Тайна котла номер триста двенадцать

Пролог

Я, кажется, сломала ему нос.

Это было нечаянно. Ну, почти нечаянно. Если честно, я вообще не планировала сегодня ни с кем драться. Утро начиналось так мирно: я вышла на задний двор, чтобы проветрить косу после вчерашней тренировки, и думала только о том, как бы незаметно прошмыгнуть мимо отцовского кабинета, где он с утра подсчитывал наши долги. Долгов было много, а надежды — мало, и я знала, что рано или поздно этот разговор меня настигнет, но хотела оттянуть его хотя бы до обеда.

Но судьба, как всегда, распорядилась иначе.

Они сидели на завалинке у наших ворот, в тех самых воротах, которые следовало бы починить ещё три года назад, но денег вечно не хватало даже на гвозди. Трое. Типичные разбойники южных трактов: грязные, зубастые, с рожами, которые хочется прикрыть мешком, чтобы не пугать лошадей. У одного — шрам через всю щеку, у второго — серьга в ухе, хоть какая серьга может быть у мужика, который выглядит так, будто его уже дважды хоронили, но он оба раза не согласился. Третий сидел чуть поодаль и задумчиво ковырял в зубах соломинкой, делая вид, что он здесь просто из вежливости.

— Барышня, — сказал шрамоголовый, и его голос звучал так, словно он жевал гравий. — А батька твой дома?

Я остановилась. Коса лежала на плече, тяжелая, привычная, и я машинально провела пальцами по её лезвию — не то чтобы я собиралась её использовать, просто такая привычка. Когда оружие становится частью тебя, ты гладишь его так же естественно, как кошка трётся об ногу хозяина.

— А вам зачем? — спросила я вежливо. Отец всегда учил меня быть вежливой с незнакомцами. «Тиана, — говорил он, — вежливость — это броня, которую не пробьёт ни один меч». Интересно, он имел в виду таких вот типов с кислыми рожами?

— Должок есть у батьки твоего, — второй, серьга, сплюнул сквозь зубы. — Просроченный должок. Мы пришли напомнить.

— Ах, напомнить, — я кивнула, делая вид, что принимаю это к сведению. — Ну что ж, напомнили. Передам.

Повисла пауза. Соломинка во рту третьего медленно переместилась из левого угла в правый.

— Ты, барышня, не поняла, — шрамоголовый поднялся с завалинки, и тогда я поняла, насколько он большой. Не просто здоровый — огромный. Как дуб, который вырос на удобрениях из чужих костей. — Мы не просто так напомнить пришли. Мы пришли забрать.

— Забрать? — я изобразила удивление. — Мебель? Посуду? Отцовский буланый плащ, который он уже десять лет собирается выбросить, но всё никак руки не дойдут?

Серьга хмыкнул, и этот звук напоминал хрюканье довольного кабана.

— Ты, барышня. Тебя забрать.

Вот тут я действительно удивилась.

— Меня? — я даже косу переложила на другое плечо, чтобы удобнее было слушать. — И куда же вы меня собираетесь забирать?

— Куда надо, — шрамоголовый сделал шаг ко мне. — Твой батька должен графу Эствудскому три тысячи золотых. Граф сказал: либо деньги, либо ты идёшь в оплату. Денег нет — значит, пойдёшь.

Я моргнула.

Три тысячи золотых. Это много. Это очень много. Это столько, сколько наше баронство не зарабатывало за десять лет, даже если продать всё, включая дырявую крышу и мою косу. Но чтобы граф Эствудский, этот старый паук с манерами придворного и душой ростовщика, потребовал меня в уплату долга? Вот это новость.

— И что же граф собирается со мной делать? — спросила я из чистого любопытства. — В жёны возьмёт? Так ему, по слухам, уже за семьдесят, и он три раза вдовец. Говорят, жёны его умирали при загадочных обстоятельствах.

— Не твоё дело, — отрезал шрамоголовый. — Сказано — забрать, значит — забрать. Идёшь сама или нам тебя нести?

Он протянул руку. Грязную, мозолистую, с ногтями, которые давно не видели ни ножниц, ни мыла. Я посмотрела на эту руку, потом на его лицо, потом на косу у себя на плече.

Знаете, есть моменты в жизни, когда ты отчётливо понимаешь: сейчас случится что-то, что изменит всё. Не обязательно что-то великое или героическое. Просто — перелом. Миг, после которого уже нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло.

Я могла бы закричать. Позвать отца. Позвать кухарку Грету, которая, несмотря на свои шестьдесят и больные колени, однажды забила до полусмерти забредшего на кухню медведя скалкой. Я могла бы просто захлопнуть калитку и спрятаться в доме, благо засов там держался крепко.

Но я — Тиана, дочь барона Эдгара из южных земель, и у меня есть своё представление о том, как следует встречать гостей, которые пришли забрать тебя в уплату долга.

— Знаете, — сказала я, и моя рука легла на рукоять косы, — я, пожалуй, откажусь.

Шрамоголовый замер. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, как у хорька, сузились.

— Что?

— Отказываюсь, — повторила я, разделяя слова. — Идти с вами я не собираюсь. Графу Эствудскому передайте, что если ему так нужна компания, пусть ищет её в другом месте. А наш долг мы выплатим. Когда сможем.

— Когда сможете? — серьга расхохотался, и смех его был похож на лай больной собаки. — Да ты, барышня, видно, не в курсе: ваше баронство уже месяц как у графа в залоге. Земля, дом, всё, что есть. И ты в том числе. Ты уже не баронова дочка, ты — собственность его сиятельства.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не от страха — от злости. Холодной, чистой, как лезвие моей косы. Отец не сказал мне. Он не сказал, что заложил всё, даже меня. Он вообще никогда не говорил, насколько всё плохо, только вздыхал за ужином и гладил меня по голове, повторяя: «Ничего, дочка, прорвёмся».

Прорвались. До ручки.

— Послушайте, — сказала я, и голос мой, кажется, стал тише, но в этой тишине было что-то такое, от чего соломинка во рту третьего выпала. — Я сейчас спокойно войду в дом, соберу вещи и уеду в столицу. А вы передадите графу, что его собственность сбежала. Договорились?

— Не договорились, — шрамоголовый снова шагнул ко мне, и на этот раз его рука потянулась к моему плечу. — Ты никуда не уедешь. Приказ графа — доставить тебя в целости. Живую, но не обязательно счастливую.

Его пальцы сомкнулись на моём предплечье.

И тут же разжались, потому что коса в моей руке описала дугу, и её обух — не лезвие, я же не хотела никого убивать с утра пораньше — впечатался в его локоть с таким звуком, будто перебили сухую ветку.

Он заорал. Отшатнулся, прижимая руку к груди, и в его глазах мелькнуло непонимание — как у быка, которого вдруг ударили колоколом по голове.

— Что ты... — начал он, но я уже не слушала.

Коса загудела в моих руках. Она всегда гудела, когда я злилась, и сейчас этот звук наполнял двор, как натянутая струна. Я не собиралась никого убивать. Но я очень, очень хотела сделать так, чтобы эти трое запомнили этот день надолго.

— Слышь, — сказал серьга, глядя на своего подельника с внезапно посеревшим лицом. — А девка-то с характером.

— Да по фигу, — шрамоголовый, несмотря на вывихнутую руку, полез в ножны за тесаком. — Хватаем её и тащим. Трое на одну — справимся.

Они не справились.

Я не помню этого боя в деталях. Когда начинается драка, время для меня всегда замедляется, но сознание отключается — остаётся только тело, которое знает, что делать. Коса — продолжение моих рук, моей спины, моей злости. Я училась с ней с двенадцати лет, когда отец нанял старого сержанта, который пил как сапожник, матерился как сапожник и дрался как десять сапожников сразу. Он говорил: «Коса — бабское оружие, но в умелых руках бабское оружие кладёт мужиков быстрее, чем они успевают сообразить, что происходит».

Он был прав.

Первый — шрамоголовый — пошёл на меня с тесаком, размахивая им, как ветряная мельница крыльями. Громко, страшно, но предсказуемо. Я ушла вниз, пропуская лезвие над головой, и древком косы подсекла его ноги. Он рухнул как бревно, и я добавила ему пяткой по затылку, чтобы не вставал. Не насмерть, просто чтобы отключился. Надолго.

Второй — серьга — был умнее. Он вытащил нож, длинный такой, с зазубринами, и начал кружить, пытаясь зайти со спины. Но коса длиннее ножа, и я не дала ему приблизиться. Мы кружили по двору, и я видела, как в окне кухни мелькнуло лицо Греты, которая замерла с половником в руке, разинув рот.

— Бросай оружие, девка, — прошипел серьга, и в его голосе уже не было прежней уверенности. — Не калечься.

— Это ты мне? — уточнила я, и в этот момент сделала выпад, которого он не ждал.

Коса не бьёт прямо. Коса — это дуга, круг, смертельный вальс. Я крутанулась, и лезвие прошло в сантиметре от его живота — не задело, только распороло рубаху и выпустило наружу облако пыли и пота. Он отшатнулся, споткнулся о подвернувшегося под ноги шрамоголового и рухнул на него сверху.

Третий — тот, что с соломинкой — стоял всё там же, у завалинки, и смотрел на меня с выражением, которое я бы назвала уважением, если бы не его дружки, валяющиеся в пыли.

— Ну? — спросила я, переводя дыхание. Коса тяжело опустилась на плечо. — Ты тоже хочешь попробовать?

Он медленно поднял руки. Пустые, безоружные.

— Я, барышня, пожалуй, пас, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усмешку. — Мы ж не знали, что ты... того. С косищей этой.

— Теперь знаете, — я кивнула в сторону ворот. — Убирайтесь. И графу передайте: если ему так неймётся, пусть приходит сам. Я ему тоже кое-что передам. Лично.

Третий помог своим подняться. Шрамоголовый, очухавшись, плевался кровью из разбитого рта и обещал мне что-то страшное, но уходить не торопился, пока я не сделала шаг в его сторону с косой наперевес. Тогда они ушли. Быстро. Даже серьга забыл свой нож на земле — так торопился.

Я осталась во дворе одна, тяжело дыша, и только тогда заметила, что мои руки трясутся. Не от страха. От злости. И от обиды. Отец не сказал мне. Он промолчал, когда я каждое утро спрашивала, как дела. Он улыбался за завтраком и делал вид, что всё хорошо, а сам уже месяц как заложил всё, что у нас было. В том числе меня.

— Тиана...

Я обернулась. Отец стоял на крыльце, бледный, сжимая в руках старый меч, который, кажется, не вынимал из ножен с тех пор, как вернулся с последней войны. Он, наверное, услышал шум и выбежал, но опоздал. Как всегда, впрочем, опоздал.

— Ты всё слышал? — спросила я, и голос мой прозвучал жёстче, чем мне хотелось.

Отец кивнул. Он смотрел на меня — на свою дочь с косой на плече, в мужских сапогах и штанах, с распущенными после драки волосами — и в его глазах было что-то, чего я не могла разобрать. Стыд? Страх? Или то самое отчаяние, о котором говорил шрамоголовый?

— Тиана, я хотел сказать...

— Что ты хотел сказать? — я шагнула к нему, и отец невольно попятился. — Что ты заложил меня графу, как мешок овса? Что я теперь его собственность? Или ты хотел сказать, что всё будет хорошо, как всегда?

— Я хотел сказать, что не знал, — отец вдруг выпрямился, и в его голосе прорезались нотки, которых я не слышала давно. — Не знал, что в договоре есть это условие. Граф сказал — подпиши, и мы подождём с выплатой. Я подписал. А вчера пришло письмо... — Он замолчал, провёл рукой по лицу, и я увидела, как он постарел. Не за один день — за все эти годы, когда долги давили, а он улыбался и говорил, что прорвёмся. — Вчера я узнал, что по договору ты переходишь графу, если мы не выплатим всё к осени.

— И ты молчал.

— Я искал выход. — Он поднял на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Я объездил всех соседей, всех, кто мог бы помочь. Никто не даёт денег. Боятся графа.

Я смотрела на него и чувствовала, как злость медленно уходит, оставляя место чему-то другому. Не жалости. Жалость была бы оскорблением. Пониманию? Может быть. Отец всегда был плохим хозяином, но хорошим человеком. Он прощал долги крестьянам, когда у тех умирала скотина. Он не выгнал Грету, когда та украла со стола серебряную ложку — у неё внук болел, и нужны были лекарства. Он учил меня не судить людей по кошельку, а это, как оказалось, роскошь, которую мы не могли себе позволить.

— Я уезжаю в столицу, — сказала я, и эти слова повисли в воздухе между нами.

Отец моргнул.

— Что?

— В столицу. В королевскую гвардию. — Я перехватила косу поудобнее, чувствуя, как её вес привычно ложится в руку. — Там платят жалованье. Хорошее. Я буду высылать тебе деньги, и мы выплатим графу всё до последней монеты.

— Тиана, — отец шагнул ко мне, — ты не можешь... гвардия... там же...

— Что — там? — я усмехнулась. — Мужики? Ты только что видел, как я разобралась с троими. И они были не самыми страшными, я думаю.

— Это не смешно, — голос отца дрогнул. — Ты девушка. Ты должна...

— Должна что? — я остановилась, и коса со звоном коснулась земли. — Вышивать? Петь романсы? Ждать, пока какой-нибудь граф заберёт меня в уплату долга? Нет, отец. Я больше не буду ждать.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются привычные страхи — за мою безопасность, за репутацию, за то, что скажут соседи — с чем-то новым. С гордостью? Неужели он гордится мной?

— Ты на них похожа, — сказал он вдруг тихо. — На свою мать. Она тоже была... неуступчивая.

— Мать была лучницей, — напомнила я. — И она не стала бы сидеть сложа руки, если бы какой-то граф решил, что она — его собственность.

Отец вздрогнул, как от пощёчины. Я, наверное, была жестока, но правда есть правда. Моя мать, Сильвана из рода лесных эльфов, не была похожа на здешних женщин. Она приехала с севера, с длинным луком за спиной и такой же косой, как у меня, и за три года, что прожила с отцом, научила его тому, что женщины могут быть не только тихими и покорными. Потом она ушла воевать на северную границу, когда началась та последняя война, и не вернулась. Говорили, её убили орки. Говорили, она погибла, прикрывая отход отряда. Говорили, её стрелы нашли на поле боя все до одной.

Отец не говорил об этом. Никогда.

— Я поеду с тобой, — сказал он, и в его голосе была решимость, которую я не слышала годами. — Провожу до столицы.

— Нет, — я покачала головой. — Ты останешься здесь. Кто-то должен смотреть за имением. И если граф узнает, что ты уехал, он решит, что мы сбежали. А я не собираюсь сбегать. Я собираюсь заплатить. Честно.

— Тиана...

— Отец, — я подошла к нему и взяла за руку. Его ладонь была сухой и горячей, пальцы дрожали. — Я справлюсь. Я не маленькая. И я не беспомощная. Ты сам меня такой вырастил.

Он сжал мои пальцы, и я почувствовала, как его рука вздрагивает.

— Я боялся этого дня, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Я знал, что ты уйдёшь. Что тебе будет тесно здесь. Я просто надеялся, что... что ты уйдёшь не одна.

— Я не одна, — я улыбнулась и подняла косу. — Со мной она.

Отец посмотрел на оружие, потом на меня, и вдруг улыбнулся. Такой знакомой, немного грустной улыбкой, от которой у меня всегда щипало в носу, когда я была маленькой.

— Мать бы тобой гордилась, — сказал он.

— Я знаю, — я выпрямилась, и коса легла на плечо. — А теперь иди в дом и скажи Грете, чтобы собрала мне в дорогу чего-нибудь съестного. Я уезжаю сегодня.

— Сегодня?! — он схватился за сердце, и я на мгновение испугалась, но это был его обычный жест — когда он драматизировал, чтобы выиграть время. — Тиана, нельзя же так! Нужно подготовиться, собрать вещи...

— Всё уже собрано, — я кивнула в сторону крыльца, где стоял мой старый дорожный мешок, набитый с вечера. — Я собиралась сказать тебе за завтраком, но тут пришли эти.

Отец посмотрел на мешок, потом на меня, потом на валяющийся в пыли нож, который забыл серьга, и медленно опустился на крыльцо.

— Ты всё решила, — сказал он не спрашивая.

— Всё.

— И тебя не переубедить.

— Никак.

Он сидел, сгорбившись, и я видела, как его плечи поникли. Мне захотелось подойти, обнять, сказать, что я остаюсь, что я никуда не поеду, что я буду хорошей дочерью и выйду замуж за первого, кто посватается, и буду рожать детей и штопать носки, и никогда больше не возьму в руки косу. Но это было бы ложью. Я не умела быть такой. И он знал это.

— В гвардию, значит, — пробормотал он, и в голосе его прозвучало что-то вроде смирения. — Будешь маршировать, мечом махать...

— Жалованье получать, — добавила я. — Тридцать золотых в месяц, если возьмут в основной состав. Плюс питание, обмундирование, казарма. Через два года мы выплатим графу всё.

— Два года, — эхом отозвался отец. — Два года я тебя не увижу.

— Увидишь, — я села рядом с ним на крыльцо, положила косу на колени. — Я буду писать. И когда накоплю на обратную дорогу, приеду в отпуск.

— В гвардии дают отпуска?

— Не знаю, — честно призналась я. — Но я их попрошу. Вежливо.

Отец фыркнул. Это был почти смех.

— Ты, дочка, не умеешь просить вежливо. Ты умеешь только требовать. Или доказывать. Как сейчас этим... — он кивнул в сторону ворот.

— Они сами начали, — я пожала плечами. — Я всего лишь объяснила, что не собираюсь становиться чьей-то собственностью.

— Объяснила, — отец покачал головой. — Своим способом.

— Других не понимают.

Мы помолчали. Солнце поднялось уже довольно высоко, и двор заливал золотистый свет, в котором даже наша облезлая калитка казалась почти красивой. Где-то за сараем кудахтали куры, и Грета, видимо, придя в себя после увиденного, громко ругалась на кота, который утащил со стола рыбу.

— Я горжусь тобой, — сказал отец, и я почувствовала, как его рука легла на мои пальцы. — Я всегда гордился. Ты — лучшее, что у меня есть. Лучшее, что было. И если бы я мог всё изменить...

— Не надо ничего менять, — я сжала его ладонь. — Всё так, как должно быть. Я пойду в гвардию. Мы выплатим долг. И потом... потом придумаем что-нибудь.

— Придумаем, — повторил он, и в его голосе снова появилась та уверенность, которую я так любила в детстве. Та самая, с которой он говорил: «Прорвёмся». — А теперь иди. Соберись как следует. И не забудь...

— Всё помню, — я встала, и коса звякнула о ступеньки. — Документы, смена белья, тёплый плащ, аптечка, деньги...

— Денег нет, — тихо сказал отец, и его лицо снова стало серым. — Тиана, у меня нет денег даже на дорогу до столицы.

Я замерла.

Нет денег. Конечно, нет. Если бы были, он не заложил бы меня графу. Я вдруг остро, до боли, почувствовала, насколько всё плохо. Настолько, что отец, который всегда находил выход, не мог найти даже серебряной монеты, чтобы дочь могла уехать.

— Я сама доберусь, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. — Пешком. До столицы три дня пути, если идти через лес. Еды у меня на неделю хватит, а больше мне ничего не нужно.

— Пешком? — отец вскочил. — Тиана, через лес! Там разбойники, дикие звери...

— С разбойниками я справилась, — я улыбнулась. — А звери умнее людей. Они не лезут к тем, у кого в руках коса.

— Это не шутки, дочка...

— Я и не шучу. — Я подхватила мешок и перекинула его через плечо. Коса легла на второе, привычно, как будто всегда там была. — Отец, я дойду. Я сильная. Я дочь барона, внучка лесной эльфийки и правнучка того, кто построил этот дом своими руками. Я справлюсь.

Он смотрел на меня, и в его глазах было столько всего, что я не смогла бы описать, даже если бы меня попросили. Боль. Гордость. Страх. Любовь. И ещё что-то, что я не могла назвать, но что делало его похожим на мать — такую же несгибаемую, такую же готовую к бою, даже когда внутри всё сжимается от ужаса.

— Возьми меч, — сказал он вдруг и снял со стены в сенях свой старый клинок. — Мой. На память. И на всякий случай.

— Отец, это твой боевой меч, — я отступила на шаг. — Ты его с войны принёс...

— И больше он мне не нужен, — он протянул мне оружие, и его рука не дрогнула. — Моя война кончена. А твоя только начинается. Возьми, Тиана. Пусть он бережёт тебя.

Я взяла меч. Он был тяжёлым, намного тяжелее косы, и от него пахло сталью и старыми ранами. Я пристегнула его к поясу, и странное чувство наполнило меня — будто что-то встало на своё место. Будто я наконец стала той, кем должна была стать.

— Я напишу, — сказала я. — Как только доберусь.

— Пиши, — отец шагнул ко мне и обнял. Крепко, по-мужски, так, что хрустнули кости. — И помни: что бы ни случилось, у тебя есть дом. У тебя всегда есть дом.

— Я помню.

Я отстранилась первой. Потому что если бы я не сделала этого, то, наверное, не смогла бы уйти. Отец стоял на крыльце, ссутулившись, и я знала, что он будет стоять так, пока я не скроюсь из виду.

Я вышла за калитку и остановилась.

Дорога уходила вперёд, к лесу, который темнел на горизонте, и дальше — к столице, о которой я знала только из книг и рассказов. Говорили, там огромные дворцы и шумные рынки. Говорили, там каждый второй носит шпагу, а каждый третий — тайну. Говорили, королевская гвардия — это лучшие из лучших, и попасть туда девушке невозможно.

Но я никогда не умела слушать тех, кто говорит «невозможно».

Я обернулась. Отец всё ещё стоял на крыльце, и его фигура казалась маленькой и одинокой на фоне нашего облезлого дома с дырявой крышей.

— Я вернусь! — крикнула я, и ветер подхватил мои слова, разнёс их над двором, над садом, над полями, которые скоро, может быть, перестанут быть нашими. — Я вернусь, и мы всё исправим!

Отец поднял руку. Не помахал — просто поднял, как на войне, когда дают знак: «Вперёд, я прикрою».

Я развернулась и пошла.

Коса тяжело покачивалась на плече, меч оттягивал пояс, мешок с едой и сменой белья норовил сползти, но я шла. Быстро. Уверенно. Так, как будто всю жизнь только и делала, что уходила из дома, чтобы завоевать мир.

Лес принял меня в свою тень, прохладную и тихую, и я вздохнула полной грудью. Воздух пах хвоей и землёй, и свободой. Странное дело — я никогда не была свободной. Всю свою жизнь я была дочерью барона, наследницей долгов, девицей на выданье, которую сватали то к одному разорившемуся дворянчику, то к другому. Но сейчас, когда за спиной остался дом, а впереди — неизвестность, я впервые почувствовала, что принадлежу только себе.

Конечно, я понимала, что меня ждёт. Королевская гвардия — это не женский монастырь и не бальный зал. Там будут мужики, которые не захотят видеть меня в своих рядах. Будет муштра, приказы, унижения, возможно — побои. Будет холод, голод и тоска по дому. Будет момент, когда я захочу всё бросить и вернуться, и этот момент будет самым трудным.

Но я шла.

Потому что если я сейчас остановлюсь, если хоть на миг позволю себе усомниться — всё пропало. Я стану той самой «собственностью графа», которую будут передавать из рук в руки, пока она не сотрётся в пыль. А я не хочу быть пылью. Я хочу быть косой, которая рассекает воздух. Мечом, который не гнётся. Ветром, который сметает всё на своём пути.

Лес шумел. Где-то вдалеке крикнула птица, и эхо подхватило её голос, унесло вглубь чащи. Я шла по тропе, которую знала с детства, и думала о том, что скажу в столице. Как постучу в ворота казарм. Как посмотрю в глаза тому, кто будет меня испытывать.

Я не знала, что меня ждёт. Я не знала, что через месяц я буду сидеть на коне рядом с эльфом, который ненавидит меня с первого взгляда, и везти в котле демона, который проклинает всё на свете. Я не знала, что полюблю и буду любима, что потеряю и обрету, что стану тем, кем стану.

Я не знала ничего.

Но я знала одно: я не вернусь. Не сейчас. Не побеждённой. Не сломленной. Не чужой собственностью.

Я шла, и лес расступался передо мной, и ветер играл с моей косой, и где-то высоко в небе кружил ястреб, и мне казалось, что это мать смотрит на меня с высоты и улыбается.

— Я справлюсь, — сказала я ветру. — Я справлюсь.

И ветер, кажется, кивнул.

До столицы было три дня пути.

В первый день я прошла через южный лес, где каждое дерево было знакомо мне до корней, и ночевала в старой сторожке, где мы с отцом когда-то прятались от грозы. Там всё ещё пахло сеном и прошлым летом, и я спала на жёстких досках, как на пуховой перине.