостиную, села на диван. Телефон лежал на журнальном столике, чёрный, безмолвный. Она смотрела на него и чувствовала, как страх сковывает движения.

«Позвони», — говорил внутренний голос. «Не надо», — отвечал другой. «Ты должна знать правду». «Правда разрушит то, что у тебя есть». «А что у тебя есть?»

Она взяла телефон. Набрала номер Сергея. Гудки. Длинные, тягучие. Сердце колотилось где-то в горле.

— Алло, — его голос звучал устало, но обычно.

— Привет, — сказала она. — Как командировка?

— Нормально. Завтра важные встречи. Ты почему не спишь?

— Не спится. Серёж, я хотела спросить...

Она запнулась. Слова застряли в горле.

— Что спросить? — в его голосе появилось лёгкое раздражение.

— Ничего. Просто соскучилась.

Пауза. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное.

— Я тоже, — сказал он, но в его голосе не было тепла. Скорее, автоматическая вежливость.

— Когда ты вернёшься?

— Послезавтра. Всё, мне нужно идти, коллеги ждут.

— Хорошо. Пока.

— Пока.

Он сбросил вызов, и Снежана осталась сидеть в тишине с телефоном в руке. Она не спросила о шарфике. Не спросила, где он был вчера вечером. Не спросила, почему в его кармане оказалась чужая вещь.

Она испугалась. Испугалась услышать ответ, который разрушит её мир. Испугалась подтверждения того, что она знала, но не хотела признавать.

Снежана встала, прошла в прихожую, открыла шкаф. Сунула руку в карман пиджака. Шарфик был на месте — яркий, шёлковый, чужой.

Она вытащила его, поднесла к лицу. Сладкий, приторный запах чужих духов ударил в нос. Она представила женщину, которая носила этот шарфик. Молодую? Красивую? Ту, которой Сергей дарит подарки, а ей, Снежане, дарит только молчание и отстранённость.

Она сжала шарфик в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Глаза защипало, но она не заплакала. Она не позволила себе заплакать.

Вместо этого она аккуратно сложила шарфик, положила его обратно в карман и закрыла шкаф. Потом прошла в спальню, легла на свою половину кровати и уставилась в потолок.

В голове крутились слова Кати: «Ты заслуживаешь большего». И слова Дениса: «Я могу только ждать». И слова Сергея: «Пока».

Она лежала в темноте и слушала, как за окном снова начинается дождь. Капли барабанили по стеклу, и этот звук казался ей самым честным в её жизни — ровным, монотонным, безжалостным.

«Что я делаю? — спросила она себя в который раз. — Кем я стала?»

Ответа не было. Только шум дождя и запах чужого шарфика, который, казалось, пропитал всю квартиру.

Она закрыла глаза и представила, что просыпается в другом мире. В мире, где Сергей не носит в кармане чужих вещей. Где он смотрит на неё так же, как в начале. Где она не боится задавать вопросы, потому что знает: ответы её не ранят.

Но этот мир был не здесь. Здесь был только шарфик, тишина и она — женщина, которая боится правды больше, чем лжи.

Снежана повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра она позвонит Сергею. Завтра она задаст ему этот вопрос. Завтра она будет сильной.

Но сегодня она позволила себе слабость. Сегодня она позволила себе не знать.

Потому что незнание было безопаснее. Потому что правда могла разрушить всё. Потому что она ещё не была готова.

Она заснула под утро, и ей снова приснился Денис. Он стоял на набережной Лиссабона, и шарфик в его руках был бирюзовым, и она знала, что этот шарфик для неё. Но когда она протянула руку, чтобы взять его, он исчез, и она осталась одна на берегу океана, который уносил её надежды вдаль, в никуда.

Глава 4

Понедельник начался с того, что сломался будильник. Не тот, что в телефоне, — электроника редко подводила, — а внутренний, тот самый, который последние два года исправно поднимал её с кровати даже в самые тяжёлые утра. Сегодня он молчал. Снежана открыла глаза без четверти девять, и первая мысль, чёткая, как удар хрустального бокала о каменный пол, была: «Я проспала».

Она вскочила, задела тумбочку, с которой упала книга, и на секунду замерла, пытаясь сориентироваться в пространстве. Сергея рядом не было — он должен был вернуться из командировки вчера вечером, но прислал сообщение, что рейс задерживается, и он приедет только утром. Она уснула, не дождавшись. Проснулась одна.

Снежана схватила телефон. На экране — три пропущенных от Марии, коллеги из офиса, и сообщение от Сергея, отправленное в восемь двенадцать.

Сергей: Я дома. Ты спишь. Не буду будить. Уехал на переговоры. Вернусь вечером.

Она посмотрела на время отправления — два часа назад. Два часа он был дома. Два часа он видел её спящей, видел, что она проспала, и не потрудился её разбудить. Или даже просто прикоснуться к её плечу, чтобы сказать: «Я вернулся».

Снежана сжала телефон и почувствовала, как внутри поднимается глухая, тяжёлая волна раздражения. Не злости — раздражения. Того самого, которое накапливается каплями, годами, а потом превращается в ледяную глыбу, которую невозможно растопить.

Она быстро привела себя в порядок — душ за десять минут, волосы в низкий пучок, минимум макияжа, строгий серый костюм, который надевала, когда хотела выглядеть «неприступной». В такси, которое вызвала через приложение, она смотрела в окно на утреннюю Москву, но не видела ничего — только своё отражение в тёмном стекле, бледное, с тенями под глазами, которые не скрывал даже тональный крем.

Офис встретил её привычным гулом. Снежана прошла через open-space, кивая коллегам, которые провожали её взглядами, полными любопытства — начальник отдела опоздала на два часа, это случалось впервые за три года. Она чувствовала эти взгляды на своей спине, но не обернулась. У неё было правило: никогда не показывать слабость на работе. Работа была единственным местом, где она знала правила игры. Где её ценили не за то, какая она женщина, а за то, что она делает.

В кабинете она села за стол, открыла ноутбук и уставилась на пустой экран. Сорок семь непрочитанных писем. Три пропущенных звонка от португальских партнёров. Запрос от финансового отдела. Приглашение на совещание в одиннадцать. Всё это требовало внимания, но мысли упрямо возвращались к одному.

Сегодня была их годовщина. Два года, как они съехались. Два года, как она продала свою уютную студию в центре и переехала в его квартиру на набережной. Два года, как она начала строить ту жизнь, которая сейчас казалась ей такой пустой.

Она ждала, что Сергей вспомнит. Ждала, что он приедет с цветами, с шампанским, с тем самым взглядом, который был у него в начале. Она даже надела сегодня костюм, который он любил — серый, с тонкой белой полоской, который делал её похожей на героиню старых голливудских фильмов. Она хотела, чтобы он увидел её и вспомнил, почему выбрал её.

Но Сергей не помнил. Или делал вид, что не помнит. Она не знала, что хуже.

В одиннадцать она пошла на совещание. Сидела в конференц-зале, кивала, делала пометки в блокноте, но ни одно слово не задерживалось в голове. Коллеги обсуждали квартальные показатели, стратегию развития, новые рынки. Она смотрела на их лица и думала о том, что они все такие же, как она, — играют роли успешных людей, за фасадами которых прячутся разбитые надежды и несбывшиеся мечты.

— Снежана Сергеевна, вы согласны?

Она моргнула. На неё смотрели десять пар глаз.

— Прошу прощения, задумалась. Повторите вопрос.

— Мы говорили о кураторстве португальского проекта. Вы готовы взять на себя эту ответственность?

Снежана помолчала. Ещё месяц назад она ответила бы «да» не раздумывая. Это был её проект, её победа, её шанс подняться ещё на одну ступень в карьерной лестнице. Но сейчас ей казалось, что если она скажет «да», то навсегда останется в этом бесконечном круге работы, командировок, пустых квартир и чужих шарфиков в карманах.

— Дайте подумать до завтра, — сказала она.

Коллеги переглянулись. Снежана Сергеевна никогда не просила времени подумать. Снежана Сергеевна всегда знала ответ.

После совещания она вернулась в кабинет и закрыла дверь. Сорок семь писем превратились в шестьдесят три. Она начала разбирать их механически, отвечая одно за другим, когда в дверь постучали.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Дверь открылась, и она почувствовала запах цитрусов. Лёгкий, свежий, такой знакомый, что у неё перехватило дыхание.

— Привет, Снежка.

Она подняла глаза. Денис стоял на пороге с большой коробкой в руках, перевязанной белой ленточкой. На нём был тёмно-синий свитер, джинсы, кроссовки — совсем не офисный вид, но на нём это смотрелось органично. Он улыбался, и от этой улыбки вдруг стало светлее, даже несмотря на серое небо за окном.

— Денис? Что ты здесь делаешь?

— Проезжал мимо, — он вошёл, закрыл за собой дверь. — Думал, может, ты голодная. А тут — бах! — и я в кондитерской, и мне говорят: «У нас сегодня свежая выпечка». Ну я и... — он поставил коробку на её стол. — Твои любимые. Эклеры с солёной карамелью.

Снежана посмотрела на коробку, потом на Дениса. Он смотрел на неё с лёгкой тревогой, как будто боялся, что она откажется.

— Ты специально приехал? — спросила она.

— Нет, — слишком быстро ответил он. — Я был в районе. У меня встреча с поставщиками через дорогу. А потом вспомнил, что ты сегодня с утра на совещании, и подумал: «Снежка наверняка забыла позавтракать, надо её подкормить».

Снежана невольно улыбнулась. Денис знал её привычки лучше, чем она сама. Знал, что перед важными встречами она не ест, что любит эклеры с солёной карамелью, что в понедельник у неё всегда много дел. Он помнил. В отличие от...

Она отогнала эту мысль.

— Ты прав, — сказала она. — Я не завтракала.

— Вот видишь! — он пододвинул коробку ближе. — Открывай. Я их сам выбирал.

Снежана развязала ленту, открыла коробку. Внутри лежали шесть идеальных эклеров — полированная глазурь, аккуратные завитки крема. От них пахло ванилью, карамелью и чем-то ещё, что она не могла определить, но что вызывало в ней желание улыбаться.

— Ты только посмотри на них, — сказала она. — Это произведение искусства.

— Я знаю. Я в кондитерской чуть не купил всё, что было. Продавщица сказала: «Мужчина, вы кого-то любите?» А я сказал: «Люблю. Она очень вкусно ест».

Снежана рассмеялась — первый раз за весь день. Смех получился коротким, но настоящим, и Денис, услышав его, просиял.

— Вот, — сказал он. — Это я и хотел услышать.

— Что?

— Твой смех. А то ты в последнее время ходишь как... ну, сама знаешь.

Она не стала спрашивать, как именно она ходит. Она знала.

Денис достал из кармана что-то маленькое и положил на стол рядом с коробкой.

— Это тебе, — сказал он.

Снежана взяла предмет в руки. Это был брелок — маленький, смешной, похожий на лисёнка с огромными глазами и пушистым хвостом.

— Что это? — спросила она.

— Это Фенек, — объяснил Денис. — Такая лисичка из пустыни. У них огромные уши, чтобы слышать всё, что происходит вокруг. Я подумал, тебе пригодится. Чтобы слышать свой внутренний голос. А то ты его в последнее время заглушаешь.

Снежана посмотрела на брелок. У лисёнка были смешные, непропорционально большие уши и очень внимательные глаза. Почему-то она вспомнила Катю, которая говорила: «Ты не слушаешь себя». И Дениса, который говорил: «Ты врёшь себе».

— Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо.

— Что делаю?

— Приносишь пирожные. Даришь брелоки. Запоминаешь, что я люблю. Зачем?

Денис помолчал. Его лицо стало серьёзным, и в глазах появилось что-то, от чего у неё замерло сердце.

— Потому что кто-то должен, — сказал он просто. — Потому что я хочу, чтобы ты знала: есть человек, который думает о тебе. Не потому, что ты начальник отдела или девушка Сергея. А потому, что ты — это ты. Снежка. Моя Снежка.

«Моя».

Это слово повисло в воздухе, как капля, готовая упасть. Снежана смотрела на Дениса, и в груди разливалось тепло, которое она не хотела замечать. Не имела права замечать.

— Спасибо, — сказала она, отводя взгляд. — Это очень... мило.

— Мило, — повторил Денис, и в его голосе мелькнула горечь. — Ладно, мне пора. Встреча через пятнадцать минут. Ешь пирожные. Не голодай. И повесь брелок на сумку. Он приносит удачу.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге замер.

— Снежка, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты сегодня какая-то... не такая. Всё в порядке?

Она хотела сказать «да». Хотела улыбнуться и сказать, что всё хорошо, что она просто устала, что ничего не случилось. Но слова застряли в горле.

— Сегодня годовщина, — сказала она тихо.

Денис обернулся.

— Годовщина?

— Два года, как мы с Сергеем живём вместе.

Он молчал. Смотрел на неё, и в его взгляде она читала всё — понимание, боль, надежду, которую он так старательно прятал.

— Он помнит? — спросил Денис.

Снежана покачала головой.

— Он в командировке был. Вернулся сегодня утром. Не поздравил.

— А ты напомнила?

— Я не должна напоминать, — в её голосе прорвалась горечь. — Годовщина — это не встреча с зубным, чтобы о ней напоминали.

Денис сделал шаг обратно в кабинет.

— Снежка...

— Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Не надо меня жалеть. Я справлюсь.

— Я и не жалею. Я просто хочу сказать: ты заслуживаешь, чтобы тебя помнили. Чтобы твою годовщину не записывали в календарь напоминаний, а носили в сердце. Ты заслуживаешь...

— Денис, пожалуйста, — она почти умоляла. — Не сейчас.

Он замолчал. Сделал глубокий вдох, как будто собирался с силами.

— Хорошо, — сказал он. — Не сейчас. Но запомни: ты всегда можешь мне позвонить. В любое время. Даже если просто захочешь, чтобы кто-то сказал: «Ты справишься».

Он вышел, закрыв за собой дверь, а Снежана осталась сидеть, глядя на коробку с эклерами и маленького лисёнка с огромными ушами.

Она взяла брелок, поднесла к лицу. Фенек смотрел на неё внимательно, почти серьёзно, и ей показалось, что это Денис смотрит на неё этими смешными глазами и говорит: «Слышишь меня? Слышишь себя?»

Она повесила брелок на сумку, взяла эклер и откусила маленький кусочек. Солёная карамель растаяла на языке, и на секунду мир стал чуточку добрее.

Она продержалась до шести. Разобрала почту, ответила на звонки, подготовила документы для завтрашней встречи. Работа шла, мысли были заняты, и только иногда, когда она смотрела на сумку с висящим на ней лисёнком, внутри что-то тёплое и тревожное напоминало о себе.

Домой она приехала в половине седьмого. Квартира встретила её светом — горела люстра в гостиной, на кухне работал телевизор. Сергей вернулся.

Она прошла в гостиную. Он сидел в кресле с ноутбуком на коленях, в очках для чтения, которые надевал только дома. Увидев её, поднял голову и улыбнулся — той самой дежурной улыбкой, которая ничего не выражала.

— Привет, — сказал он. — Как день?

— Нормально, — она села на диван напротив. — А твой?

— Устал. Переговоры затянулись. Китайцы опять меняют условия.

Она смотрела на него и ждала. Ждала, что он вспомнит. Ждала, что в его глазах мелькнёт хоть что-то, кроме усталости.

Он не вспоминал.

— Ты голодна? — спросил он, не отрываясь от экрана. — Я заказал суши, должны привезти через полчаса.

— Я не голодна, — сказала она.

— Как хочешь.

Он снова уставился в ноутбук. Снежана сидела напротив, сжимая в руках сумку с лисёнком, и чувствовала, как внутри растёт что-то большое, тяжёлое, невыносимое.

— Серёж, — сказала она.

— Мгм?

— Ты помнишь, какой сегодня день?

Он поднял голову. В его взгляде мелькнуло недоумение.

— Среда? — спросил он.

— Нет. Сегодня не среда.

— Тогда что?

Она смотрела на него и ждала. Ждала, пока в его глазах зажжётся узнавание. Ждала, пока он скажет: «О, точно! Годовщина! Прости, я забыл».

Но он не говорил. Он смотрел на неё с лёгким раздражением, как будто она задавала ему загадку, на которую у него не было времени отвечать.

— Четырнадцатое октября, — сказала она наконец. — Два года, как мы съехались.

Лицо Сергея изменилось. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — вина? Сожаление? — но он быстро взял себя в руки.

— А, точно, — сказал он, и в его голосе не было того тепла, которого она ждала. — Поздравляю.

«Поздравляю». Не «нас», не «нас с тобой». Просто «поздравляю». Как будто это было моё достижение, а не общее.

— Ты забыл, — сказала она, и это был не вопрос.

— Снежана, я вернулся сегодня утром после трёх дней переговоров. У меня в голове контракты, цифры, сроки. Я не могу держать в голове все даты.

— Все даты? — её голос дрогнул. — Два года, Серёжа. Два года, как мы вместе. Это не «дата», это наша жизнь.

— Не драматизируй, — он закрыл ноутбук и снял очки. — Это всего лишь день. Мы можем отметить в выходные. Сходим в ресторан, выпьем вина. В чём проблема?

— В том, что ты не помнишь! — она повысила голос, сама не ожидая от себя этого. — Ты не помнишь, когда мы познакомились. Ты не помнишь нашу годовщину. Ты не помнишь, когда у меня важные встречи. Ты вообще что-нибудь помнишь обо мне?

— Снежана, — в его голосе появились стальные нотки. — Я устал. Я не хочу ссориться.

— А я хочу? Ты думаешь, я хочу?

— Тогда что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты меня видел! — вырвалось у неё. — Я хочу, чтобы ты замечал, когда я рядом. Я хочу, чтобы ты помнил о нас. Я хочу...

— Что? — он встал, и она увидела, как его лицо застывает, превращаясь в маску холодного спокойствия. — Что ты хочешь, Снежана? Чтобы я бросил работу ради того, чтобы носить тебя на руках? Чтобы я каждый день говорил, какая ты прекрасная? Это не жизнь. Это сказки.

— А что тогда жизнь? — она тоже встала. — Бесконечные командировки? Чужие шарфики в карманах?

Она сказала это, прежде чем успела подумать. Слова вырвались наружу, как воздух из прорванного шара, и повисли в комнате, тяжёлые, необратимые.

Сергей замер. Его глаза сузились.

— Какие шарфики? — спросил он очень тихо.

Снежана почувствовала, как сердце уходит в пятки. Она не хотела этого говорить. Не сейчас. Не так.

— Я нашла шарфик в кармане твоего пиджака, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Женский. Бирюзовый.

Сергей смотрел на неё несколько секунд, и в его взгляде мелькнуло что-то, что она не смогла прочитать. Потом он рассмеялся. Коротко, сухо, без веселья.

— Ты рылась в моих карманах? — спросил он.

— Я наводила порядок.

— Ты наводила порядок в моём шкафу и рылась в моих карманах.

— Я случайно нашла.

— Случайно, — повторил он. — Конечно. А что ты ещё случайно нашла? Может быть, мои старые дневники? Переписку с коллегами?

— Сергей, не переводи стрелки. Я спрашиваю про шарфик.

— Это подарок для секретарши, — сказал он. — У неё скоро день рождения, я купил, чтобы не забыть. Положил в карман и забыл.

Снежана смотрела на него. Объяснение было идеальным. Логичным, рациональным, таким, которое она сама придумала в тот день, когда нашла шарфик. Но почему-то сейчас, услышав его от Сергея, она не почувствовала облегчения.

— Ты никогда не даришь подарки лично, — сказала она. — У тебя для этого есть помощник.

— Иногда я делаю исключения, — его голос стал ледяным. — Но, видимо, зря. Теперь я должен отчитываться перед тобой за каждый подарок?

— Я не прошу отчитываться. Я прошу объяснить.

— Я объяснил. Ты не веришь?

Она молчала. Потому что не знала, верит ли.

Сергей подошёл ближе, и она почувствовала запах его парфюма — тяжёлый, древесный, который раньше казался ей мужественным, а теперь давил на лёгкие.

— Ты стала такой нервной в последнее время, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Срываешься на пустом месте. Придумываешь то, чего нет. Может быть, тебе стоит сходить к психологу?

Слова упали, как пощёчина. Снежана отшатнулась, чувствуя, как лицо заливается краской — не от стыда, от унижения. Он предлагал ей психолога. Он делал её проблемой. Он превращал её боль в её же недостаток.

— Ты серьёзно? — спросила она, и голос её дрожал.

— Абсолютно, — он говорил спокойно, как врач, ставящий диагноз. — Ты слишком много работаешь, мало отдыхаешь, у тебя накопилось напряжение. Это нормально — обратиться к специалисту. Я могу посоветовать хорошего.

— Мне не нужен психолог, — сказала она, и в голосе её зазвенела сталь. — Мне нужен мужчина, который помнит, что у нас сегодня годовщина. Который не носит в кармане чужих вещей. Который не предлагает мне психолога, когда я пытаюсь с ним поговорить.

— Я предлагаю тебе помощь, — он повысил голос. — А ты раздуваешь из мухи слона. Шарфик, годовщина — это всё мелочи, Снежана. Взрослые люди не ссорятся из-за таких мелочей.

— Может быть, потому что взрослые люди разучились чувствовать? — она уже почти кричала. — Может быть, потому что взрослые люди превратили жизнь в график встреч и списки задач, забыв, что есть что-то, что нельзя запланировать?

— Что, например?

— Любовь, — сказала она тихо. — Внимание. Способность быть рядом не физически, а по-настоящему.

Сергей посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде она не увидела ничего. Ни понимания, ни сожаления, ни даже злости. Только холодную, бесконечную усталость.

— Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, — сказал он. — Не потому, что не хочу. Потому что не умею. Я такой, какой есть. Если тебе этого мало — может быть, нам стоит подумать...

Он не закончил. Но Снежана услышала. Услышала то, что он не сказал. «Может быть, нам стоит подумать о том, чтобы расстаться».

Она смотрела на него, и внутри всё рушилось — стены, которые она строила два года, надежды, которые она лелеяла, оправдания, которые она придумывала. Он не хотел с ней ссориться. Он хотел, чтобы она исчезла. Или перестала требовать. Или стала удобной.

— Ты прав, — сказала она, и голос её был пустым. — Мне нужно подумать.

Она повернулась и вышла из гостиной, не оборачиваясь. Прошла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота — огромная, холодная, как космос. А потом всё прорвалось: обида, боль, унижение, страх. Она сползла по двери на пол, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, чтобы он не услышал. Чтобы не дать ему ещё одного повода сказать: «Ты такая нервная».

Она плакала о том, что потеряла себя. О том, что превратилась в женщину, которая роется в карманах, проверяет, помнит ли мужчина о годовщине, и готова поверить любой лжи, лишь бы не разрушать то, что и так уже разрушено.

Она плакала о Снежане, которая танцевала на стуле под «Отвёртку» и смеялась так, что её выгоняли из кафе. О той, которая верила в любовь, в страсть, в то, что можно быть счастливой. Та Снежана умерла где-то между командировками, годовщинами и чужими шарфиками в карманах.

Она не знала, сколько просидела на полу. Может быть, десять минут. Может быть, час. Слёзы высохли, оставив после себя только пустоту и тяжесть в груди. Она поднялась, подошла к зеркалу. На неё смотрела чужая женщина — красные глаза, распухший нос, размазанная тушь. Женщина, которую предал мужчина, которого она любила. Которая позволила этому случиться.

Снежана умылась холодной водой, смыла остатки макияжа. Посмотрела на своё отражение. Без макияжа она выглядела моложе. И более уязвимой.

Телефон завибрировал. Она взяла его — сообщение от Дениса.