Развод. По осколкам к счастью

Он сказал это так спокойно, так уверенно, что Наталья на мгновение засомневалась: а было ли что-то? А может, она действительно пришла поздно, а он действительно спал, и запах — просто наваждение?

Она посмотрела на его рубашку. Чистая, свежая. Та, что он снял вчера, была в корзине для белья. Она могла бы проверить. Могла бы найти ее и убедиться. Но что это даст? Подтвердит то, что она боится узнать?

— Наташ, — Лев встал, поцеловал ее в лоб. — Не слушай маму, она просто беспокоится.

Фраза, знакомая до боли. Он говорил это каждый раз, когда напряжение между ней и свекровью достигало пика. Каждый раз. Как мантру. Как волшебное заклинание, которое должно было сделать все хорошо.

Но сегодня эти слова прозвучали иначе. Как издевка. Как будто он говорил: «Не обращай внимания на то, что тебя унижают. Это ради твоего же блага».

Она посмотрела на него. Он уже надевал пиджак, собирался на работу. Такой привычный, такой родной, и такой чужой одновременно.

— Я сегодня задержусь, — бросил он уже с порога. — Проект сдаем. Не жди.

Дверь закрылась. Щелкнул замок. И в квартире снова остались только две женщины — та, что правила, и та, что подчинялась.

Тамара Семеновна убирала со стола, бросая на Наталью короткие, торжествующие взгляды.

— Не слушай маму, она просто беспокоится, — передразнила она тон Льва. — Умный мальчик. Все понимает. А ты, смотрю, опять недовольна. Опять нос воротишь. Лучше бы радовалась, что муж есть, квартира есть, работа. Не все такие счастливые.

Наталья не ответила. Она допила чай, поставила чашку в мойку, пошла одеваться. Мысли были липкими, тяжелыми. Запах чужих духов преследовал ее. Она знала, что должна проверить рубашку. Должна убедиться. Но ноги не несли в ванную, где стояла корзина для белья.

«Потом», — сказала она себе. — «Вечером».

Работа ждала. Офис, компьютер, цифры. Ее жизнь, в которой все было понятно, предсказуемо, безопасно. Там, в офисе, не было чужих духов и подозрительных запахов. Там были только отчеты, таблицы, дебет с кредитом.

Она вышла из дома, когда Тамара Семеновна уже включила телевизор и устроилась в кресле смотреть «Жди меня». Программа, в которой искали пропавших людей. Наталья подумала: а если она пропадет, будут ли ее искать? Или просто скажут: «Ушла, и хорошо, одной проблемой меньше»?

В офисе было тихо. Коллеги, еще не проснувшиеся после вчерашнего, пили кофе и обсуждали новости. Наталья села за свой стол, включила компьютер. Рабочий день начался как обычно — письма, звонки, отчеты.

Но голова была занята другим.

Она открыла чистый лист в блокноте, собиралась записать рабочие данные, и вдруг, сама не заметив как, начала рисовать. Сначала линию. Потом другую. Потом овал, изгиб, еще один. Через минуту она смотрела на сломанную вазу.

Рисунок получился сам собой, без мысли, без усилия. Ваза была красивой — высокой, стройной, с изящным узором. Но она лежала на боку, разбитая на крупные осколки. И из трещины, как из раны, вытекала вода — тонкая, прозрачная, почти невидимая.

Наталья смотрела на рисунок и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Это была она. Эта ваза. Красивая когда-то, но теперь разбитая, пустая, и вода утекает, и склеить ее невозможно, потому что осколки не складываются в прежнюю форму.

— Это ты нарисовала? — над ухом раздался голос коллеги, Светы из соседнего отдела. — Красиво. Ты рисуешь?

— Нет, — Наталья быстро захлопнула блокнот. — Просто так.

— А жалко. У тебя талант. Раньше ведь рисовала, да? Я помню, ты на корпоративе открытки делала. Очень красивые.

— Давно, — сказала Наталья. — Это было давно.

Света пожала плечами и ушла. Наталья сидела, глядя на закрытый блокнот, и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, вязкое. Талант. Рисование. То, что она когда-то любила. То, что она оставила, потому что «зачем тебе это, лучше займись домом», как сказала Тамара Семеновна в первый же месяц замужества.

Она отодвинула блокнот. Работа. Надо работать.

Но телефон завибрировал. Ира.

— Ну как ты? — спросила подруга без предисловий.

— Нормально.

— Врешь.

— Немного.

— Натаха, — Ира вздохнула. — Я тебя умоляю. Хватит быть тряпкой. Ты что, так и будешь всю жизнь терпеть? И мать его, и его командировки, и эти твои вечные ужины?

— Ир, я на работе.

— Знаю. Потому и звоню, пока он не слышит. Слушай меня. Запишись хоть на йогу. Или на рисование. Вспомни, что ты человек. Найди что-то для себя. Хоть что-то.

— Я подумаю.

— Не подумаешь, а сделаешь. Я тебе запись нашла. Студия «Акварель» на Ленина. Там по вечерам занятия. Хороший преподаватель, Виктория. Я тебя записала на пятницу. Придешь.

— Ира...

— Придешь, Наташа. Иначе я приеду и лично тебя притащу. Все. Пока.

Ира отключилась. Наталья смотрела на экран, и в груди, там, где была пустота, вдруг шевельнулось что-то похожее на надежду. Рисование. Студия. Может быть... может быть, это то, что ей нужно.

Она открыла блокнот. Сломанная ваза смотрела на нее с бумаги. Наталья взяла ручку и провела линию — новую, уверенную, от осколка вверх, превращая его в стебель. А на конце стебля нарисовала бутон.

Маленький. Закрытый. Но живой.

Она смотрела на этот бутон и думала о том, что, может быть, не все потеряно. Может быть, даже из осколков может вырасти что-то новое.

Но вечером все изменилось.

Лев позвонил в шесть. Голос его был бодрым, как всегда.

— Задержусь, — сказал он. — Проект горит. Не жди.

— Хорошо, — ответила Наталья.

Она положила трубку и почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Как замок. Как предохранитель. Как механизм, который включился сам собой.

Она не поехала домой. Она пошла в офис.

Не к Льву. Нет. К корзине для белья, которая стояла в подсобке, куда он складывал вещи, когда оставался ночевать на работе.

Она не знала, зачем идет. Знала. Знала, что должна проверить. Что не сможет спать, не узнав. Что запах чужих духов будет преследовать ее до тех пор, пока она не убедится: ей показалось.

В офисе было пусто. Охранник пропустил ее без вопросов — привык, что она иногда приходит к мужу. Она поднялась на второй этаж, прошла в подсобку. Корзина для белья стояла в углу, рядом с диваном, на котором Лев иногда спал.

Она открыла корзину. Сверху лежала его вчерашняя рубашка — серая, простая, та самая, в которой он был вчера.

Руки дрожали, когда она брала ее. Ткань была холодной, мятая. Наталья поднесла рубашку к лицу и вдохнула.

Перегар. Кофе. Табак. И — цветы. Сладковато-приторный, дешевый аромат, въевшийся в воротник, в манжеты, в ткань на груди.

Она перевернула рубашку. И замерла.

На воротнике, с внутренней стороны, там, где ткань касается шеи, было пятно. Яркое, помадное. Чужое.

Не ее. У нее помада была нежно-розовой, почти прозрачной — «не вызывающей», как сказала Тамара Семеновна, когда они выбирали ее в магазине. Эта помада была алой, насыщенной, кричащей. Она оставила четкий отпечаток — женских губ, уверенных, целующих.

Наталья смотрела на это пятно, и мир вокруг нее переставал существовать. Не было подсобки, не было офиса, не было города. Был только этот отпечаток — яркий, чужой, на белой ткани, на воротнике его рубашки, на его шее, на его теле, на его жизни.

Она стояла так, наверное, минуту. Может, пять. Может, час. А потом, очень медленно, положила рубашку обратно в корзину. Аккуратно. Как будто ничего не случилось.

Она вышла из подсобки, спустилась на первый этаж, кивнула охраннику. Вышла на улицу.

Ночь снова была холодной. Но теперь холод проник внутрь, в самое сердце, и там, где когда-то было тепло, теперь зияла пустота. Не боль. Не гнев. Пустота.

Она шла по улице, и шаги ее были ровными, размеренными. Она думала о том, что должна что-то чувствовать. Должна плакать, кричать, звонить, требовать объяснений. Но она ничего не чувствовала. Только пустоту.

Дома Тамара Семеновна, конечно, ждала с новыми упреками. Но Наталья не слышала их. Она прошла в спальню, разделась, легла на свою сторону кровати.

Лев пришел поздно. Она слышала, как он вошел, как говорил что-то матери, как мылся, как потом лег рядом. Она чувствовала его тепло, его дыхание. Но не повернулась. Не заговорила.

— Наташ? — позвал он тихо. — Ты спишь?

Она молчала.

Он вздохнул, повернулся на другой бок, и через минуту заснул.

Наталья лежала в темноте, глядя в потолок, и думала. Думала о том, что видела. О ярком пятне на белой ткани. О чужом запахе. О чужой улыбке. О чужой руке на его плече.

А потом она встала, тихо, чтобы не разбудить, прошла в ванную и посмотрела в зеркало.

На нее смотрела чужая женщина. Бледная, с пустыми глазами, с тусклыми волосами. Женщина, которая не помнит, когда в последний раз смеялась. Которая не помнит, когда в последний раз рисовала. Которая не помнит себя.

«Ты исчезаешь», — сказала Ира.

И сейчас, глядя в зеркало, Наталья поняла: она уже исчезла. Исчезла так давно, что не помнит, какой была. А вместо нее здесь, в этом доме, в этой жизни, живет кто-то другой. Кто-то покорный, тихий, удобный.

Она подняла руку и провела пальцем по стеклу. Зеркало было холодным. Стекло дрожало под пальцем, искажая отражение.

— Где ты? — спросила она у женщины в зеркале. — Где Наташа?

Женщина не ответила. Только смотрела пустыми глазами, и в этих глазах не было ничего. Ни надежды. Ни страха. Ни боли.

Только пустота.

Наталья опустила руку. Повернулась. Пошла обратно в спальню, легла на свою сторону кровати, закрыла глаза.

Она не спала. Она просто лежала, слушая, как дышит рядом муж, и чувствуя, как внутри нее, в той пустоте, что-то умирает. Или, может быть, наоборот — рождается заново.

Она не знала.

Она ничего не знала.

Только одно было ясно: та жизнь, которую она жила, закончилась. Сегодня. В тот момент, когда она увидела яркое пятно на белой ткани.

И новая жизнь — какая бы она ни была — только начиналась.

Глава 3

Торжественный ужин назначили на субботу. Тамара Семеновна готовилась к нему, как к балу: достала хрусталь из серванта, начистила его до звона, переставила мебель в гостиной, чтобы «просторнее было», и трижды меняла скатерть — сначала белую, потом голубую, потом снова белую, потому что «голубая не торжественная».

Наталья помогала механически. Резала салаты, чистила картошку, мыла посуду — и все это делала так, будто смотрела на себя со стороны. Ее руки двигались сами, лицо улыбалось, когда нужно, голос говорил правильные слова. Но внутри была пустота. Та самая, что поселилась там в ночь, когда она нашла отпечаток чужой помады на воротнике его рубашки.

Она не сказала ни слова. Ни тогда. Ни на следующий день. Ни через неделю.

Каждое утро она просыпалась, смотрела на спящего Льва, и чувствовала, как пустота разрастается, заполняя собой все — грудь, горло, голову. Она ждала, что он сам скажет. Что заметит ее отстраненность. Что спросит: «Что случилось?». Но он не замечал. Или делал вид, что не замечает. Или ему было все равно.

Сейчас, стоя у плиты и помешивая соус для мяса, она думала о том, как странно устроена жизнь. Три года она пыталась быть идеальной невесткой — готовила, убирала, терпела. Три года она надеялась, что если будет достаточно стараться, то Тамара Семеновна наконец примет ее. Три года она верила, что Лев ее любит. А теперь, когда она узнала правду — или часть правды — она продолжала делать то же самое. Готовила. Убирала. Терпела.

— Соус не подгорит? — Тамара Семеновна возникла за спиной, как призрак. — Ты помешивай чаще. Лев любит, чтобы соус был однородный.

— Я помешиваю, — ответила Наталья.

— А чего тогда стоишь? Салат уже нарезала?

— Да.

— А свеклу натерла? Под шубу?

— Натерла.

— А...

— Тамара Семеновна, — Наталья повернулась к свекрови, и в голосе ее прозвучало что-то, чего та не ожидала — не раздражение, не усталость, а спокойная, ледяная вежливость, — все готово. Мясо в духовке, салаты в холодильнике, стол накрыт. Можете не волноваться.

Свекровь прищурилась. Что-то в поведении невестки изменилось за последнюю неделю, и это что-то Тамаре Семеновне не нравилось. Раньше Наталья либо молчала, либо взрывалась, а теперь — эта пугающая ровность. Как будто она стала стеклянной. Прозрачной. Непробиваемой.

— Ладно, — сказала свекровь, решив не связываться перед праздником. — Смотри, чтобы все было на уровне. У нас не просто ужин, а проводы. Я на целых две недели уезжаю. Лев останется на твоем попечении.

— Я помню.

Тамара Семеновна еще раз окинула кухню критическим взглядом и вышла. Наталья осталась одна. Она выключила плиту, поправила воротник — надела сегодня белый свитер, в котором не ходила уже года два, потому что «белое быстро пачкается, ты же по дому». Но сегодня она надела. Пусть пачкается.

В зеркале над раковиной отразилось ее лицо. Она долго смотрела на него, пытаясь найти ту себя, прежнюю, которая умела смеяться. Не нашла. Вместо этого она увидела другое — как натянута ее улыбка. Как мышцы лица напряжены, удерживая эту улыбку на месте. Как неестественно изогнуты губы.

Она попробовала убрать улыбку. Лицо стало спокойным, чуть усталым — и это было честнее. Но нельзя. Сегодня нельзя. Сегодня она должна быть счастливой невесткой, которая радуется отъезду свекрови (или хотя бы делает вид, что расстроена). Она снова натянула улыбку. Мышцы заныли.

Мышечный спазм. Вот что это было. Не радость, не веселье, а просто спазм — как судорога в ноге, когда долго сидишь в неудобной позе.

— Наташ, — Лев заглянул на кухню. — Ты как?

— Нормально.

Он подошел, обнял ее со спины, поцеловал в макушку. Жест был теплым, привычным, но Наталья не почувствовала ничего. Только запах — его одеколон, чистый, свежий. Не тот, чужой, дешевый. Но от этого не легче.

— Ты сегодня красивая, — сказал он. — Белый тебе идет.

— Спасибо.

— Мама уезжает, — он говорил тихо, чтобы не услышали в гостиной. — Две недели только мы. Как раньше.

«Как раньше», — повторила про себя Наталья. Она уже не верила в это «как раньше». Раньше не было отпечатка помады на воротнике. Раньше не было женщины, которая кладет руку на плечо с правом собственности. Раньше она не знала, что он может врать так легко, так естественно.

— Да, — сказала она. — Как раньше.

Он сжал ее плечи и вышел. Наталья осталась у плиты, глядя в одну точку. В голове было пусто. И в груди пусто. И только улыбка, натянутая на лицо, жила своей жизнью — механической, ненужной, как маска на карнавале.

Гости собрались к семи. Кроме Тамары Семеновны и Льва с Натальей, пришли тетя Валя — сестра свекрови — и ее муж дядя Витя. Люди были простые, добрые, и Наталья их искренне любила. Тетя Валя всегда приносила домашние пирожки и никогда не лезла в душу. Дядя Витя рассказывал анекдоты и называл Наталью «дочка».

— А вот и наша хозяюшка! — воскликнула тетя Валя, когда Наталья вышла из кухни с салатом. — Красавица! Замоталась совсем, да? А ты отдохни, пока Тамара уедет. Хоть две недели покоя будет.

— Она у нас замотанная, — вставила Тамара Семеновна, поправляя салфетки. — Дом, работа, муж. Не до отдыха ей.

— Ну, две недели без тебя, Тома, она отдохнет, — засмеялся дядя Витя. — А то ты у нас командир.

— Я не командир, — обиделась свекровь. — Я забочусь. Если бы не я, кто бы за ними смотрел? Лев с утра до ночи на работе, а она...

— А она молодец, — твердо сказала тетя Валя, перебивая сестру. — Все успевает. И готовит вкусно. Я вот помню, на Новый год какой салат она сделала... Пальчики оближешь.

Наталья улыбнулась тете Вале благодарно. Настоящей улыбкой, на секунду. И тут же почувствовала, как маска возвращается на место — мягкая, резиновая, с нужным изгибом губ.

— Садитесь за стол, — сказала она. — Сейчас мясо достану.

Ужин начался чинно, как всегда. Тамара Семеновна восседала во главе стола — ее законное место, подчеркивающее статус хозяйки дома. Лев сидел справа от матери, Наталья — слева. Тетя Валя с дядей Витей напротив. Свекровь говорила много, как всегда. О санатории, где будет отдыхать, о процедурах, которые ей прописали, о врачах, которые «такие внимательные, не то что в нашей поликлинике».

— Две недели, — мечтательно говорила она, поддевая вилкой кусочек мяса. — Две недели покоя. А то замучилась я с вами.

— С нами? — Лев улыбнулся. — Это мы с тобой, мама, замучились. Ты нас пилишь каждый день.

— Я пилю? — Тамара Семеновна притворно возмутилась. — Это я-то пилю? Это я забочусь! А если бы не я, вы бы тут...

— Знаем-знаем, — перебил дядя Витя. — Ты, Тома, всегда права. Давай лучше выпьем за твое здоровье!

Выпили. Заговорили о другом. Наталья сидела, слушала, кивала, подкладывала гостям еду. Играла роль. И роль эта давалась ей легко — она играла ее три года. Но сегодня было особенно тяжело. Потому что сегодня, за этим столом, она чувствовала себя не просто невесткой, играющей счастливую семью. Она чувствовала себя актрисой в спектакле, который никто не смотрит. Все заняты своими ролями. Тамара Семеновна играет заботливую мать, Лев — любящего сына и мужа, тетя Валя с дядей Витей — благодушных родственников. А она? Она играет жену, у которой все хорошо. У которой нет отпечатка помады на воротнике мужниной рубашки. У которой нет подозрений. У которой нет пустоты в груди.

Лев сидел рядом, иногда касался ее руки, иногда улыбался ей. И Наталья смотрела на его улыбку и пыталась понять: это тоже игра? Или он действительно верит, что все хорошо? Что ничего не случилось? Или он просто не хочет замечать, что что-то случилось?

— Наташ, передай, пожалуйста, хлеб, — попросила тетя Валя.

— Конечно.

Она протянула хлеб, и в этот момент телефон Льва, лежавший на столе рядом с тарелкой, завибрировал.

Обычное дело. Никто не обратил внимания. Но Наталья смотрела. Она смотрела на Льва, когда он бросил взгляд на экран.

Это было мгновение. Доля секунды. Но она увидела все.

Сначала — напряжение. Легкое, едва заметное, как если бы он ожидал этого сообщения и боялся его. Потом — быстрый пробег по строчкам. И наконец — то, что заставило ее сердце сжаться в ледяной ком: вина. И раздражение. Не на того, кто написал. На себя? На ситуацию? На нее, Наталью, которая сидела рядом и могла увидеть?

Он тут же погасил экран, сунул телефон в карман пиджака, висевшего на спинке стула. И продолжил разговор с дядей Витей — о политике, о погоде, о чем-то неважном.

— ...а я говорю, цены сейчас такие, что и в санаторий не съездишь, — вещал дядя Витя. — Твоей матери повезло, что путевку по работе дали, а то бы...

— Да, повезло, — кивнул Лев, и голос его был ровным, спокойным.

Наталья смотрела на его профиль. Красивый профиль — прямой нос, твердый подбородок, четкая линия скул. Она любила этот профиль. Любила гладить его пальцами, целовать, чувствовать, как он расслабляется под ее прикосновениями. Но сейчас она видела другое. Она видела, как напряжены его плечи. Как неестественно спокойна его поза. Как он не смотрит на нее.

«Кто написал?» — хотела спросить она. — «Маргарита? Или та, другая, с дешевыми духами?»

Но она не спросила. Она продолжала улыбаться. Потому что за этим столом нельзя. Потому что сейчас спектакль, и у нее есть роль.

— Наташ, ты чего не ешь? — спросила тетя Валя, заметив, что тарелка Натальи почти полная.

— Аппетита нет, — ответила она. — Немного устала.

— Устала она, — проворчала Тамара Семеновна. — Молодые сейчас быстро устают. А я вот в ее возрасте...

— Тома, — перебила тетя Валя, — дай человеку отдохнуть. Завтра выходной.

— Завтра я уезжаю, — с достоинством произнесла свекровь. — И нужно еще вещи собрать, квартиру проверить...

— Мы проверим, мама, — сказал Лев. — Не волнуйся.

— Вы проверите? — Тамара Семеновна с сомнением посмотрела на сына, потом на Наталью. — Ну-ну. Смотрите, чтобы порядок был. Я вернусь — все проверю.

Она произнесла это с такой уверенностью, будто уезжала не на две недели, а на месяц, и будто Наталья без нее непременно устроит в доме хаос. Наталья кивнула. Улыбнулась. Спазм.

— Не волнуйтесь, Тамара Семеновна, все будет в порядке.

— То-то же.

Разговор перетек на другую тему. Лев снова включился в беседу, смеялся, шутил. Но Наталья видела: он отвлекся. Телефон в кармане пиджака жег его, она чувствовала это кожей. Он ждал следующего сообщения. Или боялся его.

Она смотрела на его руки — сильные, с длинными пальцами, руки, которые она так любила. Сейчас эти руки слегка дрожали, когда он брал бокал. Или ей казалось?

«Спектакль становится невыносимым», — подумала она. — «Я больше не могу играть. Не могу делать вид, что ничего не знаю. Не могу сидеть рядом и улыбаться, когда в кармане его пиджака лежит чужой секрет».

Но она продолжала. Потому что так надо. Потому что нельзя рушить спектакль до финала. Потому что, если она сейчас встанет и скажет правду, мир рухнет. И она не знает, сможет ли жить в руинах.

— За маму! — провозгласил дядя Витя, поднимая бокал. — Чтобы хорошо отдохнула! Чтобы здоровье поправила! А мы тут без тебя как-нибудь справимся!

— Справитесь, — кивнула Тамара Семеновна, но в ее голосе было сомнение. — Лев-то справится, а вот она...

Она кивнула в сторону Натальи, и в этом жесте было столько привычного пренебрежения, что Наталья вдруг остро, до боли, захотела ответить. Сказать что-то резкое, злое, что выведет свекровь из себя, разрушит этот фальшивый вечер, эту фальшивую семью, эту фальшивую жизнь.

Но она не сказала. Улыбнулась. Спазм.

— Выпьем, — сказала она, поднимая свой бокал. — За ваш отдых, Тамара Семеновна.

Свекровь посмотрела на нее с подозрением — слишком уж спокойна, слишком уж вежлива. Но бокал подняла. Чокнулись. Выпили.

Ужин закончился поздно. Тетя Валя с дядей Витей ушли, нагруженные гостинцами — баночкой варенья, пирожками, которые Тамара Семеновна испекла «на дорожку». Наталья мыла посуду, Лев помогал матери собирать вещи. Из спальни доносились их голоса — свекровь давала последние наставления, Лев обещал звонить каждый день.

Наталья стояла у раковины, смотрела на мыльную пену, и думала о том, что завтра все изменится. Свекровь уедет. Две недели они будут вдвоем. Две недели, которые должны стать их «вторым медовым месяцем». Но она знала: ничего не изменится. Потому что проблема не в свекрови. Проблема в них. В нем. В том, что между ними появилось что-то, чего она не может ни увидеть, ни потрогать, ни понять.

— Наташ, — Лев вошел на кухню. — Мама просит помочь с чемоданом. Ты как?

— Сейчас, — она вытерла руки. — Иду.

Она прошла в спальню, где Тамара Семеновна, пыхтя, утрамбовывала вещи в чемодан.

— Вот, помоги, — свекровь кивнула на тяжелую сумку. — Лев-то не умеет, а ты...

Наталья взяла сумку, ловко уложила вещи, застегнула молнию. Тамара Семеновна смотрела на нее с неожиданным выражением — не то благодарность, не то сожаление.

— Спасибо, — сказала она тихо, так, чтобы Лев не слышал. — Ты... присмотри за ним. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Наталья.

Свекровь кивнула, и в этом кивке было что-то, чего Наталья не ожидала — признание. Признание того, что она, Наталья, нужна. Что она делает что-то правильно. Но это признание пришло слишком поздно. Или слишком рано. Она уже не знала.

Ночью, когда все уснули, Наталья лежала в темноте и смотрела в потолок. Лев спал рядом, его дыхание было ровным, спокойным. Телефон лежал на тумбочке, темный, безмолвный. Она знала код. Она могла бы взять его, проверить, узнать, кто писал сегодня за ужином. Но она не двигалась.

Потому что боялась. Боялась не того, что найдет. Боялась, что не найдет ничего. И тогда придется признать, что она сходит с ума. Что ей показалось. Что она сама разрушает свою семью, свою жизнь, себя — своими подозрениями, своей ревностью, своей пустотой.