Чашечка кофе, или Я твой десерт

«Катя, я в бешенстве. Туманов вызвал, сказал, что нужен срочно на проекте. Отпуск под угрозой. Поговорим завтра, сейчас просто нет сил».

Отправила.

Я отложила телефон, сделала глоток вина и посмотрела в окно.

В голове всё ещё звучал его голос. «Вы хорошо работаете». «Хороший маршрут выбрали». «Я там был».

Почему он сказал про горы? Зачем?

Может, хотел показать, что мы на одной волне? Или, наоборот, подчеркнуть дистанцию: он был там, где я только мечтала побывать, и теперь он решает, поеду ли я туда вообще.

Я допила вино, налила ещё.

Зазвонил телефон. Катя.

— Привет, — сказала я, принимая вызов.

— Ты чего? — спросила она. — Что случилось?

— Туманов, — ответила я. — Вызвал. Сказал, что нужно срочно работать над проектом. Отпуск под вопросом.

— Ничего себе, — протянула Катя. — А ты что?

— А что я? Сказала, что подумаю.

— Подумаешь? — Катя повысила голос. — Ника, ты два года ждала этого отпуска! Ты мне про эти горы уши прожужжала! И теперь ты говоришь, что «подумаешь»?

— У меня ипотека, — сказала я тихо. — И мать. И повышение на горизонте.

— И что? — не сдавалась Катя. — Ты что, всю жизнь будешь работать на дядю, который даже спасибо не скажет? Ты посмотри на себя! Ты устала! Ты выглядишь как выжатый лимон! Тебе нужен отдых!

— Я знаю, — ответила я. — Но он сказал, что этот проект решит мою карьеру.

— А ты ему веришь?

Я замолчала.

Верю ли я Туманову? Я не знала. Я знала только, что он всегда держит слово. Если он сказал, что проект важен для карьеры, значит, так и есть. Но верить ему… Верить человеку, который одним разговором перечеркнул мои планы, который смотрел на меня своими чёрными глазами и знал, что я не смогу отказаться?

— Не знаю, — сказала я честно. — Но выбора у меня нет.

— Выбор есть всегда, — сказала Катя. — Ты просто боишься его сделать.

Я допила вино и посмотрела на пустой бокал.

Может, она и права. Может, я действительно боюсь. Боюсь сказать «нет» человеку, который привык, чтобы ему подчинялись. Боюсь потерять работу, которая даёт мне стабильность. Боюсь, что если я сейчас уступлю, то буду уступать всегда.

— Я завтра позвоню, — сказала я. — Мне нужно подумать.

— Думай, — вздохнула Катя. — Но помни: горы никуда не денутся. А вот ты можешь не дойти.

Мы попрощались, и я осталась одна в тёмной кухне, глядя на огни города.

Горы никуда не денутся.

Но Туманов тоже никуда не денется.

Я закрыла глаза и представила, как иду по хребту, как ветер свистит в ушах, как под ногами хрустит снег. А потом открыла и увидела вместо гор свой телефон, на котором светилось уведомление о новом письме.

«Уважаемая Вероника! Напоминаем, что завтра в 10:00 состоится совещание по проекту «Иннотех». Присутствие обязательно. С уважением, приёмная М.В. Туманова».

Я посмотрела на время отправления. 19:46.

Он не ждал до завтра. Он уже знал, что я соглашусь.

Я взяла телефон, набрала ответ: «Присутствие подтверждаю».

И выключила свет.

***

Ночью мне снились горы. Я шла по узкой тропе, над обрывом, и ветер дул так сильно, что я боялась оступиться. А за моей спиной кто-то шёл. Я не видела его, но чувствовала тяжёлый взгляд на затылке. Я ускорялась, и он ускорялся. Я почти бежала, а он всё ближе, ближе.

Я обернулась.

Там был Туманов. В своём тёмно-синем костюме, с расстёгнутым воротником, с чёрными глазами, которые смотрели на меня без эмоций.

— Вы хорошо идёте, Лисицына, — сказал он. — Но вам ещё далеко.

Я проснулась в холодном поту, когда за окном уже светало.

***

Утром я встала рано, приняла душ, оделась в строгий костюм — на всякий случай, если придётся идти в офис. Собрала волосы в пучок, накрасилась, надела туфли на каблуках.

В зеркале на меня смотрела идеальная сотрудница. Собранная, спокойная, готовая к любым вызовам.

Только в глазах — тень тех гор, которые я, кажется, теряла.

Я взяла ключи, сумку, телефон. На пороге остановилась, посмотрела на рюкзак с трекинговыми ботинками, который всё ещё стоял у двери.

— Я вернусь, — сказала я ему шёпотом. — Обязательно вернусь.

И вышла из квартиры, закрывая за собой дверь.

В лифте я достала телефон и увидела новое сообщение. От неизвестного номера.

«Доброе утро, Вероника. Напоминаю: совещание в 10. Не опаздывайте. Максим Туманов».

Он. Лично. Написал мне. В семь утра.

Я сжала телефон так, что побелели костяшки, и ответила:

«Буду вовремя».

***

В офисе я появилась за пятнадцать минут до начала. Приёмная на тридцать восьмом этаже встретила меня тишиной и запахом дорогого кофе. Леночка уже была на месте — сидела за столом, листала какой-то глянцевый журнал и смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

— Он ждёт? — спросила я.

— Да, — кивнула она. — Проходи.

Я постучала в дверь кабинета Туманова.

— Войдите.

Я открыла дверь и шагнула внутрь.

Он сидел за столом, как вчера, только сегодня был в чёрном костюме и при галстуке. Перед ним лежали документы, на экране ноутбука шла видеоконференция с кем-то, кто говорил по-немецки.

Туманов поднял голову, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? предвкушение? — прежде чем он снова стал бесстрастной маской.

— Садитесь, Лисицына, — сказал он. — Начинаем.

Я села на тот же стул, что и вчера, положила на колени блокнот и ручку. Сердце колотилось где-то в горле, но я держала лицо.

Он нажал кнопку на ноутбуке, и немецкая речь оборвалась.

— Вы приняли решение? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Я работаю над проектом.

Он кивнул, и мне показалось, или на его губах действительно мелькнула тень улыбки?

— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём.

Он подвинул ко мне стопку документов, и я склонилась над ними, чувствуя на себе его взгляд.

Вот так я и осталась. Не в горах, где мечтала быть. А здесь, в кабинете на тридцать восьмом этаже, под взглядом человека, который одним своим словом мог изменить всё.

Я выбрала работу.

Или мне показалось, что у меня был выбор?

Глава 3

Я вылетела из офиса, даже не попрощавшись с Семёнычем. Шагнула в серый, приторно-влажный воздух утра, который обещал дождь, и почувствовала, как на плечи опускается тяжёлое, липкое одеяло раздражения. Оно обволакивало, душило, заставляло сжимать челюсти так, что начинала ныть голова.

В руке я всё ещё сжимала телефон, на котором светился адрес Туманова. Навигатор проложил маршрут — час двенадцать минут по пробкам, если повезёт. Если не повезёт — полтора. Полтора часа моей жизни, которые я могла бы провести где угодно, только не в машине, тащась через полгорода к человеку, который даже не соизволил спуститься в офис.

Я села в машину, бросила папку с договором на пассажирское сиденье и с силой захлопнула дверь. В тишине салона звук показался оглушительным — как выстрел. Я перевела дыхание, завела двигатель и нажала на педаль газа сильнее, чем следовало. Машина дёрнулась, выбрасываясь с парковки, и я услышала, как сзади возмущённо засигналили.

— Идите вы все, — прошипела я, вливаясь в поток.

***

Сначала я включила музыку, чтобы заглушить внутренний голос, который уже начал закипать, как вода в закрытой кастрюле. Тяжёлые гитарные риффы, которые обычно помогали мне отключить голову и просто двигаться в такт, сегодня только подстёгивали раздражение. Ударные били по нервам, бас вибрировал в грудной клетке, и я чувствовала, как каждая нота въедается в мозг раскалённой иглой.

Я переключила на что-то более спокойное — джаз, расслабляющий, с ленивым саксофоном. Но саксофон через пять минут начал меня бесить своей расслабленностью. Как он смеет быть таким безмятежным, когда я тащусь в эту чёртову глушь, чтобы вручить договор человеку, который мог бы просто сказать своей секретарше: «Посмотри на второй полке»?

Я выключила музыку совсем.

Тишина в салоне оказалась ещё хуже. В ней слишком громко звучали мои мысли.

«Отвези договор домой. Лично».

Что это вообще значит? С каких пор генеральный директор крупнейшего холдинга принимает курьеров у себя дома? У него что, нет секретаря? Нет водителя? Нет человека, который может просто открыть ворота и забрать папку, даже не выходя из машины?

Нет, ему обязательно нужно, чтобы я тащилась за город. Чтобы я стояла в его прихожей и чувствовала себя идиоткой с этой дурацкой папкой.

Я представила эту сцену. Я звоню в дверь. Открывает, наверное, домработница или дворецкий — у таких людей обязательно есть дворецкий. Забирает папку, кивает, закрывает дверь. Всё. Я разворачиваюсь и еду обратно, потратив три часа жизни на то, что можно было решить одним телефонным звонком.

Или, может быть, он сам откроет?

Я тут же отбросила эту мысль. Туманов — человек, который не выходит к людям. Он появляется только на общих собраниях, только в конференц-залах, только когда ему нужно продемонстрировать власть. В быту он, наверное, вообще не показывается, как персонаж фильма ужасов, который страшнее, когда его не видно.

Но потом я вспомнила его взгляд. Тот самый, которым он окинул меня на совещании два года назад. Холодный, изучающий, как будто он видел меня насквозь — все мои страхи, все мои амбиции, все мои тайные мысли.

Я поёжилась, хотя в машине было тепло.

***

Пробки начались сразу за мостом. Я застряла в длинной веренице машин, которая ползла со скоростью пешехода, и чувствовала, как раздражение достигает критической точки. Пальцы барабанили по рулю, я смотрела на часы и мысленно прикидывала: если так пойдёт дальше, я потеряю ещё полчаса.

Полчаса. Тридцать минут. Тысяча восемьсот секунд моей жизни, которые я могла бы потратить на что угодно — на сборы, на сон, на то, чтобы просто посидеть на балконе с чашкой кофе и представить, как через два дня я иду по горной тропе, где нет машин, нет пробок, нет Тумановых с их дурацкими договорами.

Горы.

Я закрыла глаза на секунду, и перед внутренним взором встала картинка, которую я лелеяла последние месяцы. Хребет, покрытый снежными шапками. Тропа, вьющаяся между скалами. Ветер, который сбивает дыхание, но одновременно выдувает из головы всю городскую пыль. Тишина. Настоящая тишина, в которой слышно только своё сердце и хруст гравия под ногами.

Я представила, как стою на вершине, смотрю вниз, на долину, и чувствую, что я — маленькая точка в огромном мире, но эта точка имеет значение. Просто потому, что она здесь. Потому что она дошла.

Сзади засигналили. Я открыла глаза, нажала на газ и снова влилась в поток.

Горы подождут. Сначала Туманов.

***

Я начала репетировать речь, которую скажу ему, когда вручу договор. Я знала, что он, скорее всего, даже не выйдет, но всё равно прокручивала в голове варианты. На всякий случай. Чтобы быть готовой.

Первый вариант — саркастический.

«Максим Владимирович, вот ваш договор. Леночка не смогла его найти, потому что он лежал на второй полке. В папке с названием. Которую я подписала маркером. Крупными буквами. Вы не могли бы передать ей, что иногда полезно открывать шкаф и смотреть внутрь?»

Слишком дерзко. Слишком эмоционально. Туманов не тот человек, с которым можно позволить себе сарказм. Он уволит меня, даже не повысив голоса. Просто скажет: «Лисицына, вы свободны», и я буду собирать вещи под взглядами охранников.

Второй вариант — почтительный.

«Максим Владимирович, добрый день. Я привезла документы по «Иннотеху», которые вы просили. Если у вас есть какие-то дополнительные вопросы, я готова ответить. Хорошего дня».

Слишком раболепно. Слишком по-холопски. Я не лакей, чтобы кланяться и угодливо улыбаться. У меня высшее образование, три года стажа в этой компании, и я ни разу не допустила ошибки в документах. Я имею право на уважение.

Третий вариант — деловой.

«Максим Владимирович, вот запрошенные документы. Если потребуется что-то ещё, я на связи. Всего доброго».

Коротко. По делу. Без лишних эмоций. Профессионально.

Я остановилась на третьем. Коротко, по делу, и — уехать. Быстро. Пока он не придумал ещё какое-нибудь поручение.

***

Дорога за городом оказалась лучше, чем я ожидала. Широкое шоссе с идеальным асфальтом, разметка, которая не стёрлась за зиму, освещение, хотя солнце ещё не село. Вдоль дороги — аккуратно подстриженные деревья, за ними — поля, которые уже начали зеленеть.

Я ехала и чувствовала, как постепенно уходит городская суета. Машин становилось меньше, воздух — чище. Я открыла окно, и в салон ворвался запах хвои и влажной земли. Пахло весной, обновлением, чем-то таким, от чего на душе становилось легче.

Я почти расслабилась.

Почти.

Потом навигатор свернул меня с шоссе на узкую дорогу, которая уходила в лес, и я поняла, что подъезжаю. Вокруг выросли высокие заборы, за которыми угадывались дома. Не простые дома — усадьбы. С башнями, с мансардами, с коваными воротами, за которыми угадывались просторные участки.

Это был другой мир. Мир, в котором живут люди, не считающие деньги. Мир, где у каждого дома есть имя, а у каждого имени — история. Я чувствовала себя чужой здесь, в своей старой машине, в строгой блузке, с папкой договора на пассажирском сиденье.

Я была гостьей из другого измерения.

***

Забор Туманова появился внезапно. Навигатор сказал: «Вы прибыли в пункт назначения», и я подняла голову.

Ворота были огромными. Не просто забор с калиткой, а настоящее произведение кузнечного искусства — чёрный металл, изящные завитки, герб, который я не разглядела издалека. Ворота были закрыты, и я притормозила, не зная, что делать.

Потом сработал автоматический датчик. Ворота медленно, с лёгким гудением, начали открываться, пропуская меня внутрь. Как будто меня ждали. Как будую за мной наблюдали с того момента, как я выехала из города.

Я въехала на территорию, и ворота за моей спиной так же медленно закрылись.

***

Подъездная аллея была посыпана белым щебнем, который хрустел под колёсами с таким звуком, будто я ехала по сахарной глазури. Вдоль дороги — идеально подстриженные туи, за ними — лужайки с газоном, который казался зелёным бархатом. Ни одной травинки не торчало вверх, ни одного листика не лежало на дорожке.

Всё было слишком правильным. Слишком аккуратным. Слишком мёртвым.

Я припарковалась на гостевой стоянке рядом с двумя машинами — чёрным внедорожником и серебристым «мерседесом», который, судя по номеру, был не старше этого года. Моя машина, старая, пыльная, с налипшими на колёса остатками городской грязи, смотрелась здесь как попрошайка на балу.

Я выключила двигатель, взяла папку и вышла.

***

Дом возник передо мной, когда я обогнула поворот.

Я видела много красивых домов. На фотографиях в журналах, в фильмах, иногда — вживую, когда случайно заезжала в такие вот элитные посёлки. Но этот дом был другим.

Он был холодным.

Не в том смысле, что в нём не топили, а в том, что он излучал холод. Трёхэтажное здание из тёмного камня, с огромными панорамными окнами, которые отражали небо и деревья, делая дом почти невидимым на фоне леса. Плоская крыша, чёткие линии, минимум декора. Архитектура, которая кричала о вкусе, о деньгах, о власти — и молчала о чём-то другом.

О доме, в котором живут.

Здесь не было цветов на подоконниках, не было садовых фигурок, не было даже садовой мебели на веранде. Только камень, стекло и идеально подстриженные кусты.

Я стояла на подъездной дорожке, сжимая папку, и чувствовала себя так, будто пришла на экскурсию в музей. Или на похороны.

***

Я подошла к крыльцу. Ступени были выложены тёмным камнем, перила — из чёрного металла, без единого завитка. Всё прямо, строго, функционально.

Я уже собиралась позвонить в домофон, когда из тени у входа выступила фигура.

Я вздрогнула.

Охранник. Огромный, как шкаф, в чёрном костюме, с наушником в ухе и лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Он появился так тихо, что я не услышала ни шага.

— Проходите в дом, — сказал он голосом, который, казалось, исходил не из человеческого горла, а из динамика.

— Я… — начала я, но он уже махнул рукой в сторону двери, давая понять, что возражения не принимаются.

Я кивнула и шагнула к двери. Она была открыта.

***

Внутри было тихо. Не та тишина, которая бывает в пустых квартирах, когда слышно, как капает вода из крана, а какая-то особенная, вакуумная. Как будто из этого помещения выкачали весь воздух вместе со звуками.

Я вошла в холл и остановилась.

Потолок уходил вверх на два этажа, и оттуда, с высоты, свисала огромная люстра из хрусталя и металла — не классическая, с подвесками, а какая-то авангардная конструкция, которая больше походила на космический корабль, чем на источник света.

Пол был из тёмного дерева, натёртого до зеркального блеска. На стенах — картины в строгих рамах. Я не разбиралась в искусстве, но даже мне было понятно: это не рыночные подделки. Оригиналы. Дорогие. Холодные.

В холле не было мебели. Только пара кресел у окна, такое же строгое, без подушек и пледов, и стеклянный столик, на котором лежала одна-единственная книга в кожаном переплёте.

Я почувствовала себя неуютно. Не потому, что дом был страшным или пугающим. А потому, что в нём не было жизни. Ни одной личной вещи. Ни одной детали, которая сказала бы: здесь живёт человек. Со своими привычками, слабостями, странностями.

Это был дом-робот. Идеальный, функциональный, мёртвый.

***

— Максим Владимирович! — позвала я, и мой голос прозвучал глухо, как в подвале.

Тишина.

Я переступила с ноги на ногу. Туфли на каблуках оставили на блестящем полу два чётких следа, и я на секунду испугалась, что их будет видно. Потом одёрнула себя: я здесь по приглашению, я не воровка, чтобы бояться оставить следы.

— Максим Владимирович! — повторила я громче.

Ничего.

Я прошла вперёд, заглядывая в соседние комнаты. Гостиная. Столовая. Библиотека? Комната с огромными стеллажами от пола до потолка, заставленными книгами, но без единого кресла, в котором можно было бы сесть и почитать.

Везде было пусто. Чисто. Стерильно.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от странного ощущения, что за мной наблюдают. Я оглянулась. В холле никого. Только моё отражение в зеркальном полу, которое смотрело на меня снизу, как из-под воды.

— Ну вот, ищи его теперь, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как раздражение снова поднимается из глубины.

Я прошла в коридор, который уводил куда-то вглубь дома. Стены здесь были из светлого камня, на них — чёрно-белые фотографии. Города. Архитектура. Ни одного человеческого лица.

И тут я услышала звук.

Сверху.

Шаги.

Я замерла, подняла голову. В конце коридора была лестница — широкая, с коваными перилами, уходящая наверх. Шаги становились ближе. Тяжёлые. Уверенные. Такие, которые не спрашивают разрешения.

Я не знала, почему я не двинулась с места. Почему я стояла, как вкопанная, сжимая папку, и ждала. Может быть, потому что в этом доме, в этой тишине, в этом вакууме любое движение казалось лишним. Может быть, потому что я чувствовала — то, что сейчас произойдёт, изменит что-то. Не знаю что. Но что-то.

Он появился на лестнице, и я перестала дышать.

***

Туманов спускался медленно, и у меня было время разглядеть каждую деталь.

Он был не в костюме. Не в рубашке, даже не в футболке. Он был в полотенце.

Белом, пушистом, низко сидящем на бёдрах. Всё остальное — влажная кожа, на которой блестели капли воды, рельефные мышцы, которые хотелось рассматривать, как скульптуру, тёмные волосы, ещё мокрые после душа.

Я смотрела, как капли стекают с его плеч на грудь, с груди на живот, рассечённый кубиками пресса, и чувствовала, как внутри меня происходит что-то, чему я не давала названия. Горло пересохло. В груди стало тесно. Сердце билось где-то в ушах, глухо и тяжело.

Он не смотрел на меня. Или делал вид, что не смотрит. Его взгляд был направлен куда-то в сторону, на окно, на картину, на что угодно, только не на меня. Но я чувствовала его внимание. Как будто он видел меня всей своей кожей, каждой каплей воды, которая ещё не высохла.

Он спустился на последнюю ступеньку и остановился.

Я стояла в трёх метрах от него, и этот трёхметровый коридор казался мне пропастью. Я смотрела на его руки — сильные, с чёткими венами, на пальцы, которые держали край полотенца, и думала о том, что эти пальцы делали сегодня утром. Мыли голову. Нажимали на кнопки кофемашины. Листали документы, которые я привезла.

— Лисицына, может, уже перестанете топтаться и войдёте? — спросил он, и его голос прозвучал хрипловато, как будто он только что проснулся.

Я моргнула. Реальность вернулась с такой силой, что у меня закружилась голова.

— Хм… — Я прочистила горло, но голос всё равно прозвучал сипло. — Здравствуйте! Да, конечно.

Я сделала шаг вперёд. Потом другой. Ноги слушались плохо, как будто я слишком долго сидела в неудобной позе.

— Я… это… документы привезла, — выпалила я и протянула папку, как щит.

Он взял её. Его пальцы коснулись моих на секунду, и по коже пробежал разряд. Я отдёрнула руку, может быть, слишком резко, потому что он поднял бровь.

— Боитесь? — спросил он.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

Он улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую я видела у него на совещаниях, а какой-то другой. Более живой. Более… опасной.

— Зря, — сказал он. — Иногда бояться полезно.

Он развернулся и пошёл вглубь дома, бросив через плечо:

— Пойдём на кухню. Я просмотрю документы. А вы сделаете кофе.

Я стояла и смотрела ему в спину. Широкую, с идеальными пропорциями, с каплями воды, которые я так хотела собрать языком. Потом сделала глубокий вдох и пошла следом.

***

Кухня оказалась такой же стерильной, как и всё остальное в этом доме. Белоснежные шкафы без ручек, столешница из чёрного камня, барная стойка с высокими стульями. Встроенная техника, которая выглядела так, будто её никогда не использовали. Ни одной тарелки в сушке, ни одной баночки со специями, ни одной кружки с трещинкой, которая была бы «любимой».

Я чувствовала себя так, будто нахожусь в выставочном образце. Всё красиво, всё функционально, но никто здесь не живёт.

— Кофемашина там, — кивнул Туманов в сторону встроенного шкафа, который при ближайшем рассмотрении оказался техникой.

Он сел за барную стойку, положил папку перед собой и начал просматривать документы. Я подошла к кофемашине и принялась изучать панель управления.

Модель была дорогой, профессиональной. Я таких вживую не видела, только в журналах. Кнопок было столько, что я растерялась.

— Я не… — начала я.

— Чёрный. Без сахара, — сказал он, не поднимая головы.

Я промолчала. Нашла кнопку включения, подождала, пока машина нагреется, и начала экспериментировать. Первая чашка получилась слишком слабой. Я вылила, сделала вторую — покрепче. Пока возилась с кофе, краем глаза наблюдала за Тумановым.

Он сидел расслабленно, откинувшись на стул, и листал договор. Полотенце всё ещё было на нём, и я ловила себя на том, что смотрю на то, как капли воды высыхают на его коже. На плечах уже не блестели, а на груди ещё оставались. И на животе.