Два неодеквата на сто квадратов

— Не сбежишь с кассой? — спросил он с дивана, словно прочитав мои мысли.

— Подумываю, — бросила я через плечо, выходя.

Метель не утихала. Снег слепил глаза, ветер выл, выдувая из меня последние остатки рациональности. Зачем я это делаю? Ради чего? Ради какого-то чувства долга, которое этот тип явно не оценит?

Аптека была ярким островком в белой мгле. Я сдала рецепт, и пока фармацевт собирала лекарства, блуждала между стеллажами. Инстинктивно набрала чего-то еще: витамин C в шипучих таблетках, пастилки от горла с медом, пластыри (мало ли), и даже пакетик детской жаропонижающей суспензии — на случай, если ему будет трудно глотать таблетки. Потом, уже на кассе, добавила бутылку хорошей, негазированной воды и пакетик липового чая.

Возвращалась я, чувствуя себя нелепым санитаром в тылу врага. Но когда я открыла дверь его квартиры и увидела, что он лежит в той же позе, лишь слабо приоткрыв глаза на звук моего прихода, что-то во мне дрогнуло. Он был беспомощен. И он доверил мне свою беспомощность, пусть и по умолчанию.

Я разложила покупки на столе, занесла в телефон график приема лекарств. Потом зашла на его кухню. Она была просторной, современной и… пустой. Холодильник гудел одиноко. Внутри — банка оливок, пачка масла, яйца и несколько бутылок бельгийского пива. Ничего для больного. Я вспомнила запах пустых пицца-боксов в гостиной. Так он и питается.

Тогда я сходила к себе. Мои запасы, благодаря маме, были богатыми. Я взяла куриную грудку, морковь, лук, корень петрушки — все для бульона. Прихватила замороженные ягоды (малина, смородина), которые летом собирала и замораживала бабушка «на случай болезни». Это был ее семейный рецепт: ягодный морс — лучшее лекарство.

И вот я стояла на его кухне, на его территории, и готовила. Это было сюрреалистично. Нож стучал по его разделочной доске, вода шумела в его кастрюле. Аромат лука и курицы, домашний, уютный, начал медленно вытеснять запах лекарств и одиночества. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Обернулась. Он лежал на диване, но повернулся на бок и смотрел на меня через спинку. Его глаза в полумраке комнаты светились, как у кота.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто… не ожидал, что ты умеешь.

— Варить бульон? Это не ракетостроение.

— Ну, для меня — почти, — он усмехнулся, и это звучало менее болезненно. — Я обычно заказываю. Или разогреваю.

— Понятно. Оттого и иммунитет никакой, — огрызнулась я, но беззлобно.

Он не ответил. Просто смотрел, как я перемешиваю бульон. А я, под этим взглядом, чувствовала себя одновременно и глупо, и… на своем месте. Как будто я была здесь нужна. Не как враг, а как что-то другое. И это «другое» пугало больше, чем открытая вражда.

Бульон сварился. Я разлила его по тарелкам, насыпала в его морс ягод. Принесла ему на подносе, поставила на журнальный столик. Он медленно сел, закутавшись в плед. Выглядел немного лучше — глаза стали чуть яснее, румянец не таким лихорадочным.

— Спасибо, — сказал он тихо, беря ложку. Его пальцы, длинные, с ровными ногтями, обхватили ручку неуверенно, будто он забыл, как это делается.

— Ешь, пока горячее.

Мы ели молча. Он ел медленно, сосредоточенно, как будто заново узнавая вкус домашней еды. Я ковыряла в своей тарелке, украдкой наблюдая за ним. Как он наклоняется, как дует на ложку, как его ресницы отбрасывают длинные тени на щеки. Без маски агрессии и бравады его лицо было удивительно молодым, почти мальчишеским. И красивым. Чертовски красивым. Я отогнала эту мысль, как назойливую муху.

— Почему? — спросил он вдруг, не поднимая глаз от тарелки.

— Почему что?

— Почему ты все это делаешь? — он посмотрел на меня. — Я же… я вел себя ужасно. Я заслужил, чтобы ты радовалась моей болезни.

Вопрос был честным. И сложным. Я отложила ложку.

— Не знаю. Наверное, потому что я не такая, как ты.

Он хмыкнул.

— То есть добрая и пушистая?

— Нет. Просто я не могу поступить иначе. Даже если ты мудак.

Он задумался, ковырнув ложкой в тарелке.

— Справедливо. Я и есть мудак. Иногда.

Это было почти признание. От него — многого стоившее.

— Иногда? — я подняла бровь.

— Часто, — поправился он, и уголок его губ дрогнул. — Но не всегда. Спасибо, что напомнила, что бывает иначе.

После ужина я дала ему таблетки. Он поморщился, запивая водой.

— Противно.

— Взрослый мужчина, а капризничает.

— Я болею, мне можно, — он улегся обратно, укутавшись по подбородок, и посмотрел на меня. — Ты… останешься?

Вопрос повис в воздухе. Он задал его не как требование, не как манипуляцию. А как просьбу. Одинокую и робкую.

— Ты что, боишься один? — пошутила я, чтобы скрыть внезапное смущение.

— Нет. Просто… тихо как-то без твоего ворчания. И сковородки.

Я рассмеялась. Неожиданно, громко, от души. И он улыбнулся в ответ. Настоящей, не кривой, не саркастической улыбкой. Она преобразила его лицо, сделала его открытым, теплым.

— Ладно. Немного посижу. Включи что-нибудь, только не своего «Рамма».

Он взял пульт, включил телевизор. Шел какой-то старый, дурацкий комедийный сериал, который мы оба, кажется, видели в детстве. Мы смотрели его, изредка обмениваясь репликами. Про актеров, про нелепые костюмы, про то, как изменился юмор. Барьер вражды не рухнул, но в нем появилась дверца. Мы разговаривали не как враги, не как соседи. Почти как… знакомые. Бывшие враги, нашедшие временное перемирие на нейтральной полосе.

Его голос, все еще слабый, но спокойный, без привычной колючей интонации, был приятен. Он рассказывал что-то про съемки этого сериала, какие-то закулисные истории, которые читал когда-то. Я слушала, и постепенно напряжение дня начало уходить. Тело, державшее оборону все эти часы, расслабилось. Мне было тепло, безопасно в этой странной близости.

Я не заметила, как уснула. Провалилась в сон резко, как в темную, мягкую воду, под монотонные голоса из телевизора.

Проснулась от движения. От ощущения, что меня осторожно поднимают. Я промычала что-то невнятное, пытаясь открыть глаза, но веки были свинцовыми.

— Тсс, — послышался его голос где-то очень близко. — Спи.

Меня переложили с жесткого кресла на что-то широкое, мягкое, ужасно комфортное. Диван. Пахнущий им — его одеколоном, лекарствами, чистым бельем. Меня укрыли тем же пледом. Я уткнулась лицом в подушку, погружаясь обратно в сон, и в последний момент перед полным отключением почувствовала — его рука легла мне на талию. Тяжелая, горячая, уверенная. Не как захват. Как знак. «Я здесь. Все в порядке».

И это было последней мыслью перед тем, как я провалилась в самый глубокий, самый спокойный сон за последние несколько дней.

Глава 4

Дневник Анастасии. 27 декабря, 20:00.

Дорогой дневник!

Твоя хозяйка – дура набитая. Констатация факта. Забыть ключи в квартире, захлопнуть дверь и оказаться в подъезде в тридцатиградусный мороз в одном легком кашемировом свитере – это уже не уровень, это высший пилотаж идиотизма. Или отчаяния, которое отшибает все инстинкты самосохранения.

После вчерашнего… после той ночи на его диване, после его руки на моей талии, мой мозг превратился в подобие взболтанного яйца. Я как зомби просидела весь день в офисе, ловя на себе пронзительные, аналитические взгляды отца. «Ты на нервах, дочка? Глаза пустые. Может, съездишь в санаторий, отдохнешь?» Отдохнуть. От соседа-садиста, который… который оказался не таким уж садистом, когда болел. Который переложил меня, спящую, на диван, не как трофей, а с какой-то странной осторожностью. Чье дыхание было ровным и горячим у меня в затылке. Чье тепло я чувствую до сих пор, будто он оставил на моем боку невидимую, жгучую метку.

Я сбежала от мыслей к родителям. Загородный дом, запах елки и корицы, мамины пироги с вишней, папины расспросы о квартальном отчете. И неизбежная, как смена времен года, мамина тихая атака за чаем: «Настенька, тебе уже двадцать четыре. Красивая, умная, хозяйка. Когда же мы увидим рядом с тобой достойного молодого человека? Не для нас, для тебя!» Достойного. А каков он, достойный? Как ОН? Высокий, успешный (если верить сухим строчкам моего вчерашнего гуглинга: «Кирилл Орлов, сооснователь стартапа KortexAI, проданного калифорнийскому фонду»), с квартирой в центре. И с перфоратором в три часа ночи. И с репертуаром «Раммштайн», который он, как выяснилось, слушает не из позы, а потому что «это честная музыка, в ней есть стержень». Нет, он не «достойный» в мамином понимании. Он – стихийное бедствие. Он – землетрясение, поселившееся за стеной. И я, кажется, начинаю чувствовать афтершоки где-то глубоко в костях.

Отец довез меня до самого подъезда на своем черном «мерседесе», но подниматься не стал. «Дела, дочка. Завтра рано». Поцеловал в лоб, и в его взгляде читалась та самая тревога – не за отчет, а за меня. Он что-то чувствовал. И умчал в ночь, оставив меня один на один с моей пустой, темной квартирой. Вернее, с дверью в нее.

И вот я стою, роюсь в бездонной сумке-тоут, где мирно уживаются паспорт, пачка салфеток, полупустая помада, ключи от офиса и все что угодно, кроме одного. Ключей от дома. Они лежат там, на стеклянной тумбе в прихожей, где я швырнула их утром, убегая, как преступница с места преступления, от воспоминаний о его теплой спине под тонкой тканью, о ритме его сердца, который я, кажется, слышала сквозь сон.

Осознание ударило, ледяной волной смыв последние остатки тепла от маминого чая. Не просто досада. Паника. Я медленно, как в замедленной съемке, сползла по гладкой деревянной поверхности двери на холодный кафель подъезда. Поджала ноги, обхватила колени. Истерика, тупая и беспомощная, подступала комком к горлу. Слезы жгли глаза. Вот он, итог моей «самостоятельности». Заперта у себя же дома, в пижамных штанах, спрятанных под юбкой, без денег (кошелек-то внутри!), с телефоном, на котором 3% заряда. Гениально.

И тут лифт звякнул.

Из него вышел ОН. КАТАСТРОФА В ПЛОТИ. Кирилл. В том самом длинном черном пальто, воротник поднят. В руках – сумка из дорогого кожгалантерейного магазина и папка с бумагами. Он выглядел… деловым. Усталым. Таким другим. Увидев меня, сгорбленный комочек у двери, он замер. Брови чуть поползли вверх. Не торопился подходить, изучал. Потом медленно, будто приближаясь к дикому зверю, сделал несколько шагов.

— Проблемы, соседка? — спросил он. Голос был низким, без обычной ехидцы или злорадства. Просто констатация. В нем слышалась усталость, накопленная за долгий день.

Я не смогла выговорить ни слова, просто кивнула, уткнувшись лицом в колени.

— Ключи? — угадал он.

Я снова кивнула.

— А слесарь, служба?

— Не… не отвечают, — прошептала я. — Праздники. Все…

Он тяжело вздохнул, поставил свою сумку и папку на пол возле своей двери. Звук был твердым, решительным.

— Двинься.

Я послушно, как запрограммированный робот, отползла в сторону, прислонившись спиной к стене. Он достал телефон – дорогой, последней модели, – быстрым движением пальца разблокировал, нашел что-то в контактах. Позвонил. Говорил лаконично, по-деловому: «Да, Шереметьевская, 24, корпус «Б», подъезд 3. Квартира 181. Срочно. Замок цилиндровый, немецкий. Да, двойной тариф, только приезжайте быстрее». Положил трубку.

— Будут не раньше чем через сорок минут, если не застрянут в пробках. А ты тут, на кафеле, замерзнешь насмерть. Вставай.

— Куда мне вставать? — огрызнулась я, но это прозвучало жалко, без запала. У меня не было сил даже на злость. Было стыдно и безнадежно.

Он постоял, глядя на меня сверху вниз, его лицо было в тени от света бра на стене. Потом неожиданно, резким движением расстегнул свое пальто, сбросил его с плеч и накинул на меня. Тяжелая, теплая, пахнущая дорогой шерстью и… им ткань накрыла меня с головой. Я ахнула, инстинктивно закуталась в него. Оно было не просто теплым – оно было ГОРЯЧИМ от его тела, пропитанным его запахом – морозной свежестью, кожей, древесными нотами парфюма и чем-то неуловимо своим, мужским. От этого запаха у меня перехватило дыхание, а сердце совершило нелепый кульбит где-то в районе желудка.

— Спасибо, — выдавила я, голос дрогнул.

— Не за что. Ты же меня, можно сказать, с того света подняла своим бульоном и ромашкой, — он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Была какая-то усталая благодарность. Потом он прищурился, переводя взгляд с меня на мою дверь. — Слушай, а балконная дверь у тебя закрыта на щеколду?

Вопрос был настолько неожиданным, что я на секунду отвлеклась от своего горя.

— Не знаю… Вроде нет. Утром проветривала, могла и не закрыть… А что?

— А наши балконы. Они рядом. Соседние.

Мы оба молча посмотрели на его дверь, потом на мою, как будто рентгеновским зрением пытаясь увидеть планировку. Одна и та же безумная, бредовая мысль сверкнула, как молния, и в моей голове, и, судя по внезапно загоревшемуся взгляду, в его.

— Ты с ума сошел! — выдохнула я первой, в ужасе. — Это восемнадцатый этаж, Кирилл!

— Расстояние между парапетами – максимум шестьдесят сантиметров. Я в спортзале на турнике подтягиваюсь с дополнительным весом в двадцать кило. Это – раз плюнуть.

— Ты только что с температуры в сорок слез! Ты еще слабый!

— Я здоров как чертов бык, исключительно благодаря твоим кулинарным талантам и тотальному контролю. А сидеть тут, на полу, и ждать какого-то левого слесаря, который содрет с тебя пять, а то и семь тысяч, – это не рационально. Дай-ка я гляну.

Он не стал ждать моего разрешения – да я и не могла бы его дать, язык онемел от ужаса. Он вышел на лестничную клетку, распахнул тяжелое оконце, ведущее на технический выступ и дальше на его балкон. Ледяной ветер, полный колючего снега, ворвался в теплый подъезд, закружил бумажки. У меня сердце просто остановилось.

— Кирилл, НЕТ! — крикнула я, выскакивая за ним. Ноги были ватными. — Я заплачу! Сколько угодно! Лучше заплатить, чем… чем ты!

— Скучно – платить, — бросил он через плечо, уже переступая через раму. — Интересно – рисковать. Сиди тут.

Я, дрожа всем телом, прильнула к холодному оконному проему. Он сбросил пиджак, оставшись в том самом тонком темно-сером свитере, который так обтягивал его торс. Подошел к перилам своего балкона, оценивающе провел рукой по перекладине, скинул накопленный снег. Расстояние действительно казалось небольшим – но внизу, в желтоватом свете фонарей, коварно поблескивал утрамбованный снег и асфальт, восемнадцать этажей абсолютной пустоты ниже. У меня в горле встал ком.

Он легко, с какой-то хищной грациозностью, перекинул ногу через перила, нашел опору носком ботинка на узком карнизе под ним. На мгновение он завис, зацепившись только пальцами за мой балконный поручень, его тело напряглось в дуге, четко обрисовав каждую мышцу спины и плеч под тканью свитера. Я вскрикнула, вцепившись в косяк так, что пальцы онемели. Потом – мощное, тигриное движение: он подтянулся на одних руках, взмахнул второй ногой и буквально перекатился через мои перила, мягко приземлившись на моем балконе в полуприседе.

Весь этот смертельный танец занял, может быть, двенадцать секунд.

Он обернулся, отряхивая ладони от снега, поймал мой взгляд из окна. И… улыбнулся. Широко, бесстыдно, торжествующе. Потом сделал театральный, чуть небрежный поклон, как циркач после сложнейшего трюка. Мое сердце, замершее было, начало биться с такой силой, что я услышала стук в ушах. Потом он повернулся, потянул ручку моей балконной двери. Она поддалась. Он открыл ее и скрылся в темноте моей квартиры.

Следующая минута растянулась в вечность. Я слышала только вой ветра и бешеный стук собственного сердца. Потом – звуки из моей квартиры: шаги по паркету, щелчок выключателя в прихожей. И наконец – поворот ключа в замке.

Моя входная дверь открылась изнутри.

На пороге стоял он. Дышал немного учащенно, изо рта шел пар. В протянутой руке, как самый дорогой трофей, лежали мои ключи – связка с синим флеш-брелоком в виде котика. Его глаза горели диким, ликующим азартом, в них плясали чертики.

— Войско Наполеона, — произнес он торжественно, чуть хрипло от напряжения, — вступает в покоренный Париж. Ключи города, мадемуазель.

Я просто стояла. Ноги не слушались. Потом по лицу разлилось тепло, и я поняла, что плачу. Не рыдаю, а просто текут слезы – тихие, облегченные, смывающие весь стресс, весь ужас, всю накопленную за эти дни невероятную усталость. Я закрыла лицо ладонями.

— Эй, эй, эй, — его голос прозвучал совсем рядом, мягче. Он шагнул ко мне, его руки неуверенно легли мне на плечи, потом одна переместилась на затылок, грубовато-нежно прижимая мое лицо к его свитеру. Я почувствовала запах снега, холода и его кожи. — Все, все хорошо. Ключи есть. Дверь открыта. Тепло. Не плачь, ладно? Не стоит оно того.

— Я не плачу, — всхлипнула я в его грудь, голос предательски дрогнул. — Это… ты полный идиот! Ты мог убиться! Ради каких-то ключей!

— Но не убился. Зато сэкономил тебе кучу нервов и кучу денег. Теперь ты мне должна, — его голос зазвучал прямо над моим ухом, низко, почти интимно.

Я отстранилась, вытирая лицо рукавом его же пальто, которое все еще было на мне.

— Должна. Чем? Своей жизнью?

— О, это слишком пафосно. Начни с малого. Ну, например, накорми. Я эти твои котлеты, которые мама передала, уже час как нюхаю через стену. Не могу работать, слюнки текут. Это самая изощренная пытка.

Так он оказался на моей кухне. А я – здесь, в гостиной, пишу этот дурацкий, спасительный дневник, пока он доедает последнее, что осталось от маминых запасов, и, кажется, наводит порядок на моей же территории. Я слышу, как он открывает и закрывает шкафы, включает воду. Сюрреализм уровня Дали.

Я глубоко вздохнула, закрыла потрепанный блокнот и, словно на эшафот, направилась на кухню.

Он стоял спиной у раковины, вытирая насухо последнюю тарелку. Его спина, широкая и сильная в обтягивающем свитере, была ко мне. Он что-то насвистывал. Ту самую мелодию из Rammstein, на которой так безбожно срывался в первую ночь, но сейчас она звучала легко, почти нежно.

— Спасибо, — сказала я тихо, останавливаясь в дверном проеме.

Он обернулся, отложил полотенце.

— Взаимно. За бульон, который был лучше любого лекарства. И за котлеты. Они, я не шучу, божественны. Передай маме респект и уважуху.

— Передам, — я села на барный стул у острова, чувствуя себя гостьей в собственном доме. — Ты… как ты это сделал? Так легко. Будто ходишь по балконам каждый день.

Он пожал плечами, прислонился к столешнице, скрестив руки. Мышцы плеч плавно вырисовались под тканью.

— Привычка. В детстве, в пионерлагере, все крыши обходил. Потом в универе – квесты такие были, экстремальные. А в Калифорнии… там и не такое делал, чтобы выплеснуть адреналин. — В его зеленых глазах мелькнула тень, быстрая, как тучка над полем, но он тут же спрятал ее. — Не советую повторять. Лучше заведи привычку класть ключи в определенный карман. Или пришей их к штанам.

— Сделаю выводы, — я попыталась улыбнуться. Получилось натянуто, но он ответил короткой улыбкой. — Чай будешь? Кофе? Я хоть чем-то могу отплатить.

— Чай. Только, умоляю, не ромашковый. От него у меня уже условный рефлекс – начинаю чувствовать себя беспомощным пациентом.

Я встала, чтобы поставить чайник. Прошла мимо него – близко, чувствуя исходящее от него тепло. Наша кухня вдруг показалась очень маленькой. Пока я возилась с чашками, заваркой, он молча наблюдал. Его взгляд был физически ощутим – тяжелый, внимательный.

— Так почему все-таки Лос-Анджелес? — спросила я, наливая кипяток в заварочный чайник. Голос звучал более уверенно, чем я чувствовала. — Не «стажировка-карьера». По-настоящему. Ты же мог остаться. Продал стартап, значит, были деньги. Что потянуло обратно в этот… морозный ад?

Он взглянул на меня, оценивающе, будто решая, сколько правды можно выдать.

— А что потянуло тебя в отдельную квартиру? — парировал он. — Не «инвестиция в самостоятельность». По-настоящему.

Я замерла с чайником в руке. Он ловко поймал мяч и перебросил его обратно.

— Чтобы дышать, — выдохнула я честно. — Чтобы не быть «дочкой» в офисе и «девочкой» дома. Чтобы по утрам не видеть на своем столе список «перспективных женихов» от мамы. Чтобы можно было включить музыку, которую я хочу, или сидеть в тишине. Просто чтобы быть собой. Даже если эта «себя» пока не до конца понятна.

Он медленно кивнул, как будто мой ответ что-то прояснил для него.

— Чтобы забыть, — сказал он наконец, глядя не на меня, а куда-то в пространство за моим плечом. — Чтобы стереть старую пластинку. Здесь… здесь было слишком много всего. Предательство не просто девушки. Лучшего друга и партнера в одном лице. Крах общего дела, которое было больше, чем бизнес. Ощущение, что все, во что верил, – иллюзия. Уехал, чтобы начать с чистого листа. Где никто не знает твоего прошлого, не смотрит с жалостью или злорадством.

— И не получилось?

— Получилось. На время. Я стал другим. Более жестким, циничным, эффективным. Но лист никогда не бывает по-настоящему чистым, Настя. Под ним всегда проступают старые контуры. И однажды звонок отца: «Сын, у нас проблемы. Серьезные. Твой дядя…» И ты понимаешь, что твое бегство – это детская игра. Что есть долг, пусть и несправедливый. Что ты нужен здесь, чтобы разгребать чужие, но ставшие твоими, проблемы. Вот что потянуло обратно. Не страна. Обязательство.

Он говорил без пафоса, даже с некоторой горечью. И в этот момент он был абсолютно настоящим. Без брони, без кривляний. Просто уставший мужчина, загнанный в угол обстоятельствами. Моя злость, мои обиды на его ночные концерты как-то разом померкли, растворились в этом горьком признании.

— И квартира здесь? — спросила я, ставя перед ним чашку.

— Клетка. Золотая, в центре. Но клетка. Подарок отца, с негласным условием: «Будь рядом. Работай на семейное». — Он взял чашку, обжег палец, поморщился. — А тут еще соседка сумасшедшая со сковородкой подоспела. Думал, с ума сойду от этой комедии.

— Зато не соскучишься, — не удержалась я.

— Точно не соскучишься, — он встретил мой взгляд, и в углах его глаз залегли смешинки. — Особенно когда тортом по лицу получаешь. Это, кстати, был «Наполеон» от «Пушкинъ»?

— От «Буше».

— Дорого. Обидно. Вкусно.

Мы рассмеялись одновременно. Напряжение, висевшее в воздухе с момента его балконного подвига, лопнуло, как мыльный пузырь.

— Прости, — неожиданно сказал он, уже серьезнея. — За первую ночь. За гитару. Я был пьян. Не от алкоголя. От злости на весь мир. Вымещал на струнах. И на твоем покое.

— А за вечеринку? И дрель с мячом?

— А это уже месть. Чистой воды. Ты начала, сковородкой. Я ответил. По-мужски. Тупо, по-детски, но по-мужски.

— По-идиотски.

— Это не исключает предыдущего определения.

Я смотрела на него, на его лицо, освещенное мягким светом кухонной люстры. Без бравады, без защитной маски цинизма, он был чертовски… человечным. И привлекательным в этой человечности. Опасная мысль.

— А что играл? Ту ночью? Если не секрет.

— Пытался вспомнить соло из «One» Metallica. Не вышло. Руки не слушались, в голове стоял гул. — Он поморщился, как от неприятного воспоминания. — Сейчас бы не стал.

— Почему? Испугался сковородки?

— Потому что теперь я знаю, что за стеной спит не абстрактная «истеричка», которая портит мне жизнь, а Настя. Которая варит спасительный бульон, забывает ключи, пишет что-то в блокнот с таким сосредоточенным и трогательным видом, будто решает судьбы миров.

Я вздрогнула, чай расплескался.

— Ты видел? Дневник?

— Мельком, когда за ключами в прихожую зашел. Лежал на тумбе, открытый. Не читал, клянусь, — он поднял руку, как в клятве, но в глазах читалось лукавство. — Успел увидеть только «дорогой дневник» и мое прозвище, которое тебе, видимо, очень нравится. Что там еще? «Потрошитель»? «Нелюдь»?

— «Гаденыш» было, кажется, — смущенно пробормотала я, краснея. — И «упырь воскресший».