Лилии для Эмилии

— Ты не пришла в прошлый раз, — сказал он, и в голосе не было упрёка, только констатация.

— Испугалась, — честно ответила я. — И сейчас чуть не ушла.

— Я видел. Спасибо, что осталась.

— Ты следил за мной?

— Нет. Я просто ждал у окна и увидел, как ты вышла из машины. И как стояла и смотрела на дверь. Я хотел выйти, но испугался, что спугну.

Я усмехнулась. Алексей Гаршин, который всех пугал, — испугался.

— Ты изменился, — сказала я.

— Ты тоже. Но глаза те же.

Я не знала, что ответить. Этот разговор был слишком странным. Мы не виделись семь лет, а он говорит так, будто расстался вчера. Будто есть какая-то ниточка, которая нас связывала всё это время.

— Ты сказал, что объяснишь, — напомнила я. — Пять минут пошли.

Он кивнул, взял со стола бокал с водой, сделал глоток. Я заметила, что руки у него дрожат — чуть-чуть, но заметно. Он волнуется. Так же сильно, как я.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал он. — Наверное, с самого начала. Со школы.

Я внутренне сжалась. Школа — это то место, где он был моим мучителем. Если он начнёт оправдываться, что «это были просто шутки», я встану и уйду, не дослушав до конца.

— Я был дураком, — сказал он, и я не ожидала такой прямоты. — Полным идиотом, который не знал, как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. Я дёргал тебя за косички, прятал твои рисунки, обзывался — всё потому, что не знал, как подойти и сказать, что ты мне нравишься. Что ты нравишься мне с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это был какой-то абсурд. Алексей Гаршин, который задирал меня семь лет, говорит, что я ему нравилась?

— Ты врёшь, — вырвалось у меня.

— Нет, — он покачал головой. — Не вру. Я понимаю, что это звучит как оправдание. Но это правда. Я был подростком, который не умел выражать чувства. У меня в семье не было принято говорить о любви, о нежности. Всё, что я умел — это провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я вспомнила все те моменты: как он вырывал у меня дневник и читал оценки на весь класс, как рисовал на доске карикатуры, как однажды бросил мой портфель в лужу. И теперь он говорит, что всё это было… из-за симпатии?

— Это жестоко, — сказала я тихо. — То, что ты делал. Это было жестоко.

— Я знаю, — он опустил глаза. — И я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я прошу только выслушать. Потому что я хочу, чтобы ты знала: та история, которая была в школе — это не вся история. Я изменился. Или, может быть, стал тем, кем всегда должен был быть. Но мне нужно было семь лет, чтобы это понять.

Я молчала. Пять минут ещё не прошли, но я уже не хотела уходить. Я хотела слышать. Хотела понять.

— Почему лилии? — спросила я. — Почему восьмого марта? Почему так… анонимно?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце сжалось.

— Лилии — твои любимые цветы. Ты говорила об этом в девятом классе на уроке биологии, когда проходили символику цветов. Ты сказала, что лилии — это возрождение и чистота. Я запомнил.

Я не помнила этот урок. Но он запомнил. Семь лет назад.

— Восьмое марта, — продолжил он, — это день, когда я понял, что больше не могу просто наблюдать. Я следил за тобой в социальных сетях, знал, где ты работаешь, знал, что ты одна. И я решил, что если не сделаю этот шаг сейчас, то не сделаю никогда.

— Следил за мной? — я почувствовала холодок.

— Не в том смысле, — быстро сказал он. — Я не преследовал тебя. Просто… подписался на твой аккаунт, видел твои проекты, читал статьи, где тебя упоминали. Я знал, что ты стала дизайнером. И гордился тобой. Хотя и не имел на это права.

Я не знала, что сказать. Это было слишком много. Слишком неожиданно. Слишком… искренне, чтобы быть ложью.

— Анонимность, — он усмехнулся, — это была трусость. Я боялся, что если ты узнаешь, что это я, ты даже не откроешь дверь. Думал, что если сначала увидишь цветы, платье, приглашение — может быть, любопытство пересилит. И ты придёшь. И тогда я смогу всё объяснить.

— И ты ждал, что я просто прощу тебя? — спросила я, и в голосе прорвалась горечь. — После всего?

— Нет, — он покачал головой. — Я ждал, что ты дашь мне шанс. Шанс извиниться. Шанс показать, что я — не тот мальчишка, который прятал твой дневник. Шанс… узнать тебя заново.

Он замолчал, и в тишине я слышала только стук собственного сердца.

— Твои пять минут, — сказала я, взглянув на часы. — Истекли.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто приговор ему ещё не вынесли, но он уже знает, что будет.

— Ты можешь уйти, — сказал он тихо. — Я не буду тебя удерживать. Но я хочу, чтобы ты знала: всё, что я сказал — правда. И я буду ждать столько, сколько понадобится. Если ты захочешь дать мне шанс — я здесь.

Я сидела и смотрела на него. На этого человека, который когда-то делал мою жизнь невыносимой. Который заставил меня ненавидеть школу, ненавидеть себя, ненавидеть свои рисунки, потому что он смеялся над ними. И который теперь сидит напротив, с дрожащими руками и честными глазами, и говорит, что всё это было от любви.

Я должна была встать и уйти. Должна была сказать, что семь лет — это слишком большой срок, чтобы заглаживать вину букетом цветов. Должна была сохранить свою гордость и не дать ему второй шанс.

Но я вспомнила лилии. Три лилии в студии с запиской «для смелости». Платье, которое идеально на мне сидело. Его взгляд, когда он сказал: «Ты говорила об этом в девятом классе». Семь лет он помнил, какие цветы я люблю. Семь лет.

Я не встала.

— Я не прощаю тебя, — сказала я, и он кивнул, принимая это. — Не сейчас. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но… — я глубоко вздохнула. — Я дам тебе этот шанс. Один. Если ты снова сделаешь мне больно — я уйду и не оглянусь.

Он смотрел на меня так, будто я подарила ему жизнь.

— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, Эмилия.

Я не знала, правильно ли поступаю. Моя привычка всё контролировать кричала, что я совершаю ошибку. Что нельзя доверять человеку, который делал тебе больно. Что романтические жесты не отменяют прошлого.

Но в груди, там, где пряталось то самое предвкушение, зародившееся вместе с лилиями, что-то шевельнулось. Что-то тёплое, осторожное, почти несмелое. Может, это была весна. Может, надежда. Может, я сама.

— И всё же, — сказала я, чувствуя, как уголки губ поднимаются в неуверенной улыбке. — Лилии. Дорого. И платье. Ты разорился?

Он улыбнулся в ответ — и в этой улыбке я вдруг увидела того мальчишку, но не злого, а растерянного, который не знал, как подойти к девочке с косичками.

— Стоило того, — сказал он. — Ты пришла.

Свечи на столе горели ровным пламенем, над головой сияли звёзды, а где-то внизу шумел город, не подозревая, что на этой террасе только что началась история, которой никто не мог предсказать финал.

Я сидела напротив Алексея Гаршина и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Медленно, осторожно, как бутон, который решается раскрыться навстречу весеннему солнцу.

Я не знала, чем это закончится. Но я была здесь. Я пришла. И это уже было больше, чем я могла себе представить.

Глава 3

Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом со свечами и цветущими ветвями, и я всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле. Алексей Гаршин. Тот самый Алексей Гаршин, чьё имя я вычеркнула из памяти семь лет назад, стерев его из своей жизни так же тщательно, как стирала с доски ненавистные карикатуры, которые он рисовал. И вот он здесь, смотрит на меня серыми глазами, в которых нет ни капли той наглой усмешки, что я помнила. Только напряжение. И надежда.

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, слишком много слов рвалось наружу, но они застревали в горле, сплетаясь в тугой клубок обиды, гнева и недоверия. Я смотрела на него и видела не этого мужчину в дорогом костюме, а того мальчишку в растянутом свитере, который вырывал у меня из рук дневник и громко читал оценки на весь класс. Который прятал мои рисунки, а потом разыгрывал спектакль, «находя» их в мусорке. Который смеялся, когда я краснела, и становился особенно жестоким, когда видел, что я вот-вот заплачу.

Он, кажется, чувствовал моё состояние. Не торопил, не настаивал, просто сидел и ждал, положив руки на стол, открыто, не скрещивая их в защитном жесте. Я заметила, что он даже дышит медленно и осторожно, будто боится спугнуть.

— Ты сказал, что хочешь извиниться, — наконец выдавила я. Голос звучал глухо, чужим. — Извиниться за что? За семь лет? Ты представляешь, что это было? Ты представляешь, каково это — каждый день приходить в школу и знать, что тебя там ждёт очередная «шутка»?

— Представляю, — тихо сказал он.

— Нет, не представляешь! — во мне вдруг вскипело то, что я так долго прятала. Семь лет я убеждала себя, что всё в прошлом, что школа забыта, что я выросла и стала другой. Но сейчас, глядя на него, я чувствовала себя снова той девочкой в очках и с косичками, которая боялась выходить в коридор на перемене. — Ты помнишь, как в восьмом классе вылил компот на мои рисунки? Я тогда готовилась к городскому конкурсу, рисовала три месяца, и это был мой шанс. А ты взял и вылил. Просто потому что тебе было смешно.

Он побледнел. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжавших край стола.

— Я помню, — сказал он. — Это было подло. Я был подлецом.

— А в девятом? — я уже не могла остановиться. Слова лились потоком, и я не хотела их сдерживать. — Когда ты спрятал мою форму перед физкультурой, и мне пришлось идти в чужой, великаньей, а весь класс ржал? Я тогда два дня не ходила в школу, потому что не могла смотреть людям в глаза.

— Я помню.

— Или когда ты нарисовал на доске карикатуру с моими косичками и подписал: «Королева тишины и уродства»? Полкласса фоткали на телефоны, это потом гуляло по всей школе. Моя мама видела. Она пришла к директору, но ты отделался выговором, а мне пришлось ходить и слушать шепотки за спиной.

— Эмилия…

— А на выпускном? — мой голос дрогнул, но я не остановилась. — Ты подошёл ко мне, когда я стояла у окна, и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?» И ушёл. Даже не дал ответить. Я потом всю ночь проплакала. Не потому что ты меня обидел — я уже привыкла. А потому что поняла: эти семь лет ничего не значили. Ты даже не счёл нужным сказать что-то человеческое напоследок.

Тишина. Я тяжело дышала, чувствуя, как дрожат руки. Слёзы подступали к глазам, но я сдерживала их из последних сил. Не хватало ещё расплакаться перед ним.

Он сидел, не поднимая головы. Его лицо было бледным, а руки, сжимавшие край стола, дрожали. Когда он наконец поднял глаза, я увидела в них такую боль, что у меня перехватило дыхание. Не жалость к себе — боль от того, что он слышал. От того, что я напомнила ему о том, кем он был.

— Ты права, — сказал он тихо. — Во всём права. Я был подонком. Не просто дураком — подонком. Я сделал тебе больно, и у меня нет оправданий. Никаких. Я мог бы сказать, что у меня были проблемы в семье, что отец пил, что меня никто не учил быть хорошим. Но это не оправдание. Другие дети из неблагополучных семей не становились жестокими. Я стал. Потому что был слабым. Потому что не знал, как иначе.

— Как иначе что? — вырвалось у меня.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце пропустило удар.

— Как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, и я смотрела на него, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно. Но в его глазах не было насмешки. Только боль и какая-то отчаянная искренность.

— Ты хочешь сказать, что задирал меня, потому что… — я не смогла договорить.

— Потому что был влюблён, — закончил он за меня. — Влюблён с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это было слишком абсурдно. Слишком похоже на дешёвый роман, где жестокий герой оказывается влюблённым страдальцем. В жизни так не бывает.

— Это самое глупое оправдание, которое я слышала, — сказала я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотела. — Ты делал мне больно семь лет, а теперь говоришь, что это была любовь? Ты хоть понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — он не отводил взгляда. — Поэтому я и не жду, что ты мне поверишь. И не прошу прощения прямо сейчас. Я просто говорю правду. Я был мальчишкой, который не умел выражать чувства. В моей семье не говорили о любви. Вообще не говорили. Отец, когда был трезв, молчал. Когда был пьян — кричал. Мать плакала по углам. Я не знал, что значит «мне кто-то нравится». Я знал только, что когда я рядом с тобой, у меня всё внутри переворачивается. Что я не могу дышать, когда ты входишь в класс. Что я ненавижу всех, кто с тобой разговаривает. Что я готов сделать что угодно, лишь бы ты на меня посмотрела.

— И ты выбрал делать больно, — я чувствовала, как гнев уступает место чему-то другому, более сложному.

— Я выбрал то, что умел, — он развёл руками. — Я умел только разрушать. Мой отец разрушал нашу семью, я разрушал твоё спокойствие. Это было единственное, чему я научился. Я не умел дарить цветы, говорить комплименты, быть нежным. Я умел только провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я молчала, переваривая услышанное. В моей голове не укладывалось, что все эти годы унижений были… чем? Признанием в любви? Это звучало так нелепо, так по-детски, так жестоко. Но в то же время… я вспомнила, как иногда, в редкие минуты, когда он не задирался, я ловила на себе его взгляд. Тяжёлый, пристальный, от которого хотелось спрятаться. Я думала, это взгляд хищника, который ищет новую жертву. А теперь он говорит, что это был взгляд мальчишки, который не знал, как подойти.

— И после выпускного, — продолжил он, — я понял, что всё. Что я проиграл. Что ты уходишь из моей жизни, и я никогда не смогу тебе объяснить. Я сказал ту дурацкую фразу «отмучилась», потому что хотел сказать что-то другое. Хотел сказать, что мне жаль. Что я был идиотом. Что ты самая красивая девочка в школе. Но я не умел. Я вообще ничего не умел, кроме как делать больно.

Он замолчал. Я смотрела на него, и что-то во мне медленно переворачивалось. Лёд, который сковывал моё сердце все эти годы, начал трещать. Не таять — трещать. Потому что слишком много было боли, слишком много слёз, чтобы простить всё сразу. Но где-то в глубине, там, где жила та самая девочка с косичками, шевельнулось что-то, похожее на понимание.

— Ты извиняешься сейчас, через семь лет, — сказала я медленно. — Но извинения не возвращают время. Не стирают воспоминания.

— Я знаю, — он кивнул. — Я не прошу тебя забыть. Я прошу только дать мне шанс показать, что я изменился. Не за один день — я не наивный. Но за эти семь лет я стал другим человеком. Я учился быть хорошим. Я учился выражать чувства. Я учился готовить, чтобы однажды принести тебе лимонные пирожные, о которых ты говорила на уроке литературы.

— Ты и это запомнил? — вырвалось у меня.

— Я запомнил всё, что ты говорила, — сказал он. — Каждое слово. Потому что для меня это было важно. Ты была важна. Я просто не знал, что с этим делать.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя внезапную усталость. Эмоциональные качели последних минут вымотали меня. Я смотрела на него и не знала, что думать. С одной стороны, всё, что он говорил, звучало искренне. С другой — слишком много было прожито, слишком много выстрадано, чтобы вот так взять и поверить.

— Допустим, я поверю, — сказала я. — Допустим, ты изменился. Что дальше? Ты пригласил меня сюда, чтобы извиниться. Ты извинился. Что теперь?

Он помолчал, словно собираясь с духом.

— Я хочу узнать тебя заново, — сказал он. — Не ту девочку из школы, а тебя — взрослую, настоящую. Я хочу понять, кто ты теперь, чем живёшь, что любишь, что тебя радует, что огорчает. Я хочу… быть рядом. Если ты позволишь.

— Ты хочешь, чтобы я дала тебе шанс, — сказала я, и это было не вопросом.

— Да, — он кивнул. — Один шанс. Я знаю, что не заслуживаю его. Но я прошу.

Я смотрела на него долго, очень долго. Внутри меня шла борьба. Та Эмилия, которая строила свою жизнь на контроле и безопасности, кричала: «Нет! Он сделает больно снова! Такие не меняются! Ты нужна ему только для того, чтобы потешить самолюбие!». Но другая Эмилия, та, что проснулась вместе с лилиями и надела лавандовое платье, та, что пришла сюда, несмотря на страх, — она шептала: «А что, если? Что, если он правда изменился? Что, если это твой шанс? Что, если ты откажешься и потом всю жизнь будешь жалеть?»

Я вспомнила, как Ленка сказала: «Это судьба, Эмилия. Не упусти её». Я вспомнила, как мама обрадовалась цветам. Я вспомнила своё отражение в зеркале, когда надевала это платье, — женщину с горящими глазами, которая была готова рискнуть.

— Ладно, — сказала я, и это слово вырвалось тихо, почти шёпотом. — Попробуй.

Он смотрел на меня так, будто не поверил своим ушам.

— Что? — переспросил он.

— Я говорю: попробуй, — повторила я громче. — Один шанс. Если ты снова сделаешь мне больно — я уйду и не оглянусь. Если это игра — я выйду из неё. Но если ты правда изменился… я готова это увидеть.

Он выдохнул так, будто всё это время не дышал. Его лицо озарилось улыбкой — не нахальной, не победной, а какой-то мальчишеской, почти робкой. И в этой улыбке я вдруг увидела не врага, а просто растерянного человека, который наконец получил то, о чём мечтал семь лет.

— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Спасибо, Эмилия.

Я не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Непросто, не сразу — но меняется.

Мы сидели в тишине несколько мгновений, и я заметила, что он всё ещё сжимает край стола, будто боится, что я передумаю. Его пальцы были сильными, с аккуратными ногтями — руки повара, которые умеют работать с ножом и тестом. Я вспомнила, что он говорил о лимонных пирожных, и неожиданно для себя спросила:

— А где пирожные?

Он моргнул, не понимая.

— Ты говорил, что научился печь лимонные пирожные. С двухсотого раза. Где они?

Он растерянно оглянулся, будто пирожные могли материализоваться из воздуха, а потом рассмеялся — тихо, но искренне. В этом смехе не было ничего от того нахального мальчишки. Только облегчение и радость.

— Я… я не взял их сегодня, — признался он. — Боялся, что это будет слишком. Что ты подумаешь, будто я пытаюсь подкупить тебя выпечкой.

— А ты пытаешься? — спросила я, и в моём голосе впервые за вечер прозвучала лёгкость.

— Может быть, — он улыбнулся. — Но в хорошем смысле. Я хочу, чтобы ты их попробовала. Не сегодня. Когда будешь готова.

Я кивнула. Это «когда будешь готова» прозвучало так бережно, так уважительно, что я почувствовала, как ещё одна трещина появляется в моём ледяном панцире.

— Хорошо, — сказала я. — Когда-нибудь.

Официант принёс заказ — мы так и не сделали его в начале вечера, и только сейчас я заметила, что проголодалась. На столе появились тарелки с едой — изысканной, красиво оформленной, пахнущей травами и сливочным маслом. Алексей подождал, пока я сделаю первый глоток вина, и спросил:

— Расскажи о себе. Не о школе. О том, кто ты сейчас.

И я начала рассказывать. Сначала неохотно, односложно. Но он задавал вопросы — умные, внимательные, и постепенно я втянулась. Рассказала о своей студии, о проектах, о том, как стала дизайнером. О том, что люблю работать с деревом и натуральными материалами. О том, что мечтаю однажды спроектировать дом на берегу моря. О том, что коллекционирую винил и иногда по вечерам слушаю джаз.

Он слушал, не перебивая, и я видела, как меняется его лицо. В нём не было притворства — только искренний интерес. Когда я замолкала, он задавал новые вопросы, и я удивлялась, как легко с ним говорить. С тем, кого я боялась и ненавидела семь лет.

— А ты? — спросила я, когда пауза затянулась. — Расскажи о себе. О том, как из задиры превратился в шеф-повара.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи.

— Это долгая история.

— У нас есть время, — сказала я.

И он рассказал. О том, как после школы уехал в другой город, потому что не мог оставаться там, где всё напоминало о том, каким он был. О том, как поступил на повара — случайно, потому что нужно было куда-то поступать, а больше он ничего не умел. О том, как на первом курсе понял, что это его призвание. О том, как работал в ресторанах, мыл посуду, чистил картошку, учился у лучших. О том, как стажировался во Франции, где его чуть не выгнали за характер, но потом оценили упрямство. О том, как вернулся и открыл свой ресторан — сначала маленький, на двадцать мест, а потом «Весеннюю террасу», которая стала его гордостью.

— Я вложил в это место всё, что у меня было, — сказал он, обводя рукой пространство вокруг. — Не только деньги. Душу. Я хотел создать место, где люди чувствуют себя счастливыми. Где пахнет весной, даже если за окном зима. Где можно прийти и забыть о проблемах.

Я огляделась. Цветущие вишни, гирлянды, звёзды над головой. Да, здесь действительно чувствуешь себя счастливой. Или, по крайней мере, так, будто счастье возможно.

— У тебя получилось, — сказала я.

Он посмотрел на меня с благодарностью.

— Спасибо.

— А почему «Весенняя терраса»? — спросила я.

— Потому что весна — это время, когда всё начинается заново, — он помолчал. — Когда можно исправить ошибки, попросить прощения, дать второй шанс. Я открыл этот ресторан, когда понял, что готов попросить у тебя прощения. И назвал его так, чтобы каждый раз, когда я сюда прихожу, помнить: у меня есть шанс всё исправить.

Я опустила глаза. Его слова были слишком откровенными, слишком личными. Я не привыкла к такой искренности. Моя жизнь была выстроена так, чтобы избегать откровенностей. Чтобы всё было под контролем. А здесь, на этой террасе, под цветущими вишнями, контроль ускользал от меня, и это было одновременно пугающе и… освобождающе.

— Ты говоришь так, будто я — смысл твоей жизни, — сказала я, стараясь придать голосу лёгкость. — Это слишком много для одного вечера.

— Я не жду, что ты примешь это за один вечер, — ответил он. — Я просто говорю правду. Ты была важна для меня. Ты остаёшься важна. И я хочу, чтобы ты знала это. Не для того, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Просто чтобы знала.

Мы замолчали. Я смотрела на свечи, на цветы, на его руки, спокойно лежащие на столе. И думала о том, как странно устроена жизнь. Семь лет я носила в себе обиду на этого человека, считала его своим врагом, вычеркнула из памяти. А он всё это время помнил каждое моё слово. Учился печь пирожные. Открывал ресторан, который назвал в честь весны — времени надежды. И ждал.

— Ты рисковал, — сказала я наконец. — Прислать цветы анонимно, платье, приглашение. А если бы я не пришла?

— Я бы ждал дальше, — просто ответил он. — Ты пришла во второй раз. Я бы ждал и в третий. Столько, сколько понадобится.

— А если бы я пришла и сразу ушла, увидев тебя?

— Я бы понял, — он пожал плечами. — И продолжил бы ждать. Потому что я понял одну вещь за эти семь лет: если что-то действительно важно, за это нужно бороться. Не жестокостью, как раньше, а терпением. Уважением. Искренностью.

Я смотрела на него, и во мне что-то таяло. Не всё — слишком много боли было за эти годы. Но лёд, который я носила в себе, начал подтаивать. Медленно, осторожно, как весенний снег под первыми лучами солнца.

— Я не обещаю, что прощу тебя быстро, — сказала я. — Я вообще не обещаю, что прощу. Но я обещаю, что попробую увидеть в тебе не того мальчишку из школы.

— Этого достаточно, — он кивнул. — Более чем.

— И я не обещаю, что это будет легко. Я привыкла контролировать свою жизнь. А ты в неё ворвался так, что у меня всё перевернулось.

— Прости, — он виновато улыбнулся. — Я не умею иначе. Мой отец был грузчиком, он врывался в дом с криком. Я врываюсь в жизнь с цветами. Наверное, это наследственное.

Я невольно улыбнулась. В этой самоиронии было что-то обезоруживающее.

— Цветы были красивые, — признала я. — Даже слишком.

— В следующий раз будут скромнее, — пообещал он.

— В следующий раз? — я подняла бровь.

— Я надеюсь, что следующий раз будет, — осторожно сказал он. — Если ты не против.

Я помолчала, чувствуя, как внутри зреет ответ. Не тот, который диктовал разум, а тот, который шептало сердце.

— Я не против, — сказала я.

Он улыбнулся — той самой мальчишеской, счастливой улыбкой, которая делала его моложе и беззащитнее.

— Тогда в следующий раз я принесу пирожные, — сказал он. — Обещаю.

— Посмотрим, — ответила я, но в моём голосе не было прежней жёсткости.

Мы допили вино, и я почувствовала, что вечер подходит к концу. Не потому, что мне хотелось уйти — наоборот, я с удивлением поняла, что мне хорошо здесь, с ним. Но эмоциональное напряжение последних часов давало о себе знать, и я устала.